Встреча с Нагайной

Он брёл по лесу уже который день. Тонкие стволы свечками вздымались в небо, гибкие прутья цеплялись за одежду, дёргали вниз. Каждый неуверенный шаг грозил падением. Трава, кустарник, бурелом, корни деревьев — всё было против него. Он шёл днём и падал замертво ночью, прямо там, где глаза отказывались видеть что-либо во тьме.  В короткие минуты сна ему грезилась зеленоглазая женщина, слышался плач ребенка. А потом ослепительная вспышка — и тьма.  Каждое утро было похоже на следующее и предыдущее. Иногда он тайком воровал еду у людей — дровосеков, крестьян, но никогда ни с кем не разговаривал. У людей было оружие: топоры, ножи, ружья — он чуял запах железа. Его могли застрелить, как вора. Или поймать, как дикого зверя.  Он боялся засыпать, потому гнал себя до изнеможения. Боялся, что снова попадёт туда, где не было ничего. Вернее, туда, где находилось Ничто. Стоило на минуту отпустить контроль над разумом, вокруг начинал клубиться туман, голову заполняли эоны шепчущих голосов. Он рычал, надеясь, что гулкое эхо прогонит голоса. Но они возвращались. Только хриплое дыхание загнанного до полусмерти тела да натужный сип «ju lutem» изредка пробивался сквозь гул. Он не знал здешнего языка, но тело знало.  Вначале тело пыталось звать на помощь. Он быстро прекращал эти попытки. Стискивая зубы до боли в дёснах, он знал, что должен идти вперед.  Шаг за шагом, глядя вниз, он видел стоптанные кожаные ботинки, полосатые штаны в грязи до колен. Помнил, что падал много раз, но поднимался, чтобы идти дальше.  Однажды, в самом начале пути, он остановился напиться у лесной лужи, но прежде взглянул на свое отражение. Это лицо было ему незнакомо: тёмные глаза под густыми чёрными бровями, ввалившиеся щёки. Абсолютно чужое лицо. Чёрные волосы постоянно падали на лоб, и он вынужден был раздражённо отводить их назад. Кажется, когда-то на голове у него была намотана красная тряпка, потерявшаяся почти сразу, без неё тело ощущало себя голым. Руки всё время тянулись вверх — поправить пропавший кусок ткани, но только дёргали отросшие волосы.  После ужаса небытия, что ему пришлось пережить, власть над этим телом казалась необходимой. Он мог поднять руку, чтобы почесать отрастающую бороду, мог зачерпнуть ладонью воду из лесного ручья. Ледяная вода, от которой сводило челюсти, была счастьем. Изредка он позволял телу это счастье. Когда его уводило в сторону от головокружения, он останавливался и выискивал глазами что-нибудь съедобное: листья, ягоды, корни растений. Не живое, не кровь.  Он не знал, что делает здесь, в чаще леса, и иногда это раздражало. Но потом в голове снова усиливался звук — невыносимый скрежещущий гул, пронзающий черепную коробку. Гул становился терпимым только тогда, когда он шёл в определённом направлении.  Неодолимая сила влекла его вперёд, наказывая за каждое проявление слабости, за минуты промедления… Он шёл и ядовито усмехался про себя: та сила, что вела его неизвестно куда, просчиталась. Пока он шёл в нужном направлении, он мог думать. Он использовал свои возможности, чтобы пытаться вспоминать.  В какой-то момент он с ужасом осознал, что не представляет, чего ищет. Но тут же успокоил себя: это не важно. Найдя искомое, он сразу поймёт. Он не знал, откуда взялся и каким образом подчинил чужое тело, помнил только, что однажды выбрал этого молодого сильного мужчину так же привычно, как раньше выбирал одну из висящих в шкафу мантий.  Сначала он тащился по лесу, не давая телу воды и еды до тех пор, пока первый раз не упал в обморок. Очнувшись, он позволил телу ползти на запах воды, а потом вдоволь напиться из лесной речушки. Выкопать у воды пару корней, и тщательно отмыв, жевать их, заедая какими-то ягодами.  Промедление раздражало. Но если тело исчерпает себя раньше, чем он достигнет цели, придётся вернуться обратно — в страшное шепчущее Ничто, где он стремился слиться с остальными Тенями и в то же время до ужаса боялся этого. Потерять себя, перестать существовать… Засыпая в очередной раз, он снова увидел над собой лицо женщины, самое прекрасное, какое только мог вообразить, услышал её нежный голос. Потом глаза женщины закрылись, и она унеслась прочь, а его рот взорвался в оглушительном крике: «ммааа…».  