Глава 2: Почему ты молчишь?
27 июня 2026 г., 01:36
Название песни: Кометы – polnalyubvi
Тот, кто погас, будет ярче светить, чем кометы
Пролетающие над планетой
Из пустоты без твоей красоты не родится
Юности вольная птица
Башня «Ви» процветала. Казалось, с её стекла и стали наконец-то спало неведомое проклятие, позволив небоскрёбу сиять блеском, который ощущался заслуженным, а не навязанным. Раньше здание всегда гудело от резкой, дёрганой нервной энергии — верного признака того, что настроение Вокса снова испорчено из-за одной конкретной личности. Даже персонал почувствовал прилив гордости. В коридорах появился свой ритм — ровный, продуктивный пульс, который начинался на самом верху и доходил до последнего стажёра в почтовом отделении. Впервые сотрудники расправляли плечи, надевая форму с логотипом Вокс.тек. Дело было не в том, что «Ви» внезапно стали святыми; они остались всё теми же самовлюблёнными оверлордами. Но произошёл сдвиг — странная, острая доброта начала просачиваться сквозь трещины их профессиональных масок. Валентино перестал ломать ассистентам рёбра за мелкие ошибки, ограничиваясь пугающе спокойными нотациями и «подарками» в виде дорогих дизайнерских очков, чтобы скрыть их заплаканные глаза. Вельветт, всё так же требуя совершенства, начала упоминать свою команду дизайнеров по именам в сторис — и это выглядело не как пиар-ход, а как искреннее уважение. И, конечно, был Вокс. Генеральный директор больше не метался из угла в угол с энергией маньяка на грани нервного срыва. Он ходил с высоко поднятой головой, действительно замечая демонов, которые поддерживали жизнь в его империи. Он не раздавал объятий или тёплых улыбок — в конце концов, он всё ещё был акулой бизнеса, — но простое «хорошая работа» или короткий кивок признания от него ощущались для счастливчиков как прикосновение Бога. Атмосфера в студиях обычно вибрировала от жара софитов и тяжёлой смеси феромонов и парфюма — удушающее напряжение, продиктованное непредсказуемым нравом Валентино. Однако сегодня воздух казался другим. Лихорадочная энергия съёмочной группы сменилась с «страха казни» на «эффективность». Вокс вошёл в павильон не с громоподобным явлением босса, которому в очередной раз нужно разруливать истерику партнёра, а с тихой уверенностью человека, который пришёл узнать, что не так, и помочь. — Освещение совсем не то, — прогремел голос Валентино из центра площадки, хотя в нём не было привычной режущей жестокости. Он неопределённо жестикулировал в сторону навороченной камеры. — Слишком резко, Вокси. Я хочу более мягкий образ для следующей сцены. Хочу, чтобы мягкое сияние каскадом спускалось вниз. Я хочу, чтобы сцена дышала! Раньше Вокс бы огрызнулся, велев Валу перестать ныть и продолжать съёмку. Вместо этого Вокс подошёл к главному пульту управления. Он не стал смотреть на мониторы; он положил ладонь на терминал, и его глаза засветились мягким, ровным синим светом. — Ты прав, — спокойно сказал Вокс. — Частота обновления светодиодов конфликтует с затвором камеры. Дай мне секунду. Рябь синих данных потекла от его пальцев в проводку декораций. Медленно резкий, мерцающий белый свет начал смягчаться. Он перешёл в тёплый, чувственный маджента, который словно окутал бархатные шторы и кожу актёров. Валентино замер, все его четыре руки застыли. Он заглянул в видоискатель главной камеры. Медленная, искренняя улыбка расплылась на его лице — не тот хищный оскал, что он выдавал на камеру, а взгляд, полный честного облегчения. — О… precioso, — выдохнул Вал. Он оглянулся на Вокса. — Как ты это сделал? — Я просто синхронизировал комнату с твоим пульсом, Вал, — ответил Вокс, слегка пожав плечами и отходя от консоли. — Так оно естественнее. Соответствует настроению, которое ты хочешь создать. Валентино издал низкий, мурлычущий смешок и закинул две руки на плечи Вокса, крепко его приобняв. В этом не было скрытых мотивов или манипуляций — просто две