Энзигаль: Протокол "Хаос"

Моя фамилия — Энзигаль. Звучит пафосно, правда? Настоящая аристократия древности. В нашем поместье это имя произносят только с придыханием, как будто оно само по себе -- пропуск в вечность. Но если честно, для меня «Энзигаль» — это синоним «скуки, возведенной в абсолют». Мой папаша, граф Альфонс Энзигаль, искренне верит, что наша фамилия -- это не просто титул, а священный дар. И это «дар» выражается в том, что мы должны сидеть в темноте, не отсвечивать и делать вид, что мир за порогом замка перестал существовать где-то в середине девятнадцатого века. Отец считает, что Энзигалям не пристало знать, что такое электричество. -- Свечи создают атмосферу, Намтар, -- говорит он мне каждый раз, когда я пытаюсь спереть из кухни хотя бы фонарик. -- Свечи это дух рода! Угу, дух рода, который пахнет гарью и безнадегой. И ведь самое обидное, что в замке всё это есть: и фонарики есть, и электричество проведено и гаджеты у отца самые новые появляются первыми, так какого же хрена нам всем этим пользоваться нельзя? Я не понимаю, честно, по мне так это несправедливо до безумия. Мои братья -- шестеро верных сынов Энзигаля -- вообще не парятся о несправедливости бренного мира, их всё устраивает. И это мне тоже категорически не понятно! Братья обращены были в разные эпохи: один при Наполеоне, другой — где-то в викторианскую эпоху, еще двое — в смутные времена, которые я уже даже не помню. Они — идеальные Энзигали: спят в своих гробах, украшенных фамильными гербами, и просыпаются только тогда, когда отец решает, что пора сменить обстановку в склепе. Они даже не спорят с ним. Зачем? У них есть вечность, чтобы пялиться в потолок. По моему мнению это просто кошмар: ну как можно столько времени в гробу проводить? Я бы, наверное, с ума сошёл, попробуй кто-нибудь приказать мне проводить вечность так же; а самое главное -- это ведь их выбор: да, отец, конечно, рад тому, что они так проводят своё время, но ведь меня же он насильно в гроб не укладывает, а это значит лишь одно -- что им в их гробах нравится, ну полная жесть, больше мне сказать нечего. Я же — Намтар Энзигаль, позор семьи и единственный «неудачник», у которого в венах вместо благородной крови Энзигалей, кажется, течет чистое любопытство. Отец называет мои попытки прикоснуться к цивилизации интеллектуальным разложением, а я просто хочу понять, почему люди, да и не только люди, мелькает в голове ехидная мысль, вспомним, например, моего отца, так носятся со своими смартфонами. У нас в библиотеке стоят фолианты, в которых советы по выведению пятен крови с гобеленов датированы 1740 годом, и отец считает это вершиной знаний! Точнее, делает вид, что считает, потому что я лично недавно видел, как он читает Клуб Романтики, нет, вы просто представьте себе, какая несправедливость! Правда он меня потом за это знание чуть не убил, но это уже совсем другая история. Вся моя жизнь -- это хождение по кругу в этом проклятом особняке, где каждый портрет на стене смотрит на тебя с осуждением, если ты вдруг начнешь напевать что-то современнее григорианского хорала. Каждое утро я наблюдаю одну и ту же картину: те братья, которые всё же сподобились ночью поохотиться, ну, а как иначе -- кровь ведь сама домой не придёт, (доставку еды на дом у вампиров, к сожалению, ещё не придумали), как послушные марионетки укладываются в гроб, а отец величественно уплывает в свой кабинет "медитировать на величие предков", то есть заниматься всем, что запрещено нам: смотреть телевизор пить коньяк и лайкать голых девочек в Инстаграме. А потом наступает моя очередь «наслаждаться вечностью». Я прохожу мимо запертых дверей, чувствуя, как каждый шаг по скрипучему паркету Энзигалей отзывается