10 марта

В Сумеру шёл дождь. Мелкий, нудный, проникающий под одежду и оставляющий после себя только холодную сырость, от которой не спасает даже плотный плащ. Сайно стоял под навесом у входа в кафе, которое когда-то было их с Тигнари местом — они заходили сюда после долгих рейдов в пустыню, заказывали один на двоих чёрный чай с мятой и молчали. Молчали по-хорошему. Сейчас Сайно был один. Как и последние одиннадцать месяцев. Он смотрел на мокрую брусчатку, по которой скользили редкие прохожие с зонтами, и машинально перебирал в голове даты. Последний раз они разговаривали — не кивнули друг другу на встрече Академии, а именно разговаривали — третьего июня. Тигнари тогда выглядел уставшим, под глазами залегли тени, и Сайно почти спросил, всё ли в порядке. Но не сделал этого. Потому что уже не имел права. — Генерал Махаматра? Голос вырвал его из воспоминаний. Сайно поднял глаза. Перед ним стояла Нилу — танцовщица из Театра Зубаира, которую он знал скорее как «подругу Коллеи», чем как отдельного человека. Она держала в руках трость с навершием в виде лотоса и смотрела со смесью любопытства и осторожности, словно наблюдала за хищником из тени. — Добрый вечер, — ответил Сайно ровно. — Вы… ждёте кого-то? Вопрос повис в воздухе. Сайно мог бы сказать правду: «Нет, я просто стою здесь, потому что не могу заставить себя войти внутрь, где мы сидели с ним за третьим столиком от окна». Но вместо этого он сказал: — Нет. Ухожу. Он уже сделал шаг, когда Нилу мягко, но настойчиво произнесла: — Вы знаете, Коллеи упоминала, что её мастер сейчас... ну, сам не свой. Потому что дата всё ближе, кажется, к десятому марта. Сайно замер, даже не моргнул. Десятое марта. Он старался не считать дни до этой даты, но календарь внутри его головы работал с пугающей точностью, как песочные часы Академии, которые невозможно остановить. — Это всего лишь... очередная дата. Голос не дрогнул. Он годами тренировал эту невозмутимость на допросах виновных, на публичных казнях, на переговорах с торговцами пустыни. Соврать — легче лёгкого. Нилу не стала настаивать. Она улыбнулась — самой понимающей улыбкой, которую Сайно терпеть не мог, потому что она означала «я вижу тебя насквозь, но не буду говорить об этом вслух». — Передавайте привет Тигнари, если увидите, — бросила она уже на уходе. — Мы с труппой скучаем по его чаю. Сайно ничего не ответил. Он развернулся и зашагал в сторону Академии, где у него была скромная комната при штабе махаматров. Дождь всё шёл. Капли попадали за шиворот, но он не ускорял шаг. Холод хоть как-то отвлекал от того, что происходило внутри. Ночью, как и всегда, пришёл сон. Не тот сон, где тишина и пустота, а тот, где всё ещё можно исправить. Сайно стоял на поляне в Авидье. Напротив сидел Тигнари и улыбался. Искренне, когда уши чуть подрагивают от удовольствия. Рядом с Тигнари сидел он. Тот самый. Имени во сне не было — лицо размыто, как старая фотография, которую держали в воде, но Сайно знал, кто это. Хирург-исследователь из Академии. Помогал Тигнари с новыми удобрениями. Всегда рядом. Всегда вовремя. — Чем он лучше меня? — спросил Сайно во сне. Спросил так же ровно, как днём отвечал Нилу. Тигнари поднял голову. Взгляд прозрачный, почти равнодушный. Он открыл рот, но вместо голоса оттуда вылетело только эхо. Собственный голос Сайно, искажённый: «Поздравляю с победой… я сдаюсь…» Он проснулся в три часа ночи с солёным привкусом во рту. Слёз не было — он разучился плакать года три назад. Просто сидел на краю кровати и смотрел в стену, пока первые лучи солнца не окрасили Сумеру в бледно-золотой. Десятое марта. Через три дня.

