Там, где заживает свет

Иллуги сидел на краю кровати в комнате, где единственным ярким пятном была разлитая по столу рабочая карта с наспех нанесёнными отметками. Он не торопился начинать разговор — наоборот, скинул плащ и теперь рассеянно поглаживал кончиками пальцев своё левое бедро, туда, где бедренная повязка оставляла на коже лёгкий красноватый след. Его волосы, спутанные после дневной вылазки, мягкими серебристо-бежевыми прядями падали на лицо, а бордовый отлив на затылке в скудном свете единственной свечи казался почти чёрным. Из-за чёлки, что вечно норовила закрыть левый глаз, он выглядел так, будто постоянно щурится, и от этого его взгляд, и без того задумчивый, казался ещё отстранённее. Лоэн наблюдал за ним с противоположного конца комнаты, опершись плечом о дверной косяк. Лезвие копья, прислонённое к стене, отбрасывало длинную, искажённую тень. Он не торопил. Вообще Лоэн был тем редким человеком, который умел молчать так, что это не давило, — в его тишине ощущалась не угроза, а то странное, животное терпение, с которым хищник выжидает самый удобный момент для прыжка. — Ты так и будешь стоять? — наконец спросил Иллуги, не поднимая головы. — Думаю, — голос у Лоэна был низкий, с лёгкой хрипотцой, словно он слишком долго кричал на ветру. Иллуги вздохнул и всё-таки поднял глаза — тускло-красные в глубине зрачков искры заплясали активнее, словно угли, в которые бросили новую щепку. — Твой плащ пропитался запахом дыма. Ты опять жёг что-то в лагере Фатуи? — Не я, — Лоэн наконец отлепился от косяка и шагнул внутрь, — это они решили развести костёр на боеприпасах. Очень глупо с их стороны. Он замолчал на секунду, принюхиваясь, хотя расстояние всё ещё было приличным. На лице Лоэна в этот момент мелькнуло что-то нечитаемое — его тонкие, почти хищные черты исказила тень сомнения. — Ты хромаешь, — сказал он прямо. — С чего ты взял? — Иллуги машинально попытался выпрямиться, и бедро тут же отозвалось тупой, ноющей болью. — Ты вошёл, опираясь на правую ногу. Сел так, чтобы левая была почти вытянута. И до этого ты гладил именно её. — Лоэн подошёл ближе, и его малиновые глаза с вертикальными зрачками на свету свечи вспыхнули рубином. — Не ври. Я слишком долго на тебя смотрел. Иллуги досадливо поморщился, но спорить не стал. Он чуть откинулся назад, опираясь на руки, и в этом расслабленном движении Лоэн заметил то, что его привлекало в Иллуги с первого дня: мягкие, по-юношески округлые бёдра, которые отлично смотрелись в облегающей форме. Они были не женственными, нет — просто естественно мягкими, без той угловатой, костлявой резкости, которая отличала большинство мужчин. Лоэн поймал себя на том, что взгляд сам скользит по изгибу бедра, задерживаясь там дольше, чем следовало бы. Иллуги, заметив это, усмехнулся — сдержанно, по-своему. — Знаешь, бывает и хуже, когда безвылазно сидишь в штабе. Мышцы затекают, потом любое движение отдаёт в спину и ноги. — Он провёл ладонью по левому боку, чуть выше поясницы. — А сегодня я брал на себя прикрытие отряда. Долго стоял на одном месте, в полусогнутом положении, пока ребята зачищали периметр. — Почему ты не сказал им поменяться? — Потому что они работали над ликвидацией источника заражения, а моя задача — прикрывать. — Иллуги пожал плечами. — Я командир. Я не могу подвести их. Лоэн ничего не ответил. Вместо этого он обошёл кровать сбоку и опустился на колени перед Иллуги, оказавшись ровно между его ног. Так близко, что Иллуги почувствовал исходящий от него холодный, чуть металлический запах — наверное, следы крио, всё