во мне приступом ярости. У нас есть целые крылья дома, в которые запрещено заходить, потому что там хранятся «реликвии». Боже, да там просто склад хлама, который никто не удосужился выкинуть! Я часто думаю: если бы кто-нибудь из моих предков Энзигалей увидел, во что превратилось наше «величие», они бы сами с радостью вышли на солнечный свет, лишь бы не иметь отношения к этому цирку. Но нет, мы продолжаем играть в «благородных вампиров», прячась от реальности, будто она нас покусает. Этой ночью, когда очередной спор о том, почему в доме всё ещё нет нормальной вентиляции, закончился тем, что отец швырнул в меня томом «Генеалогия Энзигалей от Адама до наших дней», я понял: с меня хватит. Я Энзигаль, я бессмертен, но если я не выйду из этого дома сейчас, то просижу здесь еще лет двести, рассматривая, как медленно гниет наш фамильный бархат. Я вышел в сад, даже не обернувшись. За спиной остались века традиций, тонны пыли и шестеро братьев, которые, вероятно, даже не заметят, что я ушел, пока не придет время общего сбора через полвека. Я шел к кладбищу, к своей надгробной плите. К единственному месту, где фамилия Энзигаль не значилась там стояло совсем другое имя, но оно не вызывало у меня раздражения, скорее тёплые воспоминания о том времени, когда я был молод, глуп, а самое главное -- жив. На кладбище все были равны — и графы, и те, кто даже не умел читать. А потому моя могила находилась рядом с могилами таких известных людей, что аж оторопь берёт, вон обелиски выше человеческого роста -- это даже раздражает иногда, честное слово! Интересно: тем, кто в могилах лежат, эти обелиски на мозги не давят? Мне тяжеловато было бы, наверное, под таким лежать, хотя, может, это и удобно -- я не пробовал. У меня на могиле даже креста путёвого не было, всего лишь обросший слизью камень с нечётко выбитым именем. Я шёл к месту своего последнего упокоения и еще не знал, что именно там, у надгробия, где холодный камень обещал покой, я встречу того, кто заставит меня забыть, что я — Энзигаль. И я пожалею, что не стал бунтарём, сбежавшим из дома раньше. Знаете, есть такая вампирская легенда: мол, мы — хищники, короли ночи, воплощение ужаса, от которого смертные должны падать в обморок, просто уловив запах нашего парфюма (или склепа, это как повезёт). Так вот, когда я, Намтар Энзигаль, собственной персоной, учуял тёплую кровь неподалёку и выплыл из тумана, ожидая увидеть испуганную девицу, которую можно было бы эффектно припугнуть для поднятия собственной самооценки, но увидел я вовсе не красотку. На скамейке сидел парень. При виде меня он не начал дрожать, креститься, или пытаться судорожно позвонить в полицию, которая, к слову сказать, всё равно бы сюда ни за что не приехала. Он просто сидел, уставившись в одну точку, как человек, который только что посмотрел сериал и обнаружил, что финальный сезон — полная чушь. Я, как истинный Энзигаль, решил соблюсти протокол. Принял свою самую угрожающую позу, оскалился (надеюсь, клыки блеснули в лунном свете достаточно драматично) и прошептал что-то вроде: «Твоя кровь станет моим вином, смертный». Ну, классика жанра, в нашем роду это считается за вежливое приветствие. Парень медленно повернул голову. Его глаза серые, как зимний асфальт, не выражали вообще ничего. Ни страха, ни удивления, только бесконечную усталость от жизни, которая явно утомила его сильнее, чем меня лекции моего папаши о необходимости жить скромно и не пытаться купить ноутбук. -- О, вампир, -- сказал он. Голос звучал так, будто он заказывал кофе, а не встречался с существом, которое по всем канонам должно было его сожрать. -- Сделай это, только быстро и безболезненно, пожалуйста, я не хочу возвращаться домой, мне