//

Седьмого марта день тянулся медленно, как мед из банки. Сайно нёс службу: проверял документы у караванов, идущих из пустыни в город, перебирал бумаги, сканировал печати, — но делал это на автомате: сознание блуждало где-то далеко, в лесу Авидьи, где сейчас, наверное, Тигнари в сотый раз проверял падь. — Генерал, можно? — раздался голос сзади. Сайно обернулся. Перед ним стоял Кавех — архитектор, которого он знал как вечно недовольного соседа аль-Хайтама, хотя в последнее время тот появлялся в городе один. Кавех держал в руке свёрток чертежей и выглядел так, будто не спал трое суток. — Слушаю, — коротко бросил Сайно. — Я ищу разрешение на выезд в пустыню. Нужно обмерить руины к юго-западу от Караван-рибата. Там должна быть хорошая акустика для проекта театра. — Документы. Кавех протянул папку. Сайно пролистал — всё в порядке, печати Академии, подпись ректора. Он уже потянулся за штемпелем, когда Кавех вдруг сказал: — Я слышал, вы с Тигнари больше не… Ну, в общем, Коллеи говорила что-то. Штемпель замер в воздухе. — Это не относится к вашему разрешению, — голос Сайно превратился в лёд. — Знаю, простите. — Кавех помялся, он точно хотел сказать лишнее и понимал, что не должен. — Просто… я сам недавно. Тоже не совсем. Иногда лучше, когда кто-то понимает. Даже если молчит. Сайно поставил печать и вернул папку, не поднимая глаз. — Разрешение выдано на две недели. Не превышайте срок. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Кавех остался стоять с чертежами в руках, и только провёл пальцами по свежему штемпелю. Вечером Сайно заставил себя поесть. Разогрел суп из бульонного кубика — Тигнари когда-то учил его готовить нормальную еду, но без него всё снова скатилось в походный рацион. Ложка ходила туда-сюда, вкуса не было. Перед сном он достал из ящика стола потрёпанную карту Авидьи. На ней карандашом были отмечены грибные тропы, места сбора сумерской розы и один крестик на поляне. Там они когда-то сидели до рассвета, смотрели на светящиеся грибы и говорили о том, как глупо, что они встретились так поздно. Сайно провёл пальцем по крестику и убрал карту обратно. Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл быстро — слишком быстро для человека, который боится спать. На этот раз поляна была та же, но Тигнари стоял один. Без того... Сайно замер в нескольких шагах, боясь приблизиться. Во сне он всегда боялся, что стоит подойти ближе — и Тигнари исчезнет, как утренний туман. — Ты так и не сказал мне правды, — выдохнул Сайно. — Почему я? Почему не он? Тигнари повернулся. Его глаза блестели в лунном свете. — Ты сам ушёл, — ответил Тигнари. Во сне его голос звучал мягче, без той усталой отстранённости, которая появилась в последние месяцы перед расставанием. — Ты поднял белый флаг, Сайно. Не я. — Потому что ты уже выбрал его! — Собственный крик во сне прозвучал глухо, как из-под воды. — Ты был с ним. Для меня никогда не было времени в конце. Тигнари сделал шаг вперёд. Сайно инстинктивно отступил, потому что знал: любое прикосновение причинит боль после пробуждения. — Я ждал тебя, — сказал Тигнари. — Весь день. Ты не пришёл. — Потому что ты был с ним! — голос Сайно сорвался на шёпот. — В прошлый раз, десятое марта, я видел вас вместе в кафе. Вы смеялись. Ты держал его за руку. Тигнари замолчал. Его лицо стало непроницаемым — как у статуи в храме, которая всё видит, но молчит. — Это был просто друг, Сайно. Он держал меня за руку, потому что... Эхо. Снова эхо. Последние слова растворились в воздухе. Сайно проснулся с одним вопросом, который не давал покоя: А может, я всё придумал с самого начала?

//

Восьмого марта Сайно встал с тяжёлой головой и одним чётким решением: нужно перестать. Перестать думать, перестать ждать, перестать видеть сны. В пустыне есть старый метод — засыпать на голом камне без одеяла, чтобы тело уставало настолько, что сознание отключалось без сновидений. Он пробовал. Не помогало. К обеду его настигла Коллеи. Она появилась у штаба махаматров с корзиной, полной трав, и с таким видом, будто собиралась озеленить всю местность. Сайно знал этот взгляд — «праведный гнев», как шутил Тигнари, когда девочка была младше. — Генерал Сайно, — начала она слишком официально для их знакомства. — У меня к вам разговор. — Слушаю. — Мастер Тигнари вчера пропустил обед. Я готовила целый час. Когда я спросила, что случилось, он сказал: «Ничего, просто скоро десятое марта». Сайно молчал. Коллеи шагнула ближе, её зелёные волосы растрепались от ветра. — Я не знаю, что между вами произошло. И вы оба молчите. Но он тоскует. Он не говорит об этом, потому что он должен быть сильным, но я вижу. Я сплю в соседней комнате, Генерал. Он не спит. — Это не моя ответственность, — слова дались тяжело. — А чья? — Коллеи повысила голос. Прохожие начали оглядываться. — Вы просто исчезли из его жизни. Ни ссоры, ни объяснения. Однажды перестали приходить. Он ждал месяц. Два. А потом перестал ждать вслух — ожидание осело в сердце. Сайно посмотрел на неё. В глазах стояли слёзы. — Я поднял белый флаг, Коллеи. Потому что проиграл. — Кому? — она почти кричала. — Тому парню из Академии? С которым мастер Тигнари обсуждал только грибы и удобрения? Вы серьёзно? Сайно не ответил. Он просто развернулся и ушёл, оставив Коллеи стоять с корзиной зелени посреди улицы. Внутри неё кипела обида, но она знала, что догонять бесполезно. Генерал махаматров умел исчезать, когда не хотел говорить. Сайно не пошёл в штаб. Не пошёл в кафе. Не пошёл домой. Сайно шёл наверх, к вершине Академии, потом