Полароид

Райли Пирс всегда казалось, что города умеют хранить чужие чувства бережнее, чем это делают люди, что в трещинах старых стен, в облупившейся краске ставен и в тихом плеске воды под сваями остаётся память о каждом, кто когда-либо здесь любил, страдал или просто останавливался на мгновение, чтобы посмотреть на закат, и именно поэтому для своей новой выставки она выбрала Венецию, но не ту шумную, открыточную, туристическую Венецию с гондольерами в полосатых рубашках и толпами у площади Сан-Марко, а совсем другую, тайную, что просыпается вместе с первым плеском воды под деревянными сваями, пахнет свежесваренным кофе из маленьких пекарен, мокрым камнем древних набережных и солоноватым дыханием лагуны, которое ложится на кожу лёгкой прохладной вуалью ещё до восхода солнца.

***

Она приехала ранним июньским утром, когда небо только-только начинало розоветь над черепичными крышами, с одним потрёпанным чемоданом, старым «Полароидом», доставшимся ей от бабушки, цифровой камерой в потёртом кожаном чехле и толстым блокнотом в тканевой обложке, куда она привыкла записывать случайные мысли, обрывки фраз и наблюдения, которые потом превращались в замыслы будущих работ. Будущая выставка должна была называться «Город, который дышит», и это название родилось у неё ещё в самолёте, когда она смотрела в иллюминатор на облака, похожие на застывшую пену, и думала о том, что каждый город, как и человек, дышит по-своему: одни — шумно и суетливо, другие — едва слышно, почти незаметно, но именно это тихое дыхание она и хотела поймать в кадре. Райли совсем не интересовали знаменитые мосты, открыточные площади и туристические маршруты — её взгляд искал совсем иного: обычных прохожих с их усталыми или счастливыми лицами, дрожащие отражения в каналах, распахнутые настежь окна, за которыми угадывалась чужая жизнь, бельё, сохнущее на верёвках между домами и колышущееся от ветра, словно паруса невидимых кораблей, старых лодочников с обветренными лицами и руками, знавшими воду лучше, чем сушу, и солнечные пятна, что робко ложились на выцветшие стены домов, будто сама природа рисовала свою акварель поверх человеческого камня. Она любила ловить моменты, которые исчезали уже через секунду, растворялись в воздухе, точно дым, и именно в этой мимолётности, в этой хрупкости и заключалась для неё настоящая красота — красота, которую нельзя было повторить, нельзя было заказать заново, можно было только успеть, только поймать вовремя, прежде чем время безжалостно унесёт её дальше.