опоры империи, которые наконец-то действительно опирались друг на друга. — Ты стал… другим, mi amor, — пробормотал Валентино, его антенны дёрнулись от искреннего любопытства. Он наклонился ближе, его дыхание участилось, когда он почувствовал ровный, спокойный гул, исходящий от экрана Вокса. — Полезным. Аж бесит, как сильно мне это нравится. Вокс не отстранился. Напротив, он прильнул к Валентино, в его груди завибрировало мягкое мурлыканье статики. Он посмотрел на Вала; его экран светился мягким, не режущим глаза светом. — Я просто понял, что слишком долго фокусировался не на том, — тихо сказал Вокс, и его голос опустился до бархатистого мелодичного баритона. Он потянулся вверх, очертив большим пальцем линию челюсти Валентино с нежностью, которая была в новинку. — Я лучше потрачу энергию на то, что действительно моё. — Он ласково сжал руку Вала, прежде чем направиться к выходу. — Теперь я к Вельветт. У неё там беда с дронами для печати на ткани, кажется, ей нужно отвлечься, — добавил Вокс, бросив на Вала последний взгляд с понимающей ухмылкой. — Не засиживайся допоздна, Вал. Я забронировал то место, которое тебе нравится — с шёлковыми кабинками. Хочу, чтобы мы втроём наконец-то просто поговорили и услышали друг друга.***
В студии Вельветт обстановка была куда более суматошной. Вокс услышал её крики ещё до того, как вошёл. Она распекала дронов, которых он одолжил ей для работы над новой линейкой «эмоциональной» одежды — экспериментального материала, меняющего цвет в зависимости от чувств владельца. Вельветт была в центре хаоса, её хвостики растрёпаны, по лицу рассыпались пряди волос. Она щёлкала пальцами перед роем маленьких парящих дронов, которые беспорядочно пытались запрограммировать живую ткань. — Нет! Вы, бесполезные куски металлолома! — визжала она, хотя в её голосе было больше усталости, чем привычной язвительности. — Вы пихаете слишком много эмоций в одно платье!!! Стоя в дверях, Вокс сразу увидел проблему: дроны пытались создать комбинированный эффект, чтобы передать вихрь чувств в реальном времени. Но это перегружало саму ткань. Вокс подошёл к ней сзади, стараясь оставаться в поле её зрения, чтобы не напугать. Он заметил, как её плечи вздёрнуты к самым ушам от напряжения, которое она копила днями, стараясь выпустить коллекцию до праздников. — Они пытаются впихнуть слишком много чувств в одно платье, Вел, — произнёс Вокс тихим, успокаивающим гулом. Вельветт резко обернулась, готовая огрызнуться, но слова застряли у неё в горле, стоило ей его увидеть. Он не выглядел раздражённым, как обычно; она ждала, что он начнёт капать на мозги из-за дедлайнов, но он выглядел… расслабленным. — Вокс? У меня нет времени на лекции, которые ты сейчас зачитаешь, — отрезала она, хотя не отодвинулась, когда он подошёл ближе. — Я не собираюсь читать лекции, — промурлыкал он. — Ты пытаешься обработать весь спектр эмоций сразу. Почему бы не оптимизировать всё под «Большую Тройку» — похоть, зависть и гордыню? Это и так 90% нашего рынка. Он закрыл глаза, и мягкий синий импульс разошёлся от его руки, пробежав по ткани, как цифровое сердцебиение. По мере прохождения импульса тускло-серый цвет сменялся ярким, переливающимся фиолетовым. Ткань заструилась вокруг Вельветт, словно жидкость, мгновенно реагируя на её вспышку азарта. Он мягко положил руку ей на плечо — не давящим грузом, а надёжной опорой. Другой рукой он сделал изящный, плавный жест в воздухе. Синий свет в его глазах пульсировал в такт мигающим датчикам дронов. Вельветт смотрела, слегка приоткрыв рот. Напряжение покидало её тело, и она подсознательно откинулась назад, опираясь на него. — Вот так, — прошептал Вокс ей на ухо. Вельветт долго молчала, наблюдая, как цвета ткани перетекают из пурпурного в жёлтый. Она издала долгий, дрожащий вздох и, наконец, развернулась в кольце его рук, глядя на экран. — С каких это пор ты стал так нежно относиться к моим проектам? — спросила