вниз, к порту, потом обратно — кругами, как зверь в клетке. Мысли перемалывали одно и то же. «Он тоскует». «Он не спит». К вечеру Сайно оказался у театра Зубайра. Нилу репетировала на сцене под аккомпанемент воображаемой музыки. Она двигалась плавно, как вода, и на секунду Сайно позавидовал этой лёгкости. Когда она заметила его в пустом зале, то не удивилась. — Проходите, Генерал, — сказала она, не останавливаясь. — Я знала, что вы придёте. — Откуда? Нилу лишь ласково улыбнулась Сайно сел на деревянную скамью. Нилу закончила танец и присела рядом, на корточки. — Я сегодня говорил с Коллеи, — начал он медленно. — Она сказала, что Тигнари не спит. — Он и не спит много месяцев. — Нилу поправила ленту в волосах. — Но вы тоже не спите, верно? У вас под глазами тени, и я сомневаюсь, что сделаны они были косметикой. — Это моё дело. — Это ваша боль. И не только ваша. — Она помолчала. — Знаете, что мне сказал однажды аль-Хайтам? Он сказал: «Люди чаще всего страдают не от того, что их отвергли, а от того, что они не попытались понять, отвергли ли их на самом деле». Сайно сжал челюсть. — Аль-Хайтам — умник. Он не знает, каково это — смотреть, как человек, которого ты любишь, улыбается другому. — А вы спросили? — Нилу повернулась к нему всем телом. — Вы спросили Тигнари: «Ты выбрал его?» Или вы просто посмотрели и сделали вывод? Тишина. Сайно смотрел на пустую сцену, где минуту назад танцевала девушка, которая, кажется, понимала его лучше, чем он сам. — Нет, — сказал он наконец. — Не спросил. — Вот видите. — Нилу встала и потянулась. — Еще не поздно начать задавать вопросы. Она ушла за кулисы, оставив Сайно одного в пустом зале. Снаружи снова начинался дождь. Или он никогда не кончался. Он не планировал возвращаться в тот день. Но сны — они не спрашивают разрешения, а воспоминания — тем более. Сайно шёл ко входу в Академию и вдруг услышал смех. Мягкий, с придыханием, какой бывает только у людей, которые чувствуют себя в полной безопасности. Он узнал бы этот смех из тысячи. Тигнари сидел на скамейке у фонтана. Рядом с ним — молодой мужчина в академической мантии с вышитым гербом факультета биологии. Рыжеватые волосы, очки в тонкой оправе, руки, которые жестикулировали, когда он что-то увлечённо рассказывал. Исследователь Амир. Сайно остановился в тени пальмы. Он не прятался — просто замер, потому что ноги отказались идти дальше. Тигнари смеялся. По-настоящему. Уши — предательский индикатор его настроения — слегка подрагивали. Сайно знал этот жест: когда Тигнари по-настоящему счастлив, его уши чуть двигаются в такт дыханию. Он заметил это в первый же месяц их отношений и с тех пор считал самым ценным комплиментом, какой мог получить — «Я делаю его счастливым». А теперь Тигнари был счастлив с другим. Амир сказал что-то, и Тигнари наклонился ближе. Их плечи почти соприкасались. Исследователь протянул руку — поправил воротник халата Тигнари, зацепившийся за ветку. Это был обычный жест заботы. Ничего романтического. Сайно знал это, но его сердце всё равно превратилось в кусок льда, потому что таким правом обладал только он (или ему так казалось). Он не подошёл, не крикнул, не потребовал объяснений — он развернулся — медленно, чтобы не привлекать внимания — и ушёл в обратную сторону, в пустыню, где хотя бы песок не смеялся над ним. В тот же вечер он отправил Тигнари сообщение: «Мы должны поговорить. Завтра в кафе». Ответ пришёл через три часа: «Да, конечно. Во сколько?» Сайно не ответил. Вместо этого он написал другое сообщение, которое потом возненавидел, о котором пожалел больше всего: «Поздравляю с победой. Я сдаюсь. Белый флаг». И выключил телефон. Он отключил его на три дня. За это время произошло много всего, но самое важное случилось внутри самого Сайно: он додумал. Достроил картину из обрывков, которых не существовало. Тот смех у фонтана стал доказательством измены. Поправленный воротник — символом близости, к которой его никогда не допускали. Все «занят сегодня, давай завтра» за последние два месяца превратились в уклонение. Сайно был Генералом махаматров — он умел собирать улики. Только сейчас он собирал их против собственного счастья. Когда он наконец включил телефон, в нём было семнадцать пропущенных от Тигнари и сорок два сообщения. Первое: «Сайно, что значит белый флаг? Ты где?». Пятое: «Ответь, пожалуйста, я волнуюсь». Тринадцатое: «Это из-за того, что я не пришёл вчера? У меня была лабораторная с Амиром, я же говорил». Двадцать седьмое: «Пожалуйста, просто скажи, что ты жив». Тридцать девятое: «Я тебя ненавижу. За то, что ты заставляешь меня бояться. Не за то, что ты уходишь». Сайно прочитал их все по одному разу. Потом удалил. Через неделю Тигнари перестал писать. Через месяц Коллеи сказала ему при встрече: «Мастер Тигнари теперь обедает один. Раньше он брал две порции. На случай, если вы зайдёте». Сайно ничего не ответил. Он заставил себя забыть, как пахнет хвоя на одежде Тигнари, как звучит его голос утром, когда он ещё не до конца проснулся и говорит «м-м-м» вместо «доброе утро». Он почти преуспел. Почти. Он стоял на крыше штаба махаматров и смотрел на лес Авидьи. Где-то там, среди пальм и светящихся грибов, жил человек, которого он любил и потерял по собственной глупости. — Ты дурак, — сказал он себе вслух. Ветер унёс слова в сторону пустыни, где их никто не услышал. Последнее, что увидел Сайно перед пробуждением, — глаза Тигнари. Он смотрел прямо на Сайно взглядом, полным такой тоски, что Генерал махаматров проснулся с мокрым лицом. Впервые за три года.