***

В первый же день Райли долго бродила по узким переулкам, петляющим, точно вены на теле старого города, иногда специально сворачивая туда, где не было туристов, где тишину нарушал лишь скрип старых ставен да далёкий смех детей, играющих во дворе. Она остановилась возле небольшого канала, где утренний свет падал так удивительно красиво, так мягко и золотисто, словно сам город решил на мгновение позировать перед её объективом, зная, что именно этот кадр может стать особенным. Вода в канале лежала неподвижно, будто зеркало, забытое кем-то из богов, и в ней отражались стены домов, обвитые плющом, и голубое, ещё по-утреннему бледное небо. Именно в этот момент по узкому мосту, перекинутому через канал, прошёл мужчина. Высокий, с уверенной, почти царственной осанкой, он двигался неспешно, будто время для него текло иначе, чем для остальных. Его светло-русые волосы, свободными волнами спадающие на лоб, слегка шевелил тёплый утренний ветер, а ярко-голубые глаза смотрели вперёд спокойно и внимательно, будто он всё время что-то просчитывал, взвешивал, оценивал — так смотрит человек, привыкший видеть не просто камень, а скрытую в нём конструкцию, не просто фасад, а тайную геометрию, держащую здание вот уже несколько столетий. Правильные, будто выточенные резцом черты лица, светлая, чуть тронутая загаром кожа и тёмная рубашка с небрежно закатанными рукавами, открывавшими сильные предплечья, — всё это складывалось в образ настолько гармоничный, настолько кинематографически совершенный, что у Райли перехватило дыхание. Необыкновенно красивый кадр, — мелькнуло у неё в голове, и рука сама потянулась к полароиду. Райли даже не задумалась о последствиях. Щёлк. Полароид тихо, почти с достоинством выплюнул фотографию, и в тот же миг мужчина остановился посреди моста, словно почувствовал на себе чужой взгляд раньше, чем услышал звук затвора. Он медленно обернулся, отыскал взглядом девушку с камерой и уверенно, без всякой спешки направился к ней. — Простите… – произнёс он глубоким, спокойным голосом, в котором не было ни капли раздражения, лишь лёгкое удивление. — Вы только что сфотографировали меня? Райли немного растерялась, чувствуя, как краска смущения заливает щёки. — Да… Простите, – смущённо отозвалась она. — Свет был очень красивый. — Я не люблю, когда меня фотографируют, – произнёс он тем же ровным тоном, в котором звучала не грубость, а скорее давняя, устоявшаяся привычка держать дистанцию. — Удалите снимок, – добавил он твёрдо. — Это полароид… – виновато подняла она белую карточку, ещё пустую, только начинающую проявляться. — Его нельзя удалить. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга — она, чувствуя себя нашкодившей школьницей, и он, явно раздумывающий, стоит ли сердиться дальше. Потом мужчина вздохнул, и в этом вздохе послышалось что-то похожее на смирение. — Покажите, – попросил он. Фотография уже начала медленно проявляться, будто нехотя выпуская наружу спрятанные краски, и на ней он вовсе не выглядел случайным прохожим, пойманным врасплох в чужом кадре. Казалось, будто вся Венеция специально замерла вокруг него в тот миг: голубая вода отражала солнечные блики, старый мост уходил вдаль изогнутой линией, а сам незнакомец смотрел куда-то в сторону с такой глубокой задумчивостью, словно искал ответ на давно мучивший его вопрос, ответ, который упорно ускользал от него все эти годы. Он долго молчал, вглядываясь в собственное изображение так, будто видел себя впервые. — Это… действительно я? – спросил он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Да, – просто ответила Райли. — Никогда не думал, что могу выглядеть именно так, – произнёс он тихо, почти для себя. Райли улыбнулась, чувствуя, как напряжение первых минут постепенно тает. — Иногда камера замечает то, что человек не видит в себе, – сказала она. Мужчина неожиданно протянул руку — крепкую, тёплую, с длинными пальцами, привыкшими держать чертёжный карандаш куда чаще, чем что-либо другое. — Деклан Романо, – представился он. — Райли Пирс, – ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Так началось их знакомство — случайное, почти нелепое, рождённое из одного украденного кадра, но именно оно, как окажется позже, станет началом истории, которую ни один из них уже не сможет забыть.

***

На следующий день Деклан сам нашёл её, отыскав в маленьком кафе неподалёку от той самой набережной, где она пила кофе, листая только что проявленные снимки. Он оказался известным архитектором, чьё имя было хорошо знакомо в узких профессиональных кругах Венеции, — уже несколько лет он занимался кропотливым, почти ювелирным восстановлением старинных зданий, возвращая им ту красоту, что стирало время и людское равнодушие. Сейчас начинался его самый важный проект — не строительство нового дворца на потребу богатым заказчикам, а возвращение к жизни старого особняка на окраине острова, который долгие годы простоял пустым, забытый всеми, кроме голубей да плюща, оплетавшего его облупившиеся стены. — Мне нужны фотографии, – сказал он, садясь напротив неё без приглашения, будто они были знакомы уже много лет. — Для рекламы? – уточнила Райли, откладывая чашку. Он покачал головой, и в этом жесте читалось лёгкое пренебрежение к самой идее. — Нет. — Тогда зачем? Он посмотрел куда-то в окно, туда, где виднелся край полуразрушенного здания, и его взгляд смягчился. — Чтобы люди увидели не стены, – произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. — А жизнь внутри них, – закончил он тихо. Райли почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось у неё внутри, будто он произнёс вслух то, что она сама искала все эти годы, путешествуя по разным городам с камерой в руках. Она согласилась почти сразу, даже не спрашивая об оплате, — ей вдруг стало важнее оказаться рядом с этим особняком, рядом с этим человеком, который умел видеть душу там, где другие видели лишь трещины в штукатурке.

