Предельная эластичность

Виктория Летушко защитила кандидатскую в двадцать семь лет. Это был факт, которым она никогда не хвасталась вслух, но который каким-то образом всегда всплывал в разговоре — встроенный в структуру любой академической биографии, как сноска, которую невозможно не заметить. Ей было двадцать восемь, когда она пришла на кафедру теоретической экономики в качестве приглашённого преподавателя. Контракт на год. Курс микроэкономики для второго курса бакалавриата. Кабинет 1030, соседний с кабинетом доцента Елены Викторовны Таровик. Это было важно. Это было, как она потом поймёт, принципиально важно. Первый раз Виктория увидела Таровик в сентябре, в коридоре, в семь пятьдесят пять утра. Елена шла так, будто коридор был построен специально для неё — каблуки ударяли в пол с точностью метронома, бордовый пиджак был застёгнут на все пуговицы, в руке — стакан кофе без крышки, который не расплёскивался. Это нарушало законы физики. Виктория смотрела и не понимала, как именно это возможно. — Вертушко? — сказала Таровик, не замедляясь. — Летушко, — поправила Виктория автоматически. — Виктория. — Знаю. — Таровик наконец остановилась, повернулась. У неё были тёмные глаза и выражение лица человека, у которого всегда есть мнение, но не всегда есть желание его озвучивать. — Ваш семинар по микре в среду пересекается с моим окном для консультаций. Студенты будут путаться и приходить ко мне. — Я... сожалею? — Не надо сожалеть. Просто повесьте расписание на дверь. — Пауза. — Крупным шрифтом. И ушла. Виктория стояла в коридоре с ноутбуком в обнимку и думала, что следующие двенадцать месяцев будут очень длинными. Она ошибалась. Они были короткими. Плотными, как учебник Вэриана в мягкой обложке, и такими же беспощадными к читателю.

***

К октябрю Виктория знала следующее: Таровик приходила раньше всех и уходила позже всех. Воронцова пила кофе без сахара и без молока, и это, по мнению Виктории, многое объясняло. Таровик читала лекции без конспекта — просто стояла перед аудиторией и говорила, и студенты записывали, потому что каждое слово было на своём месте, как в хорошо составленной модели общего равновесия. Виктория этого не умела. Она пользовалась слайдами. Подробными слайдами, с формулами, с примечаниями, с цветовой кодировкой по темам. Однажды Таровик прошла мимо открытой аудитории, остановилась в дверях на три секунды, посмотрела на экран и сказала: — Слишком много текста на слайде. — Это структурная подача материала, — сказала Виктория. — Это страх тишины, — сказала Елена и пошла дальше. Виктория потратила следующие два часа на переделку презентации и ненавидела себя за это всем сердцем.

***

Запах она почувствовала в середине ноября. Это был вторник, половина седьмого вечера, аудитория 412 — большая поточная, на сто двадцать мест, сейчас пустая. Виктория осталась после пар: хотела разобрать ошибки в контрольных в тишине, пока не приехал метро-час-пик. Она сидела за кафедрой с красной ручкой и стопкой распечаток, когда открылась дверь. Таровик. Она тоже явно не ожидала здесь никого застать — на долю секунды что-то мелькнуло в её лице, прежде чем вернулось обычное выражение. Она вошла, поставила сумку на первый ряд, достала ноутбук. — Я думала, аудитория свободна, — сказала она. Не извиняясь, просто констатируя. — Я ухожу через полчаса, — сказала Виктория. — Не надо уходить. Они работали в тишине. Виктория проверяла контрольные. Таровик что-то печатала — судя по скорости, либо статью, либо гневное письмо в деканат, других вариантов Летушко не рассматривала. Виктория почувствовала это раньше, чем осознала. Что-то тёплое, острое, как будто кто-то открыл окно в октябре и впустил запах мокрой листвы и озона — но нет, окна были закрыты, на улице был ноябрь, и это был не запах улицы. Это был запах альфы. Запах Таровик. Виктория уставилась в контрольную работу студента Петрова, который перепутал эффект замещения и эффект дохода, и изо всех сил думала о теореме Слуцкого. Это помогало. Немного. — Летушко. Голос Елены был ровным. Виктория подняла глаза. — Вы побледнели. — Я в порядке. — Вы не в порядке. — Таровик смотрела на неё с тем же выражением, с которым, по всей видимости, смотрела на неверно построенные эконометрические модели: без осуждения, но с полным пониманием, где именно ошибка. — У вас презентация. — Что? — У вас презентация. — Пауза. — Омеги в состоянии преднагрева не должны находиться в закрытых помещениях с альфами без согласования с отделом кадров. Это пункт четырнадцать регламента. Виктория медленно положила красную ручку на стол. — Елена Викторовна, — сказала она максимально спокойным голосом, — я не нахожусь ни в каком состоянии преднагрева. — Вы покраснели за последние сорок секунд. — Это от кафедральной батареи. Здесь всегда жарко. — Здесь восемнадцать градусов. — Таровик встала. Это было ошибкой — она стала ближе, а значит, запах стал сильнее, и Виктория мысленно произнесла всё, что думает об эффекте замещения, теореме Слуцкого и отделе кадров — Виктория Романовна. Имя в её устах звучало иначе, чем Виктория привыкла. Не официально. Не дистанцированно. Как будто Елена произносила его впервые и проверяла, правильно ли оно звучит. — Я знаю о вашем статусе, — сказала Таровик. — Вы не обязаны были скрывать. На кафедре нет предубеждений. — Я не скрывала, — сказала Виктория. — Я просто... не считала это релевантным. — Для рабочего регламента — релевантно. — А для всего остального? Тишина. Таровик стояла в трёх метрах от неё, в пустой аудитории на сто двадцать мест, и смотрела на неё так, будто решала задачу, в которой все переменные известны, но решение всё равно неожиданное. Батареи гудели. Где-то в коридоре хлопнула дверь. — Для всего остального, — сказала Елена наконец, — это значительно более сложный вопрос. Она вернулась к своему ноутбуку. Села. Начала печатать — чуть медленнее, чем раньше. Виктория посмотрела на контрольную Петрова, который не знал теорему Слуцкого, и поставила ему четвёрку. Просто потому что сочувствовала: иногда ты всё делаешь правильно, строишь модель по всем правилам, а переменная всё равно ведёт себя не так, как предсказывала теория. Ненаблюдаемая переменная. Классика. Они работали в тишине ещё час. Таровик ушла первой — собрала ноутбук, накинула пальто, остановилась в дверях. — Ваши слайды на среду, — сказала она. — Пришлите мне до завтра. — Зачем? — Посмотрю. — Пауза, почти незаметная. — Если хотите. Виктория хотела. Это было унизительно и совершенно неизбежно, как большинство равновесных состояний в экономике. — Хорошо, — сказала она. Таровик кивнула и вышла. Виктория сидела в пустой аудитории ещё десять минут, смотрела на закрытую дверь и думала, что следующие восемь месяцев будут очень, очень длинными. На этот раз она была права.