//

Девятого марта Сайно проснулся затемно и долго лежал на спине, глядя в потолок. В голове крутилась одна и та же фраза: «Завтра десятое». Он мог бы уехать. В пустыню, в Караван-Рибат, куда угодно, лишь бы не быть в Сумеру в эту дату. Но ноги не слушались, а может, слушались слишком хорошо — они хотели идти в лес. Он не позволял. К полудню его нашёл Кавех. Архитектор выглядел чуть лучше, чем в прошлый раз, — выспался, что ли. Он принёс чертёж для согласования и пакет с лепёшками. — Вы не едите, Генерал, — сказал Кавех, кладя пакет на край стола. — Коллеи волнуется. А когда она волнуется, она приходит ко мне и начинает переставлять мебель. Мою мебель в моём доме! Так что это, считайте, акт самосохранения. Сайно взял лепёшку, но не откусил. — Завтра десятое марта, — сказал он. Не вопрос, не утверждение — просто констатация факта, как если бы сказал «завтра будет дождь». — Знаю, — Кавех сел на стул без приглашения. — Это та дата? — Какая? — Ну, та. У каждого она есть. У меня, например, третье июня. День, когда проект рухнул, а Аль-Хайтам сказал «я же говорил». Я до сих пор ненавижу третье июня. Но знаете что? Он ничего не делает в этот день. Не напоминает, не говорит излюбленное «я же говорил». Просто молча заваривает чай на двоих, потому что знает — я приду. — Вы хотите сказать, что Аль-Хайтам — чуткий? — Я хочу сказать, что иногда люди молчат, потому что ждут, когда вы заговорите первым. — Кавех помялся. — А иногда они молчат, потому что боятся услышать ответ. Но молчание тоже является ответом. Он ушёл, оставив лепёшки и странную тяжесть в груди Сайно. Генерал посмотрел на пакет и вдруг вспомнил: Тигнари тоже всегда брал с собой в патруль лепёшки. С корицей. Сайно ненавидел корицу, но ел, потому что Тигнари пёк их специально для него. Вечером он пошёл на базар. Сам не знал зачем. Ноги привели к лавке, где торговали цветами — сухоцветами для зелий и простыми букетами для свиданий. Сайно долго смотрел на падисары. Белые, хрупкие, с тонким ароматом, который напоминал о лесе. Он купил одну веточку. Спрятал во внутренний карман плаща. Ночь перед десятым марта выдалась длинной. Сайно не ложился — сидел у окна, сжимая в пальцах веточку падисары. Лепестки уже чуть увяли, но аромат оставался. Он думал о том, что скажет завтра или не скажет, или скажет не то. «Ты выбрал его?» — слишком прямо. «Я скучаю» — слишком слабо. «Прости меня» — слишком поздно. В третьем часу ночи он задремал прямо в кресле. И снова пришёл сон. На этот раз сон был другим. Не поляна, не лес... Пустыня. Бесконечные пески, красное закатное солнце, и вдалеке фигура в зелёном плаще. Тигнари стоял на бархане и смотрел на Сайно. В руках у него был белый флаг — тот самый, который Сайно поднял год назад. — Зачем ты это сделал? — спросил Тигнари во сне. Его голос не дрожал, но в глазах стояла боль. — Ты даже не дал мне сказать. — Что ты хотел сказать? — Сайно шагнул вперёд. Песок хрустел под ногами, как лед. — Что Амир — просто коллега. Что он женат. Что он помогал мне с удобрениями. Что я смеялся с ним, потому что он рассказал глупую шутку про грибы. Сайно замер. Каждое слово вонзалось в грудь, как игла кактуса — по одной, по две, пока всё внутри не превратилось в решето. — Ты не спросил, — прошептал он. — Ты не пришёл и не сказал мне это в лицо. — Я пришёл. Через три дня. Ты не открыл дверь. — Потому что боялся увидеть тебя с ним. — Его не было. Никогда не было. Ты просто хотел проиграть, Сайно. — Тигнари шагнул ближе. Песок под его ногами превратился в траву, пустыня — в лес. Сон менялся на глазах. — Ты так привык наказывать виновных, что когда не нашёл виноватого, наказал себя. За то, что недостаточно хорош. За то, что не умеешь говорить о чувствах. За то, что занят. Я никогда не просил тебя быть идеальным. Я просил только одного — остаться. Сайно проснулся с мокрыми щеками. За окном серел рассвет. Десятое марта началось. Он сунул руку во внутренний карман. Падисара была там, чуть помятая, но целая. Сайно посмотрел на неё, потом на дверь, потом на лес вдалеке. Он встал и вышел. Дорога в лес Авидьи заняла сорок минут. Обычно Сайно проходил этот путь за двадцать пять, но сегодня он шёл медленно, словно оттягивая момент встречи. Веточка падисары лежала во внутреннем кармане — он то и дело касался её пальцами, проверяя, не выпала ли, не сломалась ли. Лес встретил его