она, и её привычная колкость смягчилась искренним удивлением. — Обычно ты просто пытаешься впихнуть свой брендинг во всё, что я создаю. Улыбка Вокса больше не напоминала оскал из битого стекла. Он потянулся к ней и заправил выбившуюся прядь ей за ухо; его пальцы задержались на секунду дольше, чем того требовали приличия. — Думаю, я наконец-то перестал пытаться быть самым громким голосом в этой комнате. У тебя и Вала уже есть видение; я здесь только для того, чтобы все увидели, насколько вы талантливы. Он напоследок ласково сжал её плечо. — Иди переоденься в то платье, которым хвасталась утром. Вал заканчивает в студии. Через час нас будет ждать машина, чтобы отвезти на ужин. Никаких телефонов, никакого бизнеса — только мы. Вельветт моргнула, и на её серых щеках проступил редкий, искренний румянец. — Настоящий ужин? Типа… с разговорами? — Именно так, — пообещал Вокс, уже направляясь к выходу расслабленной походкой. — Не опаздывай, Вел. Хочу, чтобы ты сегодня сияла.***
Ресторан, в котором Вокс забронировал столик, назывался «Оверлук» — место, куда элита круга Гордыни приходила, чтобы показать себя или, как в случае с «Ви», спрятаться у всех на виду. Он находился высоко над смогом Пентаграмм-Сити, открывая вид на сияющие красные улицы через панорамные окна. Это была своего рода «мёртвая зона»: здесь блокировался любой сигнал, не авторизованный администрацией. Место, где можно было просто быть собой, без лишней игры на публику. Они сидели в глубокой полукруглой кабинке. Официантом в «Оверлуке» был поджарый высококлассный демон, обслуживавший Оверлордов веками. Он привык к «Ви», и обычно они были его кошмаром. Валентино вечно орал из-за проблем на съёмках, Вельветт транслировала каждый промах официанта на миллионную аудиторию, а Вокс был вибрирующим сгустком статики, из-за которого вся электроника в зале издавала раздражающий высокочастотный писк. Но сегодня за столом стояла тишина настолько тяжёлая, что официант не знал, как себя вести. — Ваше вино, сэр, — пробормотал он, наливая тёмный, кроваво-красный винтаж в бокал Вокса. Его рука чуть заметно дрогнула. Одна капля вина сорвалась с горлышка и упала на белую скатерть, расплываясь, словно пулевое ранение. Раньше Вокс бы взорвался. Он был настолько взвинчен, что малейшее несовершенство — пролитая капля, мерцающая свеча, шум с улицы — доводило его до исступления. Он годами сидел за такими столами, явно находясь где-то совсем в другом месте: его внимание было раздроблено, а самообладание держалось на волоске. Он был человеком, который не мог насладиться едой, потому что слишком ждал битвы, которая так и не наступала. Но сейчас Вокс даже не поднял глаз от меню. Он просто приложил палец рядом с пятном. Слабое синее свечение исшло от его кожи, и жидкость буквально поднялась с ткани, испарившись крошечным облачком пара прежде, чем успела оставить след. — Осторожнее, — сказал Вокс. В его голосе не было злости. Только… спокойствие. — Ты перебиваешь моих партнёров. Вельветт рассказывала мне о запуске новой линейки зелий «Зависть». Валентино подался вперёд, перебирая нижними руками шёлковую салфетку. — Он нервничает, Вокси, — промурлыкал Вал, его фасеточные глаза следили за официантом, как хищник за раненой птицей. — Может, мне вывести его и показать, как нужно вести себя… тихо? Вельветт закатила глаза, пролистывая голографический экран. — Не парься, Вал. Он не стоит того, чтобы ты потом отдавал пальто в химчистку. Но, — она подняла глаза, и в них вспыхнул опасный огонек, адресованный официанту, — если ты ещё раз перебьёшь мою презентацию, твоё лицо станет новым фото «до» в кампании по неудачной пластике. Ясно? — Я-ясно, мисс Вельветт, — прохрипел официант, низко поклонился и поспешно скрылся. Вокс проводил его взглядом, а затем снова переключил всё своё безраздельное внимание на Вельветт. Он больше не был человеком, чей разум захвачен неким индивидом. Его взгляд