ещё сочащиеся из глаза бога. — Что ты делаешь? — спросил Иллуги напряжённо, когда Лоэн взялся за ремешок его набедренной портупеи. — Лоэн. — Помогаю. Пальцы Лоэна, тонкие и неожиданно осторожные, расстегнули застёжки, стянули плотную ткань форменных штанов, освобождая ногу от грубой материи. Под ней оказалась бледная, почти белая кожа с лёгким голубоватым отливом, свойственным многим жителям Нод-Края. Но там, где тугая повязка пережимала бедро, кожа раскраснелась, на ней проступили тёмные разводы от долгого давления. А чуть выше, на внутренней стороне бедра, Лоэн заметил старые, уже зажившие, но всё ещё различимые следы от укусов — несколько полумесяцев, оставленных его собственными клыками. Он провёл по ним большим пальцем, и Иллуги вздрогнул. — Потерпи, — сказал Лоэн, и в его голосе вдруг прорезалась та странная, почти нежная нотка, которая была свойственна ему только в эти минуты — наедине, без свидетелей, без необходимости притворяться. — Я сделаю больно, но потом полегчает. Он надавил пальцами на место застоя, и Иллуги резко выдохнул сквозь зубы. Боль была острой, но Лоэн не убирал руку — он массировал, разминал, искал в глубине мышцы застарелые узелки напряжения, которые накопились за долгие дни. — Откуда ты… — Иллуги начал было, но запнулся, когда Лоэн сменил давление и вогнал большой палец прямо в центр болезненного уплотнения. — Я учился, — коротко бросил Лоэн. — Ты слишком много работаешь. И слишком мало отдыхаешь. И если я не буду следить за твоим состоянием, ты просто свалишься на ходу. В его голосе не было упрёка. Только сухая констатация факта — как если бы он говорил о тактической ошибке на поле боя. — Я Светоносец, — возразил Иллуги, хотя его голос уже звучал не так уверенно, слишком низко, почти ворчливо. — Таких, как я, много. — А я рыцарь, который предпочитает копьё луку, — Лоэн поднял голову, и их взгляды встретились — малиновый, вертикальный, вспыхивающий рубином в свете свечи, и тускло-красный, словно тлеющие угли. — Это не значит, что мы должны быть бессмертными или несгибаемыми. Он снова опустил взгляд, и его ладони легли на бёдра Иллуги уже не массируя, а просто гладя — медленно, почти созерцательно. Пальцы Лоэна тонули в мягкой плоти, и он замер на секунду, будто не решаясь продолжать. А потом наклонился и прижался губами к тому месту, где старая отметина от укуса уже почти исчезла, — и снова разжал челюсти, впуская острые клыки в нежную кожу. Иллуги не вскрикнул — лишь судорожно втянул воздух, когда зубы Лоэна вошли в плоть. Это было привычно, почти ритуально: Лоэн кусал его бёдра часто, иногда до крови, оставляя багровые отпечатки, которые потом долго ныли при каждом движении. Иллуги уже перестал считать шрамы — они сливались в единый узор, в карту их общих ночей, когда слова заканчивались и оставалось только это — боль, граничащая с нежностью. — Знаешь, — сказал Лоэн глухо, не отрываясь от кожи, слизывая тонкую ниточку крови, выступившую на месте укуса, — мне нравится на них смотреть. И пробовать на вкус. — На что? — Иллуги притворился, что не понял, хотя его голос сел, пальцы вцепились в край кровати. — На твои бёдра. — Лоэн произнёс это без тени смущения, как нечто само собой разумеющееся. — Они… тёплые. И когда я кусаю их до крови, ты дышишь так, будто напоминаешь себе, что ещё способен что-то чувствовать. Он снова сжал мягкую кожу под пальцами — не больно, скорее изучающе — а потом провёл языком по свежему укусу, запечатывая ранку. Кровь осталась на его губах, и Иллуги почувствовал её медный привкус на себе, когда