Границы допустимого

Густой, режущий зрение болезненно-жёлтый свет пробивался сквозь оранжевую ткань торшера. Казалось, вся комната утоплена в моче с примесью крови, какая бывает после почечных колик. Александр Белов даже чувствовал её резкий запах, ведь он витал над концлагерями, куда были согнаны советские военнопленные, евреи или местное население, заподозренное в сотрудничестве с партизанами. Сквозь фантомный смрад пробивался иной запах – кислый, не то пот, не то адское пойло, коим особоуполномоченный рейхсфюрера решил залиться по самые глаза. Да вот он, лежит, раскинувшись на огромной кровати, как есть: в сшитом на заказ мундире, даже не потрудившись снять сапог. Одна нога, закинутая на постель, чернела среди светлого покрывала, украшенного пошлыми золотыми кистями. Какая мирная картина. Чуть в стороне – пара опустошённых пузатых бутылок, истлевшая в прах одинокая папироса и опрокинутая рюмка. Белову кажется, что она лишняя в этом натюрморте – зачем притворяться, если всё равно уже оскотинился? Пей, так из горла, но манеры, этикет… Чёрт бы их подрал. В месте, где коньяк пролился, темнеет на ковре пятно, вновь до боли напоминающее мочу, оставленную недрессированным питомцем. Сделав дело, он пошёл дальше трепать любимую игрушку или неосторожно оставленный башмак. А что делают с невоспитанными шавками? Тычут носом в плод дел своих. Белов на мгновение прикрывает глаза, а открывает их Иоганн Вайс. Он оглядывается по сторонам и не может сдержать позорной дрожи узнавания. Этот гостиничный номер, один из многих в особняке на Маршалковской, до боли напомнил другое место, из прошлого, где закончилась мирная и простая жизнь Вайса-автомеханика и началась нелёгкая, полная неопределённости жизнь Вайса-шофёра при Айнвандерерцентральштелле. «Срисовывают они что ли эти пошлые, заставленные массивной мебелью, номера?» — думал Иоганн и как наяву услышал: — Памятуя твои услуги моему отцу… Если ты в чём-нибудь нуждаешься… В груди засел тяжёлый шар, и Вайс потёр грудину, ощущая, что не хватает воздуха, а лицо будто покрылось липкой плёнкой. Он бросился к застеклённой, на манер соборных витражей, двери и дёрнул за ручку. В комнату ворвался свежий, ночной ветер с запахом мокрой земли. Заплетающиеся ноги вывели Иоганна на балкон и в живот врезались перилла, выбивая остатки застоявшегося воздуха. В день, когда их с Генрихом пути разошлись, он дал ему денег. Иоганн никогда прежде не ощущал себя настолько использованным и обманутым, даже тётушкина кончина и последовавшее за этим выселение с фермы, оказавшейся в собственности у других людей, не так разочаровывала, как невозможность последовать вслед за Генрихом в Берлин. Александр же корил себя за излишнюю сентиментальность, вылившуюся в обманутые надежды. «В тот день я ощутил себя дешёвой блядью», — во рту копилась горько-кислая слюна, которую хотелось выплюнуть в ночь. Генрих, развалившийся на постели, громко всхрапнул и это вырвало Вайса-Белова из плена мыслей. А что, можно взять его в охапку и швырнуть вниз, предварительно всунув в безвольные пальцы папиросу. Захотел покурить и вот незадача – будучи пьяным, не удержал равновесия. Курение убивает. И гравитация. Нельзя. Хотя желание увидеть размозжённую на брусчатке светловолосую голову унять было непросто. Что вытекло бы скорее? Кровь или разжиженный выпивкой мозг? Хорошее желание, жаль, неосуществимое. Охрана, приставленная к покоям Генриха, видела, как он вошёл, пронося коньяк. Будет расследование и даже если все обвинения с Вайса будут сняты, это скажется на дальнейшей карьере и выполнении целей Центра Александром. — Спишь… скотина, — пробормотал Александр, принявшись стаскивать с Генриха сапоги. Разутый