Очнувшись, судорожно вдыхая запах влажной земли, он попытался сосредоточить взгляд на мелкой живности, что деловито сновала вокруг. По чёрным от грязи когтистым пальцам, вцепившимся в мох, ползла зелёная гусеница. Колонна муравьёв тонкой ниткой стекала по стволу дерева, исчезая в пене изумрудного мха. Красный жучок с черными пятнышками тыкался в полусгнивший кусок дерева, отбегал немного и снова возвращался, не понимая, как преодолеть препятствие.  Прямо над ним паук сплёл за ночь паутину между двумя острыми стеблями сухой травы. Невидимые птицы переговаривались наверху тонкими голосами. Он ощущал себя здесь чужим.  Неведомая сила вновь заставила его подняться, разъезжаясь ногами по влажной траве, и брести дальше, ориентируясь только на чутьё и страх.  Однажды ночью, после многих дней пути, он не смог заснуть — треск в голове не давал покоя. Он полз наощупь, не обращая внимания на кровоточащие колени. Он чувствовал: цель близко.  Когда взошло солнце, он оказался перед пещерой. Вход зарос кустарником и высокой травой, но провал в склоне холма безошибочно манил его своей тьмой.  На четвереньках, так быстро, как только позволяли заплетающиеся ноги, он бросился через кустарник, поводя носом, словно пёс.  У самого входа он наткнулся на странный торчащий камень, обросший мхом и залепленный грязью. Камни не растут из земли, подобно деревьям. Ломая ногти, он принялся очищать пористую поверхность, источенную временем. Сверху вниз, от закруглённой конусовидной макушки до четырехугольного постамента. Нетерпение заставило его забыть об осторожности. Рыча, словно дикий зверь, он царапал каменную твердь, негодуя на засохшую грязь, которая не хотела поддаваться. Постепенно камень обретал форму под его пальцами.  Это была статуя, невысокая, ростом ему по пояс. Похоже, очень древняя. Черты узкого лица под высоким головным убором стали неразличимы, но два полушария на торсе спереди не оставляли сомнений. Женщина сидела на каменном основании, сложив перед собой руки, словно оберегала что-то, находящееся внутри.  Он смотрел на очищенную статую, ожидая знака, что делать дальше. Тёмный камень казался мёртвым — и был мёртвым, храня внутри себя тишину. Он не обратил внимания, что все звуки снаружи тоже исчезли.  «Ну, давай, — зарычал он мысленно, — Сделай хоть что-то! Зачем я тебя искал?» Тишина не испугалась его безмолвного рыка. Она продолжала всё также быть. Он смотрел во все глаза на грубый пористый камень, боясь пропустить блик, движение — хоть что-то. Бесполезно.  В глазах потемнело, и он распластался по земле. Мозг затопила обжигающая ненависть ко всему сущему, которое может жить, не нуждаясь в нём. А он здесь, в чужом теле, потерянный и лишенный памяти, скоро умрёт совсем, без надежды когда-нибудь вернуться. «Зря, зря, всё зря… зря-зря-зря-зря…» — стучало внутри, ускоряясь.  Невероятным усилием заставив подняться изношенное тело, доживающее последние минуты, он стал в безумии рыть руками землю вокруг, набирать полные ладони жирной грязи, вместе с копошащимися червями, и замазывать равнодушный лик идола, воя от предчувствия раздирающей душу боли: «Нет-нет-нет… Тварь, сука, мерзкая рыжая сука…». Он осквернял бледную кожу в едва заметных крапинках веснушек, отливающие лесной зеленью очи. Но поверх грязи поступало другое лицо, внушающее ужас: грубые черты, косящие в разные стороны глаза…. Потом — третье. Он застонал, когда лица стали сменять друг друга с немыслимой скоростью, но не прекратил своего занятия, старался только не смотреть больше туда, где находилась голова камня.  Гул в голове то усиливался, то затихал, в определённом ритме, напоминая о Великом шепчущем Ничто. Он панически боялся вернуться туда вновь. Это будет конец всему. Пусть тварь из камня, насылающая на него морок, прекратит.  