Лоэн внезапно потянулся вверх и поцеловал его — требовательно, жадно, будто хотел выпить всё его дыхание до последнего глотка. Острые клыки Лоэна скользнули по его нижней губе, оставляя едва заметные царапины — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы напомнить: этот человек никогда не будет безопасным. Ни для врагов, ни для себя — ни даже для тех, кого любит. Иллуги вздрогнул. Не от неожиданности — нет, скорее от того осознания, которое вдруг прошибло его, как молния: он хотел этого. Хотел, чтобы Лоэн касался его вот так, медленно, бережно, почти религиозно. Чтобы эти холодные, до боли знакомые пальцы гладили его тело, напоминая ему, что он всё ещё живой, что кровь всё ещё течёт по венам, что он не превратился в кусок льда. Когда они отстранились, Лоэн упёрся лбом в его лоб и закрыл глаза. Его веки, тонкие, почти прозрачные на просвет, слегка подрагивали — словно он пытался удержать внутри всё то, что не умел выразить словами. — Лоэн, — выдохнул Иллуги, откидывая голову назад. — Ты же знаешь, что я… — Знаю, — перебил Лоэн. — Знаю, что ты хочешь сказать, и знаю, что ты слишком упрям, чтобы просить о помощи. Поэтому я сам. Он чуть отстранился — достаточно, чтобы Иллуги увидел его лицо, с этого неудобного, почти унизительного ракурса. Лоэн смотрел снизу вверх, и в его малиновых глазах, в этих зрачках, которые так пугали новобранцев, не было ничего хищного. Только усталость и тепло. — Позволь мне просто быть здесь, — сказал Лоэн. — Не нужно слов. — просто ответил Лоэн и снова припал к его бедру — в этот раз не кусая, а целуя то место, где кожа была самой нежной, почти прозрачной, с едва заметной сеткой синеватых вен. Иллуги кивнул, чувствуя, как горло сдавливает спазм — то ли от боли, то ли от чего-то ещё, чему он не умел давать названия. Он провёл рукой по пушистым волосам Лоэна, коснулся пальцами маленькой родинки под левым глазом, а потом провёл по его скуле, очерчивая острый, почти хищный изгиб. Лоэн повернул голову и прикусил его подушечку указательного пальца — специально, не больно, просто чтобы напомнить о своих острых клыках, которые всегда скрывала лёгкая, насмешливая улыбка. — Ты опасный, — выдохнул Иллуги. — А ты — нет? — Лоэн усмехнулся, и клыки блеснули в полумраке. — Ты командир отряда, который лезет в самое пекло, чтобы прикрыть своих. Ты носишь этот плащ, который вечно пахнет гарью, и улыбаешься так, будто не видел того, что видел. Ты — самый опасный человек из всех, кого я знаю, Иллуги. Потому что ты продолжаешь верить в то, что кого-то можно спасти. — А ты? — Я просто делаю то, что должен. — Лоэн снова прижался губами к его бедру, чуть выше, почти к паху, и замер, чувствуя, как под его поцелуем вздрагивает кожа. — Но когда я с тобой — я хотя бы вспоминаю, зачем это всё. Иллуги запустил пальцы в мятные волосы Лоэна, пропуская сквозь них холодные пряди, что падали на лоб в расслабленной небрежности. Они были прохладными на ощупь, как настороженная сталь, — совсем как сам Лоэн. Но стоило прижаться сильнее — и от них начинало исходить едва уловимое тепло. — Ты очень странный рыцарь, — сказал Иллуги, едва шевеля губами. — Сначала травишь кандидатов в отряд отравленным вином, а потом массируешь бёдра уставшему командиру Светоносцев. — Это стандартная аттестация, — серьёзно ответил Лоэн, и в его глазах заплясали злые, весёлые рубиновые искры. — Я должен удостовериться, что ты не представляешь угрозы для окружающих. — И как, удостоверился? — Ты — угроза только для собственного здоровья. — Лоэн поцеловал внутреннюю сторону бедра, потом