***

Работа превратилась в настоящее путешествие, растянувшееся на недели, наполненные утренним светом и вечерними разговорами. Каждое утро они встречались возле маленькой кофейни на углу узкой улочки, где хозяйка, пожилая синьора с добрыми морщинистыми руками, уже знала их заказ наизусть. Деклан приносил ей капучино с идеальной молочной пенкой, а она приносила ему круассан с абрикосовым джемом, и этот маленький ежедневный ритуал незаметно стал для обоих чем-то большим, чем просто привычка, — чем-то похожим на нежное, ещё не названное обещание встречаться снова и снова. Потом они уходили исследовать старые дома, петляя по лабиринтам венецианских двориков, и Деклан рассказывал ей о зданиях так, как иные рассказывают о людях, — с теплотой, уважением и почти отцовской заботой. Он объяснял, почему окна расположены именно так, чтобы солнечный свет падал под особым углом и не разрушал фрески изнутри, почему некоторые стены слегка наклонены — не от ветхости, а по замыслу древних мастеров, знавших о движении грунта то, что современные инженеры узнали лишь спустя века, и как фундамент уже несколько столетий держится на деревянных сваях, вбитых в илистое дно лагуны, будто корни огромного невидимого дерева, питающего весь город. Она внимательно слушала, стараясь не упустить ни слова, а потом медленно поднимала камеру и показывала ему то, что замечала сама, — то, чего не видел даже он, привыкший к чертежам и расчётам. Свет, льющийся сквозь разбитое окно косыми золотыми полосами. Тени, ложащиеся на пол причудливым узором, будто кружево, сотканное самим временем. Руки рабочих, покрытые известковой пылью, но удивительно нежные, когда они бережно касались старой лепнины. Пыль, танцующую в солнечных лучах, точно мельчайшие частицы позабытых лет. Старую дверь, которую осторожно открывал пожилой мастер, будто боялся потревожить сон, живущий за ней уже целую вечность.

***

— Ты фотографируешь чувства, – однажды сказал Деклан, глядя на очередной снимок через её плечо, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — А ты строишь их, – тихо ответила она, поднимая на него глаза. Он тихо рассмеялся, и этот смех показался Райли самым живым звуком, который ей доводилось слышать за долгое время. — Никогда не думал об этом, – признался он.

***

Постепенно их совместная работа перестала заканчиваться вечером, будто граница между делом и личным незаметно стёрлась, растворилась в тёплом венецианском воздухе. Они гуляли по набережным, когда солнце клонилось к закату, окрашивая воду в оттенки меди и розового золота, покупали мороженое в маленькой лавке возле рынка, где продавец каждый раз узнавал их и клал в стаканчик чуть больше, чем полагалось, кормили чаек, бросая им кусочки вафельного рожка, и подолгу сидели на истёртых каменных ступенях возле воды, глядя, как проплывают редкие лодки, оставляя за собой едва заметную рябь. Они разговаривали обо всём, что только приходило в голову, — о детстве, проведённом в разных концах света, о семьях, о которых оба говорили с осторожной нежностью, и о том, как страшно однажды понять, что живёшь только работой, забыв, каково это — просто быть рядом с кем-то, ничего не строя и ничего не фотографируя. Рядом друг с другом становилось удивительно спокойно, будто они знали друг друга уже много лет, а не несколько дней. Не нужно было казаться лучше, не нужно было искать правильные слова, подбирать их, взвешивать, бояться сказать что-то не то. Молчание между ними тоже было разговором — тихим, доверительным, полным той особой близости, что рождается только между людьми, которые перестали друг друга бояться.