был твёрдым, прикованным только к ней. — Зелья, Вел, — подтолкнул её Вокс теплым, ободряющим голосом. — Ты говорила, что хочешь синхронизировать выпуск аромата с всплывающим окном «Купить сейчас» в ленте. Расскажи, как мы оптимизируем под это алгоритм. Я хочу услышать весь план. Вельветт моргнула. Она привыкла бороться за каждую секунду внимания Вокса, вечно соревнуясь с его короткими замыканиями и перепадами настроения, которые раньше портили им все вечера. Теперь, когда она получила его полный фокус, она почувствовала странный, пьянящий прилив власти. — Точно. Ну, если мы сможем спровоцировать дофаминовый скачок через экран именно в тот момент, когда феромоны попадут в воздух… Пока она говорила, Валентино протянул руку и двумя длинными пальцами начал лениво обводить металлические синие когти Вокса; от его прикосновений раздавался тихий ритмичный звук: клац-клац-клац. Это был собственнический, заземляющий жест. Вокс не оттолкнул его. Он просто взял Вала за вторую руку, поглаживая большим пальцем его костяшки и продолжая кивать идеям Вельветт. Наконец-то они были единым фронтом. Но больше того — они чувствовали себя семьёй. Это было тепло, которое они не позволяли себе чувствовать очень долго. Целый час всё было идеально. Вокс был здесь, смеялся над шутками Вельветт и действительно слушал сбивчивые рассказы Валентино о студии. — Я серьёзно, — хихикнула Вельветт, положив голову Воксу на плечо. — Если я увижу ещё хоть один «минималистичный» бренд, пытающийся скопировать мою уличную одежду, я солью их налоговые декларации. — Сделай это, — подбодрил её Вокс, его экран мерцал мягкой, весёлой статикой. — Я дам тебе доступ к серверу. Устроим из этого публичное шоу. Валентино замурлыкал, помешивая напиток. — Как же это хорошо, — вздохнул он, глядя на Вокса влажными глазами. — Что ты здесь, Вокси. Не наполовину в облачном сервере и не уставившись в монитор. А просто… здесь. — Он накрыл руку Вокса своей. — Будто вернулась та старая искра. Та, что была до того, как… ну, до того, как ты так зациклился на этом Олене. За столом воцарилась тишина. Это не было взрывное молчание перед истерикой. Это была тяжёлая, неловкая тишина секрета. Вельветт затаила дыхание, её глаза метнулись к Воксу. Вокс лишь наклонил голову с видом лёгкого, искреннего любопытства. В нём не было ни вспышки затаённой ярости, ни напряжения в челюсти. Только чистая, вежливая пустота. — На Олене? — повторил Вокс, слегка нахмурившись и обыскивая внутреннюю базу данных. — Это какой-то новый стиль, который я пропустил? Олень-шик? Звучит уродливо, Вал. Неудивительно, что я об этом не слышал. Он перевёл взгляд с одного на другого, видя, как они оба напряглись. Он издал короткий, самоироничный смешок. — Такое чувство, что я пропустил какую-то шутку, — сказал Вокс лёгким и беззаботным голосом. — Почему вы смотрите на меня так, будто у меня вторая голова выросла? Что такого особенного в каком-то олене? Валентино издал долгий, дрожащий выдох, его четыре руки наконец расслабились, когда он откинулся на спинку шёлкового диванчика. Он посмотрел на Вельветт, и они обменялись коротким, тяжёлым взглядом. Оба помнили ту ночь, когда пообещали друг другу никогда не упоминать об этом при Воксе — решение оставить прошлое погребённым. Валентино помнил ночь, когда ему пришлось физически отрывать голову Вокса от плеч, чтобы помешать ему закончить попытку самоубийства, которая погубила бы их всех. Валентино видел этот «пустой взгляд в никуда» вблизи. Он держал в руках мерцающее, умирающее «железо» своего партнёра и чувствовал, как душа внутри пытается сдаться. Он никогда не хотел видеть это состояние снова. Если ему придётся лгать Воксу каждый божий день до конца вечности, чтобы сохранить его целым, он будет это делать. — О! Нет, нет, mi amor, — пробормотал Валентино, и широкая, облегчённая улыбка расплылась по его лицу. — Просто глупая мелкая сошка из старых времён. Никто. Я