чуть выше, и его пальцы в это время мягко, но настойчиво разминали мышцу, снимая спазм. — А это уже моя забота. — Оставайся сегодня, — сказал он. Не попросил, не потребовал — просто констатировал. — Твоя нога не выдержит обратной дороги до штаба. Иллуги хотел было отказаться. У него ещё были отчёты, которые нужно было заполнить, и планы завтрашней вылазки, и дежурство, которое он обещал подменить. Но потом он посмотрел на Лоэна — на тени под его глазами, на бледную кожу с холодным отливом, на родинку под левым глазом, на кровь, засохшую в уголке губ, — и понял, что уже принял решение. — Хорошо, — выдохнул он. — Но только потому, что ты обещал сделать мне массаж. — Я ничего такого не обещал, — Лоэн усмехнулся, и его клыки снова блеснули, всё ещё влажные от крови. — Обещал. Когда согласился меня приютить. Иллуги откинулся на подушки, которые пахли морозом, старой сталью и почему-то мятой — той самой, которую Лоэн иногда добавлял в чай, когда думал, что никто не видит. Лоэн поднялся с колен, сбросил форму и прилёг рядом. — Знаешь, — сказал Иллуги, глядя в потолок, — ты невыносим. — Знаю. — Лоэн придвинулся ближе и положил голову ему на грудь, туда, где размеренно билось сердце. — Ты тоже. Иллуги обнял его, прижимая к себе. Пальцами Лоэн нашёл на левой стороне шеи Иллуги тот самый шрам, который тянулся вниз, под одежду, — старый след от когтей Дикой Охоты, который они оба предпочитали не обсуждать. — Я так устал, — прошептал Иллуги, и это признание далось ему тяжелее, чем любой бой. — Я так устал, Лоэн. — Я знаю, — ответил тот, не поднимая головы. — Я тоже. И больше они не говорили. За окном завывал ветер, где-то вдалеке, послышалась перекличка ночных дозорных. А здесь, среди разбросанных карт, остывших чашек и забытых отчётов, два человека лежали в обнимку, и в этом объятии было столько же горечи, сколько и надежды. Потому что даже рыцари имеют право на слабость. Даже Светоносцы могут не бояться темноты, если есть кому держать за руку. И даже самые острые клыки могут ласкать, оставляя на коже не только боль, но и память о том, что ты нужен. А наутро Иллуги проснётся первым, как всегда, и попытается уйти на дежурство тихо, пока Лоэн спит. Но Лоэн придержит его за руку, заставит позавтракать, перевяжет не только ногу, но и свежие укусы на внутренней стороне бедра, а потом проведёт по ним губами — уже не кусая, почти извиняясь. Иллуги обернётся у двери. Посмотрит на него — на этот острый, хищный профиль, на родинку под глазом, на мятные пряди, которые снова упали на лоб — и скажет: — Сегодня вернусь поздно, — скажет Иллуги у двери. — Я подожду, — ответит Лоэн, и в его улыбке, несмотря на острые клыки, будет что-то невероятно тёплое. А потом закроет дверь и прислонится к ней лбом, прислушиваясь к шагам, что удаляются по коридору. На своих пальцах он всё ещё чувствует вкус крови, а в памяти — мягкость бёдер, которые будут ныть под формой весь день, напоминая Иллуги о том, что есть кто-то, кто ждёт его возвращения. Считай до тех пор, пока не сотрёшь счёт. И каждый раз молись, чтобы он не стал последним. Но Лоэн умел ждать. Он вообще умел многое из того, что не вписывалось в образ рыцаря. Например — молчать, когда хотелось кричать. Бить, когда хотелось плакать. И кусать так, чтобы даже сквозь боль чувствовалась любовь. А Иллуги, уходя в туман, вдруг поймает себя на мысли, что впервые за долгое время не боится темноты. Потому что знает: где-то там, за спиной, его ждут. И на его бёдрах — следы, которые принадлежат только одному человеку. И этого достаточно.