***

Однажды вечером небо над лагуной внезапно потемнело, и пошёл сильный дождь, обрушившийся на город стеной тёплой воды, застучавший по черепичным крышам и мостовым с такой яростью, будто само небо решило исповедаться перед землёй во всех своих печалях. Они спрятались под старой каменной аркой неподалёку от особняка, и Райли смеялась, запрокинув голову, потому что промокла почти насквозь, а мокрые пряди волос липли к её лицу и шее. Деклан, не говоря ни слова, снял свой лёгкий пиджак и накинул ей на плечи, оставшись в одной рубашке, которая тут же начала темнеть от влаги. — Замёрзнешь, – заботливо произнёс он, поправляя воротник пиджака у неё на плечах. — А ты? – спросила она, поднимая на него взгляд. — Я переживу, – ответил он с лёгкой улыбкой, в которой пряталась какая-то тихая нежность. Она посмотрела на него совсем близко, так близко, что могла различить каждую каплю дождя, медленно стекающую по его светлым волосам, по вискам, по скуле. Он улыбался так спокойно, так открыто, что сердце вдруг стало биться быстрее, будто внутри неё что-то распахнулось настежь, точно окно, которое давно хотели открыть, но всё не решались. Райли неожиданно поняла, что уже давно ждёт каждое новое утро только потому, что снова увидит его, услышит его голос, поймает его взгляд поверх чашки капучино. Кажется, Деклан понял это раньше неё. Он осторожно коснулся её ладони — неуверенно, почти робко, будто спрашивал разрешения, будто боялся, что одно неверное движение разрушит ту хрупкую близость, что они так бережно выстраивали все эти дни. Она переплела их пальцы. И больше не отпустила. Дождь продолжал шуметь вокруг, стекая с карниза арки тонкими серебристыми нитями, а они стояли так, взявшись за руки, чувствуя, как между ними разгорается что-то новое, тёплое и одновременно пугающее своей силой. Деклан медленно поднял свободную руку и осторожно убрал мокрую прядь волос с её лица, и от этого простого прикосновения по коже Райли пробежала волна мурашек, будто сама кожа вдруг стала чувствовать острее, тоньше, живее, чем прежде. — Знаешь, – произнёс он тихо, почти шёпотом, — я разучился доверять людям. Слишком много лет я строил стены — в буквальном смысле, и, кажется, незаметно построил их и вокруг себя. — А теперь? – спросила она, чувствуя, как перехватывает дыхание. — А теперь я стою под дождём с человеком, который сфотографировал меня без разрешения, и почему-то совсем не хочу, чтобы этот снимок исчез, – ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у Райли защемило сердце. Она тихо рассмеялась, чувствуя, как к глазам подступают неожиданные, тёплые слёзы. — Тот снимок навсегда останется в моём архиве, – прошептала она. — Как и этот момент. Деклан посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица, каждую каплю дождя на её щеках, каждую искру в её глазах, отражавшую скудный свет фонаря неподалёку. Потом он медленно, почти торжественно наклонился к ней, и Райли почувствовала, как его дыхание становится всё ближе, тёплое и чуть сбивчивое. — Можно? – прошептал он одними губами, почти касаясь её. — Да, – выдохнула она. Их первый поцелуй случился под шум дождя, под старой каменной аркой, хранившей на своих сводах память о сотнях других влюблённых, что находили здесь укрытие за прошедшие века. Губы Деклана были тёплыми и нежными, он целовал её медленно, бережно, будто боялся спугнуть то хрупкое чудо, что происходило между ними, и Райли, отвечая ему, чувствовала, как всё её тело наполняется странной, невесомой лёгкостью, будто она наконец нашла то самое место в мире, куда стремилась всю жизнь, сама того не осознавая. Его рука легла ей на талию, притягивая ближе, а она обвила руками его шею, зарываясь пальцами в мокрые светлые волосы, и весь мир вокруг сузился до размеров этой арки, этого дождя, этого единственного, бесконечно длящегося поцелуя. Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Деклан прижался лбом к её лбу, и оба некоторое время молчали, слушая, как стихает дождь снаружи. — Я не хочу, чтобы это было просто отпуском, – тихо произнёс он. — Просто красивой историей, которую ты потом расскажешь друзьям за бокалом вина. — Тогда сделай так, чтобы это было чем-то большим, – прошептала она, глядя ему в глаза с той открытостью, на которую отваживаются только тогда, когда действительно ничего не боятся потерять. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности и решимости одновременно, что у Райли перехватило дыхание. — Тогда просто оставайся дольше, – сказал он. — Дай мне время показать тебе, что я умею строить не только дома.

