Dance of the night

Дождь барабанил по стеклам особняка, выбивая нервную, рваную дробь. В камине догорали последние угли, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Лололошка сидел в кресле, поджав ноги, и безучастно смотрел на огонь камина. Сегодня день не задался. Не из-за сорванных планов или других, не очень приятных причин. Причина была куда прозаичнее и страшнее. Джон не появлялся уже третий день. Сначала Ло списывал это на обычную «охоту» - друг частенько уходил в лес, проверяя силки или просто гуляя в тишине, чтобы отдохнуть от вечного шума их разношерстной компании. Но на вторые сутки, когда он не смог выйти с Джоном на связь, в груди у него поселился холодный, липкий страх. А на третью ночь Джон вернулся сам. Дверь не скрипнула - она с грохотом ударилась о стену, впуская в дом порыв ледяного ветра и потоки воды. Лололошка подскочил на месте. На пороге, пошатываясь, стоял Джон. Его темные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас будто потускнели и облепили бледное лицо грязными сосульками. Одежда была разорвана, а на шее, чуть ниже воротника некогда белой рубашки, расплывалось алое пятно. - Джон! - Ло бросился к другу, подхватывая его под руку. Тело Джона было неестественно холодным, словно он не под дождем бродил, а провел пару часов зимой где-то в деревне, что находилась в глубинке Сибири. - Что случилось? На тебе лица нет! Тебе нужен лекарь? Джон поднял голову. Его глаза, обычно серо-голубые и спокойные, сейчас горели неестественным, болезненным блеском. Зрачки то сужались в точки, то расширялись, заполняя почти всю радужку. Он дышал тяжело, с присвистом, и Лололошка с ужасом заметил, что губы Джона потрескались, а на нижней - запеклась темная, почти черная в свете догорающего камина, кровь. - Нет, - голос Джона был хриплым, надтреснутым. Он попытался отстраниться, но ноги его не держали. - Не трогай... меня. Уйди, Лололошка. В этом «Лололошка» было столько боли и отчаяния, что Ло замер. Джон никогда не называл его полным именем, если не происходило чего-то действительно серьезного. - Рассказывай, - твердо потребовал Лололошка, игнорируя мольбу. Он перекинул руку Джона через свое плечо и практически волоком потащил его к камину, чтобы хотя бы немного отогреть потеряшку. - Я никуда не уйду. Он усадил сопротивляющегося друга в кресло. Джон весь сжался, отвернув лицо к стене, словно боялся, что Ло увидит что-то запретное. Лололошка присел рядом на корточки и попытался осторожно отвести воротник рубашки, чтобы оценить рану на шее. - Не смотри! - Джон дернулся как от удара, перехватив его запястье. Хватка была стальной. Нечеловеческой. Тонкие пальцы сомкнулись на руке Ло так, что захрустели кости. Лололошка вскрикнул от неожиданности и боли. Джон тут же отдернул руку, словно обжегшись. Его лицо исказилось гримасой ужаса и отвращения к самому себе. - Прости... Прости, я не хотел, - зашептал он, сжимаясь в кресле еще сильнее. - Тебе правда лучше уйти. Оставь меня здесь. Запри дверь. И не впускай... никого... пока я сам не выйду. И тут Лололошка увидел. Когда Джон говорил, его верхняя губа чуть приподнялась, обнажая десны. Клыки - те самые клыки, которые он видел тысячу раз, когда Джон смеялся над его тупыми шутками или улыбался своим мыслям, - изменились. Они стали острее и заметно длиннее. Это не было иллюзией или игрой света. Вампир. Настоящий, мать его, вампир. В голове у Лололошки вихрем пронеслись кадры из их последних приключений. Странное поведение Джона в том проклятом мире. Нежелание заходить в старую церковь "Мне там... не по себе, Ло, понимаешь?". Шрам на предплечье, который он упорно прятал, говоря, что его поцарапала дикая кошка. - Этого не может быть, - прошептал Лололошка, падая на пол. В его голосе не было страха перед монстром. Был лишь шок и острое, жалящее чувство предательства. - Как давно? Джон молчал, закрыв лицо ладонями. Плечи его вздрагивали. - Как давно ты знаешь?! - повысил голос Лололошка. Он сам не заметил, как вскочил на ноги. - Два месяца, - глухо ответил Джон, не отнимая рук. - В ту ночь, когда мы разделились в катакомбах. Помнишь? Тот выброс непонятной энергии... Я не успел увернуться. Меня задело рикошетом от заклинания, которое читал тот культист. И потом... существо, охранявшее алтарь. Оно укусило меня. Я думал, что смогу справиться. Думал, это пройдет. Или что я умру. Два месяца. Целых два месяца Джон жил с этим один. Скрывал голод, боль, превращение. А он, его лучший друг, ничего не замечал, поглощенный погоней за приключениями и другими делами. Обида и страх боролись в душе Ло. Обида побеждала. - Ты идиот, Джон, - тихо сказал Лололошка. - Ты полный, абсолютный идиот. Ты должен был сказать мне сразу. Он снова шагнул к креслу и, преодолевая слабое сопротивление, опустился на колени, заглядывая в лицо друга. Джон наконец убрал руки. Его глаза блестели от слез, которые смешивались с дождевой водой на щеках. Это были все те же глаза его Джона - уставшие, напуганные, но не утратившие той самой внутренней доброты, которую Ло так ценил. Даже сквозь болезненный блеск и вампирскую жажду она пробивалась. - Я боялся, что ты возненавидишь меня, - признался Джон. - Что вы все... испугаетесь. - Мы…, - твердо произнес Лололошка, и в его голосе впервые за вечер зазвучали знакомые, уверенные нотки. - Мы не бросаем своих. И ты - «свой», дубина. Даже с клыками. Даже если будешь пить кровь. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Он сжал ледяную ладонь Джона в своих руках, согревая ее. Джон вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, его пальцы робко, почти невесомо сомкнулись в ответ. - Мне нужно... питаться, - выдохнул он, и голос его дрогнул от стыда. - Я держался из последних сил. Звериная кровь больше не помогает. Если я не поем человеческой... хотя бы немного... я сорвусь. Я могу навредить. Лололошка замолчал, переваривая информацию. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь дождем за окном и потрескиванием остывающих углей. Он смотрел на их переплетенные пальцы. Рука Джона была мертвенно-бледной на фоне его собственной, живой и теплой. Решение пришло в голову мгновенно. Безумное, опасное, но единственно верное. - Тогда пей, - сказал Ло, оттягивая ворот своей толстовки и обнажая шею. - Пей мою. Джон отшатнулся, как от пощечины. Его глаза расширились, и в их глубине на мгновение вспыхнуло что-то темное, голодное и звериное. - Ты сошел с ума?! - прошипел он. - Я не стану. Это исключено! - У тебя нет выбора, - спокойно возразил Лололошка, хотя сердце его колотилось где-то в горле. - Ты не навредишь мне. Я знаю. Ты сильный. Ты сможешь остановиться. А я... я не дам тебе умереть. Слышишь? Я запрещаю тебе умирать, Джон. Он говорил с той непоколебимой, почти детской уверенностью, которая всегда была его суперсилой. И Джон сломался. Сопротивляться голоду и этому искреннему порыву одновременно было выше его сил. - Обещай, - голос Джона стал низким, вибрирующим будто чужим, - обещай, что если я не смогу остановиться, ты ударишь меня. Вонзишь вот это, - он дрожащей рукой вытащил из-за пояса серебряный кинжал, видимо, заготовленный для самого крайнего случая, и вложил его в руку Ло, - прямо мне в сердце. Лололошка взвесил кинжал в ладони. Холодный металл. Серебро. Все продумал, дурак. - Обещаю, - соврал он, откладывая кинжал на столик, подальше от них обоих. Джон медленно, словно в трансе, приблизился. Ло чувствовал его холодное дыхание на своей коже. Оно пахло дождем, лесом и какой-то древней, дикой тоской. Когда острые клыки коснулись шеи, Лололошка инстинктивно зажмурился и вцепился в подлокотник кресла. Укол боли был острым, но коротким. А затем пришло странное, тягучее онемение, которое волнами расходилось от места укуса по всему телу. Это было не больно. Скорее, непривычно. Как будто энергия медленно, по капле, покидала его, но вместе с ней уходило и напряжение. Лололошка чувствовал, как напряжено тело Джона, как тот дрожит, пытаясь контролировать древний инстинкт. Он чувствовал, с какой отчаянной осторожностью Джон пьет, боясь причинить лишнюю боль. Это было самое странное и пугающе-интимное переживание в его жизни. Он отдавал часть себя, чтобы спасти друга. И в этот момент границы между ними, казалось, стирались. Когда Джон отстранился, его лицо уже не было мертвенно-бледным. На щеках проступил слабый румянец, а в глазах исчезло затравленное выражение. Он выглядел живым. Он выглядел собой. По подбородку Джона стекала тонкая алая струйка. Рукавом своей рубашки он нежно, почти благоговейно, вытер кровь с шеи Лололошки. Глаза их встретились. - Прости, - одними губами произнес Джон. Лололошка, чувствуя легкое головокружение, но невероятное облегчение, улыбнулся своей фирменной, немного глуповатой, но самой искренней улыбкой. - Вот и попил чайку, - пошутил он, нарушая гнетущую атмосферу. - Теперь ты мне должен ужин. С кровью, ахахах... Прости, шутка вышла так себе. Джон не засмеялся. Он просто смотрел на него с выражением бесконечной благодарности и чего-то еще, более глубокого и пугающего, чему Лололошка пока не мог подобрать название. Он наклонился и прислонился лбом ко лбу друга, закрыв глаза. - Спасибо, - выдохнул он. - Я твой должник. Навечно. Дождь за окном наконец стих. В комнате стало теплее, и угли в камине вспыхнули с новой силой, словно сама стихия отзывалась на восстановленное равновесие. Лололошка положил руку на затылок Джона, запуская пальцы в его все еще влажные волосы. Впервые за три дня он чувствовал, что все будет хорошо. Он еще не знал, что "хорошо" - понятие растяжимое. И что их главные испытания только начинаются.