Он зачерпнул землю двумя горстями и швырнул на колени статуи, внезапно прикипев глазами к животу, больше не скрытому сложенными руками. Там, прямо изнутри камня, проступала грубо вырезанная спираль, уходящая воронкой во впадину пупка.  Он мог бы поклясться, что такого не бывает.  Вероятно в предсмертной агонии его мозг проецирует видения. Что ж, пусть каменная тварь насладится последними минутами его ненависти. Собрав во рту остатки слюны, он плюнул прямо в единственное оставшееся чистым пятно, бросив следом вырванный с корнями пучок жухлой травы, и остановился, оглядывая дело своих рук.  Бесполезная каменная баба была вся изуродована, облеплена землей. Ошмётки грязи с палыми листьями и извивающимися червями отваливались обратно, словно куски сгнившей плоти с разлагающегося трупа. Теперь он был доволен.  Тело затрясло, от слабости или облегчения. Время заканчивалось, но он не чувствовал готовности умереть. Земля под ногами тоже начала содрогаться, он упал на колени, лицом вниз. Рот сам собой открылся, и непривычные звуки неизвестного языка стали складываться в слова, которые он узнавал только после того, как они были произнесены: Мать Живой Природы,  Питание Жизни.  Когда Жизнь покидает нас,  Мы находим убежище в Тебе.  Всё, что Ты отдаёшь,  Возвращается в Твоё Лоно.  Без Тебя ничто не может быть или расти.  Ты — Богиня, и к Твоей силе я взываю.  Даруй мне то, о чём прошу. И я отдам Тебе, Богиня, Свою благодарность И всё, чего пожелаешь.  С каждым произнесённым словом его суть, рассеянная в Космосе с пылью звёзд, собиралась к центру естества. Он знал, что получит ответ… Но спустя время ничего не поменялось. Дрожь продолжала сотрясать землю, словно там, внутри, ворочалось нечто, готовое родиться. Он поднял голову, вновь вглядываясь в статую. Неужели опять ничего не произойдет? Спираль на животе Богини вращалась, затягивая внутрь подобно водовороту. Быстрее и быстрее. Он вцепился изо всех сил в торчащий из земли камень, попавший под руку, чтоб не быть поглощённым Её могуществом. Вращение ускорилось. Он страстно желал оторвать взгляд, но не мог.  Внезапно тело сжалось, скручивая внутренности невыносимо тугим узлом. А потом спираль взорвалась, осыпая его брызгами света даже сквозь зажмуренные веки… Когда он наконец осмелился глянуть, подножие статуи обвивали толстые серые кольца. Он удивился, как раньше не заметил такое странное украшение. Кольцо развернулось, и голова гигантской змеи поднялась, что-то прошипев.  Вначале он замер, испугавшись. Змея тоже не двигалась. Серебро чешуи переливалось лёгкой рябью её дыхания. Или, может, от голода и недосыпа у него отказывало зрение? Он не собирался больше молить, понимая — бесполезно, внутренне смиряясь с неизбежным.  Змея заскользила к нему, открыв пасть. Чтобы не видеть гигантских клыков, готовых впиться в тело, он опрокинулся спиной в грязь, пытаясь разглядеть что-то в бездонном небе. Кроны высоких деревьев заслоняли солнце. Это ещё не конец. Придёт время, и он вернётся, чтобы воссиять во всём могуществе славы. Неудача не способна поколебать его решимость.  С тихим шуршанием змеиная чешуя тёрлась о его тело. Он ждал, когда кольца сомкнутся, ломая рёбра, но боли не последовало. Чужая суть медленно вползала в его разум, прорастая, пуская корни. Он прислушался, хотя это противоречило инстинктам — выкорчевать, избавиться от чужака.  В мгновение, когда взгляд его упал на змею, та исчезла. Обнажённая женщина с чёрными волосами и кожей ослепительно белой, как самая прекрасная лилия в Эдемском саду, покачивалась на его бёдрах. На ярких губах застыла торжествующая улыбка, как обещание. В голове осталась лишь одна мысль: Vajza e djallit, сколько же невинных душ она совратила?  Он рассматривал её тело с жадностью, словно подарок в блестящей упаковке, предвкушая, когда раскроет его. Слюна скопилась во рту, пальцы сами потянулись, чтобы коснуться крошечных тёмных сосков.  