даже не знаю, зачем я о нём вспомнил! Вельветт мгновенно считала подтекст. Она прихватила бокал с вином и небрежно, с напускной скукой, пожала плечами. — Да если честно? Он был просто каким-то невнятным местным дилетантом, — ложь лилась из её уст идеально гладко, а в голосе снова зазвенела привычная острая уверенность. — Он вышел из моды ещё десятилетия назад, Вокс. Он даже твоего упоминания не стоит. Вокс рассмеялся — легко и непринужденно. — Ну, это и так ясно. Если уж я не могу его вспомнить, значит, он явно не был какой-то важной шишкой. У меня сейчас полно дел поинтереснее. Так, на чем ты остановилась? Насчёт налоговых деклараций? Вельветт кивнула, и на её лицо вернулась самодовольная ухмылка. «Заклинание» работало. Их лидер вернулся — по крайней мере та его версия, с которой они могли сосуществовать.***
Сразу после той стычки на улице Аластор пребывал в настоящей эйфории. Он возвращался в свою радиовышку пружинистой походкой, напевая старомодный мотивчик, — воспоминание о собственном остроумии подпитывало его изнутри. — Ха-ха, я и подумать не мог, что это окажется правдой! — провозгласил он своей мерцающей тени, небрежно бросая трость на бархатный диван. — Этот жалкий ящик и впрямь меня забыл! Больше никаких визгливых истерик, никакого выжигающего глаза неона на периферии. Я наконец-то свободен от этого занудного маленького экрана. Первые несколько дней он провёл в состоянии тихого, надменного триумфа. Он твердил себе, что это — венец его победы: вытравить свой образ из самой памяти системы, пока там не останется ни следа. Он называл это «победой стирания», наотрез отказываясь слушать шёпот сомнения — мысль о том, что машина может по-настоящему потерять из виду свою главную одержимость. Он чувствовал себя победителем, который наконец-то переиграл свою самую досадную занозу. Но недели перетекли в месяц, и «победа» стала больше походить не на трофей, а на пустоту. Аластор стоял посреди своей радиорубки, освещенный лишь зловещим, пульсирующим красным светом таблички «В ЭФИРЕ». Но он не вещал. Он просто слушал звук собственного дыхания, которое казалось неестественно громким в отсутствие привычного электронного гула Вокса. Уличный музыкант, — пронеслось в голове, и слова отозвались во рту привкусом меди. Аттракцион в стиле хоррор. Он мерил комнату шагами, и его трость выстукивала по полу резкий, нервный ритм. Это был изящный ход — стоило признать. Отрицать само существование врага — классический силовой прием. Но прошли недели. «Шутка» затянулась. Маска должна была уже сползти. — Ты чертовски верен своей роли, не так ли, друг мой? — пробормотал Аластор в пустоту комнаты. В его голосе прорезались тяжелые статические помехи, от которых тени по углам испуганно дернулись. — Какое рвение! Какая самодисциплина! Я почти горжусь тобой. Он остановился перед треснувшим зеркалом, с пугающей точностью поправляя галстук-бабочку. Когда он заглянул в зеркало, странное, паразитическое чувство пустило корни в его груди — холодная, тяжёлая ноющая боль, не похожая ни на голод, ни на гнев. Это была тяга, похожая на ритмичный сигнал, ищущий вышку, которую снесли. Он не знал, что это за чувство, знал лишь, что от него он ощущает себя… маленьким. — Но мы оба знаем правду, — продолжил он, наклоняясь к зеркалу так близко, что его светящиеся глаза оказались в паре сантиметров от отражения. — Ты видишь меня в каждом мерцании своих экранов. Ты слышишь мой голос в каждом шорохе белого шума. Ты просто… ждёшь. О да. В этом всё дело. Ты ждёшь, когда я приползу умолять о твоём внимании. Он издал резкий, рваный смех, сорвавшийся в каскад радиопомех. — Как очаровательно жалко! Думать, будто можно остановить дождь, если просто игнорировать шторм. На стене за его спиной Тень отделился от его ног, вытягиваясь в высокую костлявую фигуру. Он задрожал, голова Тени расширилась, превращаясь в угловатый силуэт монитора. А затем — медленно, почти