Шварцкопф сразу же поджал ноги, свернувшись в позу эмбриона, крепко прижимая к одутловатой щеке пухлую подушку. На наволочку потекла тонкая струйка слюны. Он не выглядел во сне ни милым, ни трогательным. Опухшее лицо, землистого цвета губы, залёгшие под светлыми ресницами тени и эти красные пятна... Они никак не проходили, Иоганн и Александр связывали это с излишним употреблением алкоголя. Шалит сердечко-то, а Генрих? Вот вторая, нетронутая телесной и грязью с мундира, подушка. Её бы да на его лицо, и без того напоминающее посмертную маску. Белову стало интересно, когда он отнимет подушку от не дышащего Генриха, останутся ли на ней алые следы, перекочевавшие с обвисших щёк? Просто во сне остановилось дыхание… Тихая и спокойная смерть… в двадцать три. Не годится. — Сволочь, — добавил от себя Вайс, поправляя подушку Генриху. — Йоганн… — запястье охватили горячие, липкие пальцы и Вайс с Беловым дружно вздрогнули. В начищенной до зеркального блеска кованной спинки кровати отразились искажённые, один глаз больше другого, испуганные глаза химеры, выживающей, танцуя на лезвии ножа уже который год. — Да, Генрих? — лицевые мышцы приняли выражение крайней озабоченности пополам с нежностью, с какой принято смотреть на спящих детей или любимых. — Чус… Чувствую с-себя пар-ршиво… — мутные глаза пытались сфокусироваться на лице, но кажется, Шварцкопф терпел фиаско. — Будь другом… набери ванну? Пожалуйста… мне это нужно. — Конечно. Всё, что угодно, — мягким тоном пообещала ему химера, змеиным движением выпрастывая из хватки кисть. Кожу щипало и жгло, хотелось помыть руку, желательно, в щёлоке. Но в наличии был лишь кипяток. Они смотрели, как кожа краснеет под струёй воды и очнулись от боли, когда держать ладонь стало невыносимо. Как заправский паж химера помогла избавиться от одежды и со всей осторожностью проводила Шварцкопфа в объятия тёплой, душистой воды. Подобно фаворитке, устроилась на бортике и опустила кончики пальцев в воду, заворожённо смотря, как пышная пена оседает с тихим шелестом. Расслабленное лицо Генриха, чем-то напоминающее то, какое у него было до войны, плавало в кучерявых облаках мыльной пены. Стоит лишь протянуть руку, в притворной нежности коснуться закручивающихся кольцами от влаги волос, надавить на макушку и… — Сделай так ещё, — тягучим голосом просит Генрих и химера, спаянная из пруссака-Вайса и разведчика-Белова осознаёт, что пропускает сквозь пальцы светлые волосы в незамысловатой ласке. — Йоганн? Пожалуйста? Химера проводит по коже головы кончиками ногтей, собирая под них осевший на волосах прах концентрационных лагерей и порох с полей сражений, слыша довольный, расслабленный стон Шварцкопфа. Он приоткрывает по-прежнему мутные глаза и довольно улыбается. — И где ты так научился ухаживать? — У господина Лансдорфа. — У старика? — фыркнул Генрих, сдув с груди пену. — Но я же лучше его? Хотя бы тем, что моложе? Какой нелепый, топорный флирт. Шварцкопф даже не старается, зная, что к нему и так очередь в постель. — Конечно, Генрих, ведь ты мой лучший друг, — продолжая массировать голову, отвечает химера, пропуская тщательно выверенную интонацию ласки и обожания сквозь изогнутую дугой прорезь рта что ещё чуть и начнёт кровить. На лице блондина проступает хитрая улыбка. — Лишь друг? — А как тебе хотелось бы? — Вайс-Белов наклоняется ближе, с прискорбием ощущая всё ещё витающий над Генрихом запах мочи и бог весть знает чего ещё. На щеку, по-прежнему по ощущениям стянутую липкой плёнкой, легла припорошенная белыми пузырьками мыльной радуги, ладонь. Химера, поняв намёк, почти ложится на Генриха, чувствуя шкурой-мундиром влагу и щекотку пены. Первый за три года поцелуй и тот, с привкусом гнили.