влажной прохладой. После вчерашнего дождя земля ещё не просохла, и под ногами хлюпала трава. Сайно знал, где искать Тигнари. По утрам тот обычно обходил южную падь — проверял ловушки для вредителей и собирал образцы мха. Он мог бы пойти туда. Мог бы. Но вместо этого свернул к их поляне. Она не изменилась. Всё те же светящиеся грибы у корней древнего дерева, всё та же мягкая трава, на которой можно сидеть часами, глядя, как солнце пробивается сквозь листву. Когда-то здесь они впервые поцеловались. Потом смеялись до слёз. Сейчас Сайно не смеялся. Он сел на то самое место — справа от древа, где корни образуют естественное углубление — и замер. Тишину нарушали только птицы и далёкий шум водопада. Он ждал сам не зная чего. Через полчаса тишина стала невыносимой. «Он не придёт, — подумал Сайно. — Зачем ему? Я сам ушёл. Сам удалил сообщения. Он имеет полное право никогда больше не смотреть в мою сторону». Он встал, чтобы уйти. И в этот момент услышал шаги. Не осторожные шаги лесного стража, который бесшумно передвигается по своей территории. А обычные, человеческие, с хрустом веток и шорохом листвы. Кто-то шёл сюда и даже не пытался скрывать своё присутствие. Сайно замер. Сердце забилось где-то в горле, и он вдруг понял, что боится повернуться. Это была Коллеи. Она вышла из-за деревьев запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и корзиной, полной каких-то трав. Увидев Сайно, она не удивилась — скорее, подтвердила свои догадки. — Я так и знала, — сказала она, останавливаясь в нескольких шагах. — Вы здесь. В самый неподходящий момент. — Почему неподходящий? — Сайно не узнал свой голос — хриплый, будто он не пил несколько дней. — Потому что мастер Тигнари сейчас в северной части. Сидит один на скале у водопада и смотрит в воду. И никто не знает, о чём он думает. Сайно сжал падисару в кармане. — Вы хотите, чтобы я ушёл? — Я хочу, чтобы вы перестали быть идиотом, — отрезала Коллеи. — Вы простите меня за прямоту, Генерал, но я слишком долго смотрела, как два взрослых умных человека уничтожают себя по отдельности, потому что вместе бояться. Я не знаю, что между вами случилось. Знаю только, что мастер Тигнари хранит вашу запасную серьгу в ящике стола. Ту, которую вы потеряли два года назад. Он мог её выбросить. Не выбросил. Она поставила корзину на землю, вытащила оттуда небольшой бумажный свёрток и протянула Сайно. — Передайте ему. Скажите, что от меня. И ещё… — она помедлила. — Не потеряйте его снова. Коллеи развернулась и ушла так же быстро, как появилась. Сайно остался один с корзиной и свёртком в руках. Он развернул бумагу. Внутри лежали две ещё тёплые лепёшки с корицей. Он постоял ещё минуту, собираясь с мыслями. Потом взял корзину (тяжёлую, чёрт возьми, сколько Коллеи туда наложила?) и пошёл на север. Водопад в северной части Авидьи не был самым большим в Сумеру. Он не шумел на весь лес, не обрушивался с километровой высоты. Это был скромный поток воды, который падал с трёхметрового уступа в прозрачное озеро, где водились светящиеся рыбы. Тигнари любил это место за тишину. Сайно увидел его издалека. Тигнари сидел на плоском камне у самой воды, поджав колени к груди. В руках он держал кружку — скорее всего с травяным чаем, который заваривал каждое утро. Рядом на камне лежал раскрытый блокнот, но Тигнари не писал — просто смотрел на воду, как и говорила Коллеи. Сайно остановился в двадцати шагах. Он мог бы подойти ближе, мог бы окликнуть. Вместо этого он просто стоял и смотрел, запоминая каждую деталь: как ветер треплет кончики ушей Тигнари, как тот кутается в плащ, хотя утро уже не такое холодное, как его хвост лежит на камне, чуть касаясь воды. Он стоял так минуту. Две. Пять. — Я знаю, что ты там, Сайно, — сказал Тигнари, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти без эмоций, но в нём чувствовалась усталость. — Ты всегда шумно ступаешь, когда нервничаешь. Генерал махаматров, а ногу на сухую ветку ставишь как новобранец. Сайно вышел из-за деревьев. Он нёс корзину Коллеи, которая казалась чужеродной в его руках, как цветок на поле боя. Подошёл к камню и поставил корзину рядом с Тигнари, на сухое место. — Это от Коллеи, — сказал он. — Лепёшки с корицей. Тигнари наконец повернул голову — их взгляды встретились. В глазах Тигнари не было ни гнева, ни радости, ни даже удивления. Только тихая, бесконечная печаль, от