лучше умереть сегодня. Я завис. Честно, у меня даже челюсть на секунду отвисла, что для Энзигаля провал года. -- В смысле, «сделай это»? -- переспросил я, поправляя плащ, который в этот момент как-то нелепо зацепился за сухую ветку. -- Ты вообще понимаешь с кем говоришь? Я так-то вампир, а не медбрат с чемоданчиком для эвтаназии. -- Ты не понимаешь... Он встал со скамейки и вот тут-то меня накрыло. В воздухе запахло озоном, будто где-то рядом ударила молния. Чёрт, да этот парень ведь медиум, и не просто «вижу призраков за 500 рублей», а настоящий, древний сосуд силы. Я, признаться, никогда такими вопросами не интересовался, но, естественно, как и каждый вампир, детей ночи в толпе узнавать умел. И что-то было такое в его глазах, что внезапно я вспомнил: у меня ведь до сих пор есть душа, ну, или хотя бы её очень качественная имитация. Он подошел ко мне вплотную. От него веяло магией — странной, но очень мощной и какой-то отчаянно одинокой. Это было как разряд тока, и это было для меня так ново... Ну почему я никогда не встречался с подобными созданиями раньше? Возможно, и не было бы тогда этих трехсот лет скуки. Парень не боялся смерти, он требовал её, как требуют стакан воды в жаркий день, но в его глазах я увидел не желание сдохнуть, а желание чтобы кто-то помог ему жить в полной жизнью. Наверное, у меня в глазах читалось то же самое. --Ты Энзигаль, да? -- спросил он, рассматривая мой фамильный перстень. -- Вижу, у тебя на ауре клеймо «наследник в глубокой депрессии». Обрати меня, или убей. Мне всё равно, лишь бы перестать слышать, как эти болтливые тени в моей голове обсуждают, чьи похороны будут следующими. -- Тогда какого хрена ты вообще здесь делаешь? -- поинтересовался я. -- Если тебя так достают голоса на кладбище, уходи в город, там они тебя не достанут. -- Если бы всё было так просто, -- печально вздохнул парень. -- Я не могу вернуться домой, потому что это будет мой последний поступок, причём, наверное, самый глупый. Я перестал строить из себя угрозу. Плащ, который только цеплялся за ветки, больше не был пафосным атрибутом, теперь он просто мешал. Я опустил плечи, чувствуя, как нелепая поза «короля ночи» испаряется вместе с глупым желанием иссушить этого парня. -- Меня зовут Олег, -- он наконец посмотрел мне в глаза. В его голосе не было дрожи, только глухая усталость. -- В моей семье меня всегда считали странным, а мой дар... они называют его проклятием. Они не понимают и не хотят признавать моих умений. По их мнению, я порчу родословную, поэтому в нашем доме разговоры со мной часто заканчиваются кулаками, и сегодня всё зашло настолько далеко, что если бы я не сбежал, наверное, меня бы уже не было. Я пришел сюда, потому что больше не могу это терпеть. Я хотел, чтобы кто-то закончил этот спектакль. Нашел тебя — и решил, что это идеальный финал. Я слушал его, и внутри меня что-то переворачивалось. И это было что-то очень странное он словно открывал во мне что-то какую-то неизвестную магию, которая до этого момента дремала во мне, скованная правилами моего отца. Я чувствовал, как энергия Олега, словно магнит, тянет меня за собой, заставляя мир вокруг менять очертания. Это были не просто слова — это были его сверхспособности, которые он так отчаянно пытался скрыть, но которые теперь, рядом со мной, начали вырываться наружу, пропитывая воздух озоном, словно мы сами по своему желанию недавно вызвали грозу. -- И ведь самое обидное, -- сказал Олег, -- что в своих способностях я не виноват. Мой род связан с чем-то древним, говорят, наши предки когда-то заключили сделку с с богами, и с тех пор в каждом поколении рождается такой, как я, тот, кто должен нести это бремя. Но родители хоть и знают это, меня