нерешительно — рука Тени потянулся вверх. Он провёл тёмными призрачными пальцами по контуру этого «телевизора», задержавшись там, словно пытаясь поймать тепло, которое не приходило. Тень тянулся к чему-то навсегда утраченному — к призрачной связи, которая, по заверениям Аластора, ему была даром не нужна. Улыбка Аластора дёрнулась, зубы заострились, превращаясь в иглы. Вид собственной души, тоскующей по фантому этого ничтожества, был предательством, которое он не мог спустить с рук. — Прекрати это, — рявкнул он на стену. Тень мгновенно принял свой обычный, пугающий вид. Аластор повернулся к окну, глядя вдаль на синее неоновое марево башни Ви. — Он думает, что обрёл покой. Он думает, что обрёл… семью. Он растянул это слово, наслаждаясь его мягкость с издёвкой, а затем выплюнул, как яд. Его оскал оставался неподвижным, но глаза полыхнули холодным, хищным светом. — Но телевизор — ничто без сигнала, Вокс. И я был единственной частотой, которая заставляла тебя чувствовать себя по-настоящему живым. Он придвинулся к самому стеклу, и синее сияние башни отразилось в его тёмных зрачках. — Ты думаешь, что сжёг мосты, но природа не терпит пустоты, Вокс. И когда ты наконец устанешь от этого спектакля — когда твой «покой» затрещит по швам и ты начнёшь мерцать в темноте — я буду единственным, что заполнит твою тишину. Его улыбка не стала шире; она натянулась, становясь ледяной и почти хирургической. Он один раз стукнул тростью — резкий, финальный звук, отсекший всё лишнее. — Я умею ждать. Я могу оставаться в помехах, пока ты не ослабнешь настолько, чтобы впустить меня обратно.***
Весь первый месяц Аластор держался с самодовольной, тихой уверенностью. Он вышагивал по улицам Пентаграмм-Сити с высоко поднятой головой, убеждённый, что Вокс просто ведёт долгую игру — отчаянный, хитроумный манёвр, чтобы заставить его проявиться. Проходя мимо уличных мониторов, он каждый раз задерживался, поправлял бабочку и склонялся к стеклу с острой, заговорщицкой ухмылкой. — Достойная попытка, старый друг, — шептал он, и голос его сочился мрачным весельем. — Но мы оба знаем, что ты не сможешь долго отводить взгляд. Сколько ещё дней ты выдержишь, прежде чем сорвешься и закатишь свою истерику на весь эфир? Я прямо-таки наслаждаюсь интригой. Но экраны оставались безучастны, продолжая транслировать обыденные ток-шоу и сводки погоды, в которых его существование полностью игнорировалось. К третьему месяцу тишина стала казаться уже не игрой, а бездонной ямой. Аластор ловил себя на том, что забредает в Ви-район гораздо чаще, чем следовало бы. Он стоял посреди оживлённых перекрестков, там, где камеры дронов висели гуще всего, и постукивал тростью по тротуару, глядя в жужжащие красные линзы с выжидающим интересом. — Посмотри на меня, цифровой ты паразит, — посмеивался он, хотя в смехе уже не было прежнего тепла, лишь сухой, ритмичный треск помех. — Я стою прямо здесь, буквально напрашиваюсь на внимание. Неужели этого мало, чтобы сработала тревога? Или твоё железо окончательно проржавело до полной некомпетентности? Однако дроны просто проплывали мимо. Он больше не был угрозой, которую нужно отслеживать; он стал просто ещё одним обычным грешником, слоняющимся по развлекательному кварталу. К шестому месяцу беспокойство переродилось в тихую, тлеющую манию. Он совсем перестал выходить в эфир. Он просто стоял в своей немой рубке перед мертвым микрофоном, словно вызывая его на разговор. — Любую секунду, — шептал он в холодный металл, впиваясь взглядом в дверь с хищным напряжением. — В любой момент ты закричишь, что я трус, раз прячусь. Ты потребуешь, чтобы я вернулся и сразился. Ты всегда так делаешь, Вокс. Ты просто физически не можешь иначе. Но вместо этого новости из башни Ви трубили о рекордно прибыльном партнёрстве в Кольце Жадности. На кадрах Вокс выглядел здоровым и раздражающе энергичным; он выглядел как человек, который наконец-то сбросил с плеч непосильную