Губы женщины приоткрылись, исторгнув змеиное шипение: — Я Нагайна! Он затрясся в бессильной ярости: всё обман, иллюзия. Перед ним чудовище, ждущее его гибели. Богиня смеётся над глупцом, посылая искушение перед смертью. Она — зло! Нужно расправиться с ней! Слишком поздно, сил не осталось, он едва дышал. Женщина продолжала раскачиваться, гипнотизируя, заставляя забыть обо всём. Нежные руки освобождали его от одежды, необузданно, изобретательно пробуждали плоть.  Он не помнил, что хотел действовать, он уже проиграл. Грубая, животная суть затмила разум, наслаждение спазм за спазмом сотрясало тело. Слишком поздно он заметил опасность, когда вязкая слюна капнула на щёку. Пасть змеи, раскрытая над его лицом, надвинулась, свет затмился.  После первого укуса наступил паралич, но жгучая боль продолжала разъедать оболочку. Чудовище затягивало его в себя, поглощало. Суставы трещали, как хрупкий лёд. Пять минут — и он превратился в месиво из мяса и осколков костей. Душа, готовая воспарить, держалась из последних сил.  — О, Мерлин! — незнакомец, замерший у края поляны, взмахнул руками и, закатив глаза, рухнул на кучу листьев.  Этот крик пробудил его, как звон пасхальных колоколов в детстве. Для приютских детей Пасха была любимым праздником, единственный раз в году им давали шоколад. Том Реддл. Буквы имени рассыпались и сложились по-иному: Лорд Волдеморт. Он вспомнил. Нагайна скользнула в тень и замерла в неподвижности, пустив Лорда в свой разум. Теперь они делили одно тело на двоих. Прежнее, ставшее жертвой Богине, переваривалось в змеином желудке… Человек пришёл в сознание, вскочил с кучи прелых листьев и принялся оглядываться, всплескивая руками и причитая.  — Мерлин! Квиринус, посмотри на себя! На кого ты похож!  Лорд был змеёй, следя снизу вверх за бестолковыми метаниями человека. Тот выхватил из рукава деревянную палочку и принялся водить ею вокруг себя, бормоча непонятные фразы. «Это маг!» — в голове Волдеморта постепенно возникало всё больше слов. Соединяясь с картинками, они всплывали из глубины памяти. Волшебная палочка. У него тоже когда-то была такая. Мантия. Короткая, походная. Кое-что из бормотания человечка стало понятно.  Внезапно пришло ощущение, что ему необходимо вновь куда-то двигаться. И вместе с тем он знал, что Нагайна для его замысла не подходит. Находясь в теле змеи, он не сможет вновь стать собой и достичь новой цели, какой бы она ни была. Необходимо воспользоваться человеческим телом.  Незадачливый путешественник продолжал полировать свои ботинки, с каждым взмахом палочки сияя всё больше, прямо как его обувь. Казалось, то, что случилось до обморока, совершенно стёрлось из его памяти.  Лорд ощутил необходимость обратить на себя внимание, и Нагайна поднялась на хвосте, громко зашипев. Человечек, наконец, заметил их. Его глаза расширились до такой степени, что почти вылезли из глазниц.  — П-п-п… з-з-з… — трясущимися губами человечек пытался выговорить что-то. Лорд, прикоснувшись к его разуму, услышал у себя в голове: «Помогите, змея!» Мысли Квиринуса, как он сам себя называл, оказались спутаны в такой клубок, что Лорд с трудом нашел конец нити, разматывая всю жизнь этого недоумка — от сегодняшнего дня до момента рождения.  Хогвартс. Слово было знакомым. Квиринус учился в Хогвартсе на факультете Когтевран. Этот «синий чулок» даже гордился своей толерантностью к Тёмным искусствам.  Лорд еще покопался в разуме Квиринуса. Преподаёт в Хогвартсе магловедение. Полукровка. Это интересно. Он помнил, что намеревался проникнуть в Хогвартс. Зачем? Пока это знание оставалось недоступным, но Волдеморт верил, что всё его могущество, вся магия со временем вернётся. Тёмная Богиня отметила его, наделила Своим символом — Нагайной, значит, путь не окончен.  «Бери его!» Лорд с усмешкой еще раз оглядел глазами змеи предложенное угощение. Пусть на витрине сейчас всего лишь одно лакомство, но тысячи ожидают своего часа. Завтра он заставит содрогнуться весь мир, и тогда их первой мыслью станет: «Лорд воскрес!»