которой у Сайно заныло в груди. Так смотрят на старые фотографии, когда понимаешь, что время не повернуть вспять. — Ты пришёл. — Пришёл. — Почему? Сайно молчал. Слова застревали в горле, как рыбные кости. Он хотел сказать что-то важное, правильное, то, что могло бы всё исправить или хотя бы объяснить. Но вместо этого вытащил из внутреннего кармана веточку падисары. Чуть увядшую, но всё ещё белую. И молча протянул её Тигнари. Тигнари посмотрел на веточку, но не взял. Смотрел долго, как на загадку, которую боится разгадать. — Ты принёс мне цветок, — сказал он медленно. — Спустя год молчания. Ты пришёл на десятое марта — в день, который я ненавижу, потому что именно тогда ты решил, что я тебя предал. И ты принёс мне падисару. — Да. — Зачем? Сайно сел на край камня. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было прикоснуться, но не прикасаться. Он всё ещё сжимал веточку в пальцах. — Я был дураком, — сказал он. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Я увидел тебя с Амиром. У фонтана. Ты смеялся. Он поправил твой воротник. И я решил… я решил, что всё. Что ты выбрал его. Что я проиграл. Тигнари закрыл глаза. Его уши опустились — жест, который Сайно видел всего несколько раз. Когда Тигнари было по-настоящему больно. — Ты не спросил меня, — сказал Тигнари тихо. — Ты даже не спросил. Ты прислал сообщение про белый флаг и пропал на три дня. А когда я пришёл к твоей двери — ты не открыл. Я стоял под дождём сорок минут, Сайно. Сорок минут я стучал. А ты сидел внутри и молчал: я слышал твоё дыхание за дверью. Сайно побледнел. — Я не знал. Я думал… я думал, ты пришёл с ним. Чтобы сказать мне в лицо. — С кем? — Тигнари открыл глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — Амир женат, Сайно. У него двое детей. Он помогал мне с проектом по удобрениям, потому что его жена болела и ему нужно было отвлечься. Он смешил меня глупыми шутками про грибы, чтобы не плакать на работе. А я смеялся, потому что мне было жаль его. И потому что ты был в пустыне и не брал трубку третью неделю подряд. Сайно смотрел на него. Мир вокруг перестал существовать — остались только камни, вода и этот человек, которого он потерял из-за собственной трусости. — Я ненавижу десятое марта, — прошептал Тигнари. — Потому что в этот день я понял: ты никогда не спросишь. Ты просто уйдёшь, а я останусь ждать, как сейчас. Он медленно протянул руку и взял падисару из пальцев Сайно. — Ты принёс цветок, — повторил Тигнари. — Но что мне с ним делать, если ты всё равно уйдёшь снова? И это был самый страшный вопрос, который Сайно когда-либо слышал. Сайно сидел на краю камня, чувствуя, как холод от воды поднимается по спине. Он не знал ответа. Генерал махаматров, который выносил приговоры преступникам и вершил суд в пустыне, не находил слов, чтобы ответить человеку, которого любил. — Я не уйду, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, неубедительно даже для него самого. — Ты уже ушёл однажды, — ответил Тигнари, вертя в пальцах падисару. — Ты не просто ушёл. Ты заставил меня чувствовать себя виноватым в том, чего я не делал. Каждый раз, когда я вспоминаю тот год, я спрашиваю себя: может, я действительно подал ему какой-то знак? Может, я слишком много улыбался? Может, не надо было просить его помочь с образцами? Я анализировал каждое своё движение, Сайно. Каждый взгляд, каждое слово. Я превратил свою жизнь в судебное дело, где я был и обвиняемым, и судьёй, и палачом в одном лице. Сайно сжал кулаки. Костяшки побелели. — Это я виноват. Не ты. — Знаю. — Тигнари посмотрел на него. В его глазах больше не было слёз. — Но знания недостаточно. Ты можешь сказать «я виноват» сто раз. Это не вернёт тот год, не вернёт ночи, которые я не спал, не вернёт сорок минут под дождём у твоей двери. Он замолчал. Водопад шумел где-то на периферии сознания. — Чего ты хочешь? — спросил Сайно. Вопрос прозвучал грубее, чем он хотел. — Чтобы я ушёл и больше никогда не появлялся? Чтобы я остался и умолял о прощении? Скажи. Я сделаю. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя как судья, — сказал Тигнари устало. — Ты всегда всё превращаешь в приговор. Либо виновен, либо невиновен. Либо уйти, либо остаться. Либо простить, либо нет. А жизнь — это не суд, Сайно. Я не хочу выносить тебе вердикт. Я хочу понять, сможем ли мы просто… быть рядом без побед и поражений. Сайно смотрел на него долгую минуту. Потом медленно, очень медленно, протянул руку и коснулся пальцев Тигнари. — Я не знаю, как так жить, — признался он. — Тогда научись. — Тигнари не убрал руку. — Или не учись. Но хотя бы попробуй остаться. Они сидели так долго. Сайно не убирал руку. Тигнари не отодвигался. Водопад лил свою бесконечную воду, рыбы в озере светились изумрудным, и где-то вдалеке кричала птица, похожая на ту, что будила их по утрам, когда они ещё спали в одной палатке в патрулях. — Коллеи передала лепёшки, — сказал Сайно, чтобы нарушить тишину. — Тёплые ещё. Тигнари посмотрел на корзину. Уголки его губ чуть приподнялись — не улыбка, но что-то близкое к ней, как первый луч солнца после долгой грозы — Она переживает, — сказал Тигнари. — Думает, что мы оба умрём от тоски по отдельности. Может, она права. — Может быть. Сайно достал одну лепёшку и протянул Тигнари. Тот взял, отломил половину и вернул обратно — старый жест, который они делали всегда. — Расскажи мне про Амира, — попросил Сайно. — Про то, что на самом деле происходило. Тигнари вздохнул, откусил от лепёшки. — Его жена болела. Он приходил на работу, потому что не мог сидеть дома — стены давили. Я разрешал ему оставаться в лаборатории после смены. Мы говорили о грибах, потому что о грибах легко говорить, когда внутри всё болит. Он смешил меня дурацкими шутками, потому что если бы он не смешил, то заплакал бы. А я смеялся, потому что не знал, как ещё поддержать человека, который теряет жену. Пауза. — Она умерла в августе, — добавил Тигнари тихо. — Он уволился и уехал в пустыню. Я больше не видел его. И каждый раз, когда вспоминаю тебя у фонтана — ты ведь стоял под пальмой, да? — я думаю: если бы ты подошёл, если бы спросил, я бы всё объяснил. И мы бы, может быть, поехали на похороны вместе. Поддержали бы его, а потом пошли бы домой. Сайно смотрел в воду. В отражении он видел своё лицо — жёсткое, усталое, с тенями под глазами, которые делали его похожим на призрака. — Я испугался, — сказал он. — Я увидел, как ты смеёшься, и подумал: «Он счастливее с ним, чем со мной. Я никогда не умел его так смешить. Только пугал своими допросами и картами. Только приносил проблемы». — Ты никогда не был проблемой, Сайно. — Тигнари повернулся к нему всем телом. — Ты был единственным, кто не был проблемой. И ты ушёл, а я остался ждать. И до сих пор жду, хотя уже перестал надеяться. — Не переставай, — прошептал Сайно. — Пожалуйста. Не переставай. И это было самое честное, что он сказал за последний год. Они доели лепёшки в молчании. Сайно чувствовал тепло от плеча Тигнари — они сидели ближе, чем в начале разговора, хотя никто не делал первого движения. Просто расстояние уменьшалось само собой. — Помнишь, как мы впервые пришли сюда? — спросил Тигнари, не глядя на Сайно. Он смотрел на водопад, но в его голосе появилась осторожная нежность. — Ты упал в озеро, — ответил Сайно. — Подскользнулся на мокром камне. — Я не упал, а неудачно прыгнул! — Ты упал. И я прыгнул за тобой, потому что думал, что ты не умеешь плавать. — А я умел. — Тигнари улыбнулся — впервые за этот день, и улыбка была настоящей. — Ты вытащил меня на берег, весь мокрый, с серьёзным лицом, и сказал: «Ты в порядке?» А я сказал: «Ты только что испортил свои карты, они были в кармане». А ты ответил: «Карты можно перерисовать.» Сайно отвернулся. Он не умел принимать комплименты, даже когда они были завёрнуты в воспоминания. — Я был глупым. — Ты был влюблённым, — поправил Тигнари. — И это одно и то же для таких, как ты. Влюблённость делает тебя глупым, но хорошим глупым. Он положил свою ладонь поверх руки Сайно. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Тигнари. — Я не знаю, смогу ли я снова доверять тебе после того, как ты ушёл, не спросив. Но я знаю, что без тебя мне было хуже. Намного хуже. И я не хочу возвращаться в то «хуже». Даже если лучше уже не получится. Сайно перевернул ладонь и сжал пальцы Тигнари. — Я останусь. Тигнари ничего не ответил. Солнце поднялось выше, и водопад засверкал тысячью мелких брызг, в которых заиграла радуга. Лес просыпался окончательно: где-то зашелестели пагоды, и даже рыбы в озере стали ярче, будто радовались наступлению нового дня. — Что теперь? — спросил Тигнари. В его голосе слышалась неуверенность, которую он обычно прятал под маской спокойного лесного стража. — Ты