ношу и впервые за сотню лет вздохнул полной грудью. И тогда осознание ударило по Аластору холодным, тошнотворным весом: Вокс не мучился без него. Вокс в его отсутствие процветал. Год тянулся, словно бесконечная рана, и контроль Аластора над «театром» собственной жизни начал давать мелкие, пугающие сбои. Он стал разговаривать с тенями в своей комнате, обращаясь к ним так, будто перед ним был его соперник, и его голос трещал от отчаянных, зазубренных искажений. — Только не говори мне, что ты и впрямь нашёл себе хобби, Вокс, — цедил он в пустые углы своей рубки. — Сопернику не к лицу игнорировать человека, который сделал его тем, кто он есть. Тебе скучно? В этом дело? Я могу быть громче. Я могу быть гораздо громче, если ты просто… посмотришь… назад. Его шутки казались натянутыми даже для его собственных ушей, а его тени стали вялыми и прозрачными. Он осознал, что больше не является протагонистом своей истории — он превратился в забытую сноску цифровой эпохи, которая наконец-то, по милосердию своему, двинулась дальше без него. Реакцией стал не крик, а внезапная, яростная потеря сигнала. Тени в комнате не просто выросли — они забились в конвульсиях, раздирая половицы, а воздух стал холодным и металлическим. Тишина в рубке превратилась в физический груз, в вакуум, который его собственный смех больше не мог заполнить. Аластор рванулся к телевизору в углу. В обычное время он никогда бы не позволил этой омерзительной вещи находиться в святилище его студии — этот приземистый стеклянный ящик был оскорблением его ремесла. Но мания довела его до отчаяния. Он выудил этот аппарат из сырого подвала отеля, как какой-то падальщик, вытащив покрытую грязью реликвию на свет. Его руки, обычно такие непоколебимые и элегантные, дрожали от лихорадочной энергии, когда он втыкал вилку в розетку. Когда экран ожил, голубое свечение залило Аластора, превратив его красный фрак в болезненный, иссиня-чёрный цвет. — Где ты? — прошептал Аластор, и его голос едва перекрывал гул техники. — Куда ты делся? Он прижал ладонь к стеклу, закрывая лицо Вокса, словно пытаясь прорваться сквозь пиксели и вытащить «настоящего» Вокса обратно на поверхность. Он не искал шоу или аудитории; он искал человека, который семьдесят лет заботился о том, чтобы Аластор никогда не оставался наедине со своими мыслями. — Тебе не позволено так поступать, — выдохнул он, слова вырывались рваными, неровными вспышками. — Ты не имеешь права просто… уйти. Я не давал тебе разрешения уходить. Он наклонился, пока не коснулся лбом стекла; от помеэ на экране его волосы встали дыбом. Впервые в жизни Аластор осознал, что ненависть не была проблемой одного лишь Вокса — она была его собственным якорем. Без взгляда Вокса, устремленного на него, он чувствовал, как растворяется, превращаясь в призрака в городе, который уже забыл его имя. — Смотри на меня, — приказал он, но голос сорвался, превратившись в пустое шипение белого шума. — Будь ты проклят, Вокс. Смотри на меня и помни. Трансляция сменилась. Крупный план Вокса сменился резким общим планом. Камеры отъехали назад, являя залитый неоном хаос красной дорожки — премьеру нового фильма Валентино. Вокс был там, в самом центре, в окружении своей империи. Валентино стоял рядом, высокий и самодовольный, а Вельветт прильнула с другой стороны, быстро печатая что-то в телефоне и обмениваясь с Воксом ухмылкой над каким-то вирусным трендом. Они выглядели как образец современного единства в высоком разрешении, купаясь в огнях тысяч папарацци-дронов. Аластор отпустил телевизор и отшатнулся в темноту, словно от ожога. Голубой свет премьеры продолжал мерцать на стенах его рубки, отбрасывая длинные, издевательские тени, но он больше не тянулся к ним. Он стоял в центре своей безмолвной комнаты, чувствуя, как улыбка давит на лицо свинцовым грузом. Он понял, что остался единственным, кто всё еще помнит, что они когда-то были важны друг для друга.