***

С этого вечера всё изменилось между ними бесповоротно. Их прогулки стали длиннее, их разговоры — откровеннее, а прикосновения, прежде такие осторожные и случайные, теперь стали естественной частью каждой встречи. Деклан брал её за руку, когда они шли по узким улочкам, будто это было самой обыкновенной вещью на свете, и целовал её в висок, когда она задумчиво разглядывала очередной снимок, а Райли, в свою очередь, привыкла прижиматься щекой к его плечу в те редкие минуты отдыха, когда оба, уставшие, сидели на старых ступенях, наблюдая за закатом. Как-то вечером, когда работы над особняком уже подходили к завершению, Деклан привёл её на самый верх здания, туда, где когда-то была смотровая терраса, а теперь остался лишь остов деревянных перекрытий, но откуда открывался невероятный вид на весь остров, на купола далёких церквей, розовеющие в закатном свете, и на бескрайнюю гладь лагуны, уходящую к самому горизонту. — Здесь будет библиотека, – сказал он, обводя рукой пустое пространство. — С огромными окнами, чтобы свет падал так же, как падает сейчас. — Красиво, – прошептала Райли, оглядываясь вокруг. — Знаешь, что я подумал, когда впервые увидел этот особняк? – спросил он, поворачиваясь к ней. — Что? — Что он похож на человека, который слишком долго был один, – произнёс Деклан тихо. — Заброшенный, но не сломленный. Ждущий кого-то, кто сумеет разглядеть в нём не руины, а возможность начать заново. Райли посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как в груди разливается тёплая волна нежности. — А потом появилась ты, – продолжил он, подходя ближе и беря её ладони в свои, — и я вдруг понял, что говорю не только о доме. Она подняла на него глаза, полные слёз, но это были слёзы совсем не грустные, а те особенные, что рождаются от переполняющего сердце счастья. — Деклан… — Дай мне закончить, – попросил он мягко. — Я привык строить здания, которые простоят века. Я знаю, как рассчитать нагрузку на фундамент, как подобрать материал, который не даст трещину даже спустя столетия. Но я никогда не думал, что однажды встречу человека, ради которого захочу построить нечто более важное — целую жизнь, а не просто стены. Он бережно провёл кончиками пальцев по её щеке, убирая непослушную прядь волос, и Райли, не в силах больше сдерживаться, потянулась к нему сама, обвивая руками его шею. Их губы встретились снова, на этот раз без всякой робости, без опасливой нежности первого поцелуя, а с той уверенной, глубокой страстью, что рождается лишь тогда, когда двое людей окончательно понимают: они нашли друг друга не случайно, а по какому-то высшему, невидимому замыслу. Деклан прижал её к себе крепче, одной рукой обнимая за талию, а другой зарываясь в её волосы, и Райли чувствовала, как весь мир вокруг растворяется, оставляя только его дыхание, его руки, его сердце, бьющееся так же часто, как и её собственное. Когда они наконец разомкнули объятия, оба смеялись — тихо, счастливо, будто не веря собственному счастью. — Останься, – прошептал он, прижимаясь губами к её виску. — Не только на время проекта. Останься насовсем. — А как же моя выставка? Мой дом, моя работа? – спросила она, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности. — Твоя выставка называется «Город, который дышит», – напомнил он с лёгкой улыбкой. — Так позволь этому городу дышать вместе с тобой чуть дольше, чем ты планировала.