вернёшься в штаб? Я — в лес. И мы снова будем ждать следующего десятого марта? — Нет, — сказал Сайно. Он встал, помог подняться Тигнари, не отпуская его руки. — Теперь мы пойдём в кафе, закажем чёрный чай с мятой и будем сидеть, пока не прогонят. — А если прогонят? — Пойдем к фонтану. Тигнари посмотрел на него долгим взглядом. В глазах снова блеснуло что-то влажное, но на этот раз Сайно не испугался. Он понял: это слёзы не боли, а облегчения. — Ты правда изменился? — спросил Тигнари шёпотом. — Не знаю, Нари. Они пошли в сторону города, не держась за руки, но плечо было к плечу, шаг в шаг, как раньше. Как будто и не было года молчания. Как будто десятое марта перестало быть днём потери и стало днём, когда они нашли дорогу обратно друг к другу. Или хотя бы начали искать. Кафе встретило их тем же запахом свежего чая и корицы, который Сайно помнил наизусть. Столик у окна — третий от входа — был свободен, будто специально ждал их. Тигнари сел первым, положив падисару на край стола. Сайно сел напротив и долго смотрел на неё, на эти белые лепестки, которые стали свидетелями самого трудного разговора в его жизни. Они заказали чёрный чай с мятой. Официант принёс большой глиняный чайник и две пиалы, но они пили из одной, передавая друг другу, потому что так делали всегда. Ритуал, который Сайно неосознанно повторял в одиночестве все эти месяцы, но тогда чай был горьким. Сейчас — нет. — Страшно, — признался Тигнари, отставляя пиалу. — Я боюсь, что проснусь завтра, а ты снова исчезнешь. — Не исчезну, — сказал Сайно. — Я не умею давать обещания, но я попробую. — Тогда пообещай мне одно. — Тигнари посмотрел на него в упор.— Если ты снова захочешь уйти — подойди и скажи в лицо. Не присылай сообщений. Просто скажи: «Я ухожу». И я отпущу. Обещаю, что не буду стучать в дверь сорок минут. Просто дай мне возможность попрощаться. Сайно молчал долго — так долго, что Тигнари уже потянулась за падисарой, чтобы встать. Но Сайно накрыл его руку своей. — Обещаю, — сказал он. — И попрошу тебя об одном. Если я снова начну придумывать то, чего нет, скажи мне. Не жди. Просто скажи: «Ты ошибаешься». Я поверю. — Даже если не захочешь? — Даже если. Твоя правда важнее моих страхов. Они снова замолчали. За окном смеркалось — десятое марта подходило к концу. Внутри Сайно впервые за много месяцев не было той тянущей боли, которая заставляла просыпаться по ночам. Вместо неё появилось что-то хрупкое, как падисара. Не счастье. Нет, до счастья было ещё далеко. Скорее, надежда. Та, которую он убил год назад и которая сейчас, вопреки всему, пыталась подняться из пепла. Они вышли из кафе, когда на улице зажглись первые фонари. Сумеру вечером был особенно красив — огни Академии мерцали вдали, а из порта доносились голоса торговцев, сворачивающих лавки. Сайно и Тигнари стояли у входа, не решаясь попрощаться. Или, наоборот, решаясь не расходиться. — Я провожу тебя до леса, — сказал Сайно. — Лес — не моя конечная, — ответил Тигнари. — Я живу не в лесу. Я живу в доме, который раньше был нашим и в котором до сих пор стоит твоя кружка на полке. Сайно сглотнул. — Можно я заберу её когда-нибудь? — Можно. А можно не забирать? — Тигнари улыбнулся — Пусть стоит на всякий случай. Вдруг ты захочешь выпить чаю дома. «Дома». Это слово ударило сильнее, чем он предполагал. Сайно не жил нигде последний год — ночевал в штабе, в караванах, в пустыне. У него не было дома, был адрес. А дом был здесь, в этом человеке, который стоял напротив и держал в руках увядающую веточку падисары. — Десятое марта, — сказал Сайно. — Я ненавидел этот день. — Я тоже. — Может, перестанем? Тигнари посмотрел на цветок, потом на Сайно. Протянул веточку ему. — Возьми. Сайно взял падисару. Лепестки были совсем сухими, почти прозрачными на просвет, но стебель оставался зелёным — упрямым, как память. Они постояли ещё минуту. Потом Тигнари развернулся и пошёл в сторону леса. Сайно остался на месте, сжимая в пальцах сухую падисару. Он смотрел, как его фигура становится всё меньше, как уши подрагивают на ветру, как зелёный плащ сливается с темнотой. Тигнари не обернулся. Сайно не окликнул. Но в тот момент, когда Тигнари скрылся за деревьями, Сайно вдруг понял: это не конец и не начало. Это просто — десятое марта. День, который перестал быть днём потери. Потому что они оба ещё здесь. И веточка в его руке была ещё зелёной.