не слышат. Они видят во мне только ошибку, того, кто позорит их род. Я вдруг понял, что мы оказались здесь не случайно. Вся моя жизнь в поместье Энзигалей, все эти запреты и пыльные фолианты — это лишь ширма, скрывающая реальность. Моя кровь, его дар, это место... всё это вело к одному. -- Знаешь, -- я сделал шаг вперед, чувствуя, как реальность вокруг нас становится податливой, словно воск, -- в библиотеке моего отца есть книги, которые он запрещает мне даже открывать. Там написано про ритуалы, способные не просто менять жизнь, а разрывать узы, которые кажутся вечными. Если ты хочешь прекратить эту боль, если ты хочешь, чтобы тебя наконец услышали, мы не будем умирать. Мы будем ломать систему, которая нас породила. Я протянул ему руку, и когда он ответил на рукопожатие, по кладбищу пронеслась волна силы. Земля под ногами дрогнула, а надгробия, казалось, склонились, признавая право тех, кто больше не хочет быть жертвой. Мы были больше не просто вампиром-изгоем и затравленным медиумом. Мы были началом чего-то, что заставило бы даже моего папашу в его уютном кабинете почувствовать, как дрожит основание его «вечного» замка. Воздух на кладбище стал густым, почти осязаемым, пропитанным запахом озона и старой сырой земли. Вокруг нас завертелись вихри листьев, и я понял: это оно. Всё что годами копилось во мне, вырвалась наружу. Это не имело ничего общего с тем, что было описано в книжках отца. Это было похоже на разряд тока -- резкий, холодный и до безумия настоящий. Каждый знак, который Олег вычертил на земле, теперь горел багровым, откликаясь на пульсацию моей собственной, веками сдерживаемой крови. -- Ты готов? Олег посмотрел на меня, и в его глазах я увидел бездну. Он не просто медиум, он словно портал, через который просачивалась воля тех, кого называют богами. Казалось, они наблюдали за нами с холодным интересом, ожидая, кто первым сломается. -- Я готов, -- ответил я, чувствуя, как мои способности — всё то, что отец называл интеллектуальным разложением, наконец-то сбросили оковы. Я больше не был просто вампиром, запертым в душных стенах своего особняка. Я видел, как под нашими ногами изгибаются силовые линии мира, готовые подчиниться. Мы вошли в круг. Ритуалы — это не про то, что ты опускаешься на колени и бубнишь бабкины заклинания. Это когда ты берешь судьбу за глотку и заставляешь её играть по твоим правилам. Когда мы одновременно прижали ладони к холодному камню на моей могиле, пространство вокруг треснуло, словно разбитое зеркало. В этот момент наш фамильный замок, с его идиотскими портретами и нафталиновым пафосом, показался мне кукольным домиком, который не жалко было растоптать. Вспышка была ослепительной. Она не сжигала — она перерождала. Я, вампир, который триста лет прозябал в скуке, вдруг почувствовал, как внутри закипает не жажда крови, а жажда жизни. В ту ночь мы вырвались из своих «клеток»: я — из вечного сна, в которой так хотел погрузить меня отец, он — из оков собственной семьи. Мы развернулись и пошли прочь, не оглядываясь. Я чувствовал, как где-то там, в глубине особняка, граф Альфонс, должно быть, выронил свой гаджет, ощутив, как рушится его выстроенная веками тирания. Мы шли навстречу рассвету, который больше не мог меня сжечь, ведь я перестал прятаться. Вечность перестала быть пыточной камерой. Она стала чистым листом. Знаешь, -- сказал я Олегу, когда мы покинули кладбище, -- у меня есть пара идей, как разнести этот мир в щепки, ну или создать новый. Тот, который нам понравится. Он усмехнулся, и впервые за всё время я увидел, как с его плеч упал невидимый груз. Мы больше не были ошибками природы. Мы начали писать историю, которую, я уверен, даже звёзды были бы не прочь прочитать.