***

Через несколько дней работа над проектом официально завершилась, особняк засиял отреставрированными фасадами, а внутренние залы, ещё пустые, но уже готовые принять новую жизнь, ждали своего часа, чтобы наполниться книгами, светом и голосами будущих гостей. Наступил последний вечер перед тем, как Райли должна была улетать домой, и они снова стояли на набережной, там же, где всё начиналось, у того самого канала, где солнечный свет когда-то так красиво лёг на плечи незнакомца, ставшего теперь для неё самым родным человеком на свете. Она снова достала тот самый полароид, потёртый и старый, но по-прежнему верно служивший ей все эти годы. — Последний снимок? – спросил Деклан с лёгкой грустью в голосе, хотя и старался, чтобы она не была заметна. — Нет, – покачала головой Райли, и в глазах её заплясали озорные искры. — В каком смысле? — Первый снимок нашей новой истории, – с улыбкой пояснила она. Она подняла камеру, обняла Деклана свободной рукой, и они вместе улыбнулись объективу, стоя на фоне вечерней Венеции, окрашенной закатом в оттенки густого золота и нежного розового. Щёлк. Карточка медленно проявилась, и на ней они стояли рядом, смеясь, а позади них тихо качалась вода канала, отражая последние лучи солнца. Ветер перебирал её длинные серебристо-светлые волосы, а его светло-русые пряди мягко касались лба, и их взгляды на снимке были обращены не к камере, а друг к другу, словно фотограф случайно поймал не лица, а само чувство, разлитое между ними, точно невидимая, но осязаемая нить. — Теперь этот снимок нельзя удалять, – тихо сказал Деклан, бережно беря фотографию в руки, будто держал что-то невероятно хрупкое и драгоценное. — Почему? – спросила Райли, хотя уже знала, каким будет ответ. — Потому что именно с него начинается дом, который я хочу построить, – произнёс он серьёзно. — Какой? – прошептала она, чувствуя, как сердце замирает в груди. Он посмотрел ей в глаза долгим, полным нежности взглядом. — Тот, где мы будем жить вместе, – тихо ответил он. Райли ничего не сказала в ответ, лишь обняла его крепко, спрятав лицо на его груди, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся его сердце — так же быстро и взволнованно, как и её собственное. Деклан обнял её в ответ, прижимая к себе, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая их лёгкий, едва уловимый аромат. — Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо, и эти простые слова прозвучали так, будто он произносил их впервые в жизни — с трепетом, с волнением, с той искренностью, что не нуждается ни в каких украшениях. Райли подняла голову, глядя на него сквозь выступившие слёзы счастья. — Я тоже люблю тебя, – прошептала она в ответ. — С того самого щелчка затвора. Он тихо рассмеялся, и в его смехе была вся та нежность, что копилась в нём с самой первой их встречи. — Значит, ты влюбилась в меня раньше, чем я успел разозлиться на тебя за украденный снимок, – пошутил он, вытирая пальцем слезинку с её щеки. — Кажется, да, – улыбнулась она сквозь слёзы. Он снова наклонился к ней, и на этот раз их поцелуй был медленным, глубоким, полным обещания всего того, что ещё только предстояло им пережить вместе, — обещания долгих венецианских вечеров, тихих разговоров на террасе будущей библиотеки, совместных путешествий и, быть может, однажды маленьких ножек, бегущих по коридорам отреставрированного особняка. Вокруг них медленно зажигались вечерние огни Венеции, отражаясь в неподвижной воде канала золотистыми бликами, лодки тихо покачивались, где над ними розовело закатное небо, а город продолжал жить своей размеренной, вечной жизнью, будто совсем не удивлялся тому, что одна случайная фотография смогла в одночасье изменить сразу две судьбы, сплетя их воедино так же прочно, как сплетаются деревянные сваи под старинными венецианскими домами.

***

Спустя несколько месяцев в одной из лондонских галерей открылась долгожданная выставка Райли Пирс, собравшая критиков и ценителей искусства со всего города. Стены зала были увешаны десятками снимков — отражениями в каналах, распахнутыми окнами, старыми лодочниками и солнечными пятнами на выцветших фасадах, — но самой маленькой фотографией во всей экспозиции оказался старый полароидный снимок незнакомца на мосту, тот самый, с которого всё началось. Под ним висела короткая подпись, написанная от руки самим автором выставки: «Иногда самые важные люди появляются в кадре совершенно случайно. Главное — не отвернуться раньше, чем проявится фотография». А дома, в Венеции, в их общем доме, где на кухонном столе уже который месяц стояла ваза со свежими цветами, а в кабинете Деклана появились новые чертежи с пометками, сделанными двумя разными почерками, на полке у окна стоял другой полароид. Тот, где Райли и Деклан улыбались друг другу на фоне вечернего канала. Он не был самым идеальным снимком ни по свету, ни по композиции — рука Райли слегка дрогнула в момент съёмки, и кадр вышел чуть смазанным по краям. Но именно его они оба, не сговариваясь, считали самым красивым снимком, который когда-либо был сделан. Потому что в нём навсегда осталось то единственное, неповторимое мгновение, когда случайность тихо, почти незаметно, но бесповоротно превратилась в любовь — ту самую любовь, что теперь строила для них новый дом, куда прочнее и надёжнее, чем любые самые искусные венецианские своды.