Забвение

Годжо стоял в тени колонны и смотрел, как Юджи поднимается на эшафот. Он мог бы остановить это. Мог бы одной техникой разнести зал, разметать магов, схватить Итадори и исчезнуть. У него хватило бы сил. Всего одно движение — и этот кошмар закончился бы. Но за спиной были Мегуми и Нобара. А за ними — весь техникум. И Совет, который только и ждал повода объявить Годжо врагом. И Сугуру, который писал ему сообщения из Америки: «Не сейчас. Потерпи. Мы почти закончили. Скоро будем вместе». Годжо смотрел, как Юджи опускается на колени, как путы стягивают его запястья, как на его лице застывает спокойствие обречённого. Ни одного глаза Сукуны на щеке — проклятие затаилось, понимая, что этот бой проигран. — В последний раз, Итадори Юджи, — голос палача звучал будто издалека. — Есть ли у вас последнее слово? Юджи поднял голову. Секундное замешательство — и его губы шевельнулись. Годжо прочитал по ним: «Скажите им, что я их люблю». Вспышка техники ослепила всех, кто был в зале. Годжо успел отвернуться. Не потому, что не мог смотреть — потому что хотел запомнить Юджи живым, а не пятном на каменном полу. Он не обернулся, даже когда Нобара закричала. Её крик, дикий, животный, разодрал тишину зала, и Годжо почувствовал, как его собственное горло сжимается в спазме. — Уведите их, — бросил он в сторону, даже не глядя на них. В его руке завибрировал телефон — новое сообщение от Сугуру: «Ты в порядке?». Годжо сунул телефон в карман и вышел, не оглядываясь.

***

Первые три дня Годжо не спал. Он сидел в своём кабинете, сжимая в пальцах телефон, и перечитывал сообщения от Сугуру. О доме у океана. О том, как они будут жить. О том, что наконец-то всё закончится. Иногда он поднимал глаза и смотрел на дверь, за которой был коридор, ведущий к корпусу первокурсников. Он знал, что должен пойти туда. Должен увидеть Мегуми и Нобару. Должен что-то сказать. Но что? Что он мог им сказать? «Простите, я не смог его спасти»? «Я тоже его любил, но это не помогло»? «Я сделал всё, что мог»? Враньё. Он не сделал. Он мог вытащить Юджи, но не стал — потому что боялся за себя, за Сугуру, за свои планы. — Ты видел их? — спросила Сёко, заходя без стука на четвёртый день. В её руках были контейнеры с едой. — Нет, — ответил Годжо, не поднимая головы. — Сатору, они уже четыре дня сидят в его комнате и не выходят. Нобара перестала есть. Мегуми не отвечает на звонки. Я завожу им еду, но она остаётся нетронутой. — Я знаю. — Тогда почему ты не идёшь? Годжо поднял голову. Его глаза были красными от недосыпа, но в них не было слёз — только усталость и пустота. — Потому что я не знаю, что им сказать, Сёко. Потому что я сам не справился со своей болью, а теперь должен учить их? Потому что я… я боюсь смотреть в их глаза. Боюсь увидеть в них обвинение. — Они не будут тебя обвинять. — А должны были бы. Сёко вздохнула, поставила контейнеры на стол и села напротив. — Послушай, — сказала она. — Я знаю, что ты планируешь. Поездку в Америку. Воссоединение с Сугуру. Я не осуждаю. Ты имеешь право на счастье. Но пока ты здесь — будь здесь. По-настоящему. Иначе потом будешь жалеть всю жизнь. Годжо посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. — Я уже жалею, — тихо сказал он. — О многом. Он всё-таки пошёл к ним на пятый день. Дверь в комнату Юджи была открыта. Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу — два осколка, которые пытались склеиться, но не могли. Мегуми обнимал Нобару за плечи, она уткнулась лицом ему в грудь. На прикроватной тумбочке стояла остывшая кружка чая — Нобарин чай, передержанный и горький. — Мегуми, — позвал Годжо. Тот поднял голову. Глаза у него были красными, опухшими, но сухими — слёзы кончились, осталась только глухая, страшная пустота. — Пришёл? — спросил Мегуми ровно. — А мы думали, ты занят. Планируешь свою новую жизнь. Годжо вздрогнул. Он не знал, что они в курсе — о Сугуру, о переписке, о доме в Америке. Сёко проболталась? Или они догадались сами? — Я… — начал он, но Мегуми перебил. — Не надо, сенсей. Ты ничего не должен нам объяснять. Ты имеешь право на своё счастье. Мы не дети. «Но вы дети», — подумал Годжо. «Мои дети. Я обещал заботиться о вас». Он подошёл и сел на край кровати, рядом с ними. Протянул руку, сжал ладонь Мегуми — холодную, тонкую, с выступающими костяшками. — Прости, — сказал он. — Я не должен был пропадать. Я… я просто не знал, как смотреть на вас. Как смотреть на эту комнату. Как дышать этим воздухом, в котором больше нет его. Нобара подняла лицо. Оно было мокрым от слёз, но в глазах горела злость — та самая злость, которая помогала ей выживать, когда всё остальное умерло. — А ты думал, нам легко? — спросила она. — Ты думал, мы знаем, как смотреть на эту комнату? Как дышать? Мы здесь живём. Каждый день. Каждую ночь. Ты хотя бы мог быть рядом. — Я знаю. Я виноват. — Виноват? — Нобара горько усмехнулась. — Ты даже не представляешь, как виноват. Ты обещал нам, что он будет в безопасности. Ты обещал, что мы все будем вместе. А потом ты продал его Совету, потому что так было удобнее. — Нобара, — тихо сказал Мегуми, сжимая её плечо. — Нет, Мегуми! Пусть слышит! — она вывернулась из его объятий и встала, глядя на Годжо сверху вниз. — Ты пришёл только сейчас, через пять дней! Пять дней, сенсей! Я не спала, не ела, я хотела умереть, а ты был в своём кабинете и строил планы на будущее с человеком, который тебя бросил! — Я не строил планы, — слабо возразил Годжо. — Врёшь! — выкрикнула Нобара. — Сёко всё рассказала! Ты уезжаешь! В Америку! К нему! Ты бросаешь нас, как он бросил тебя! Она замолчала, тяжело дыша. По её щекам текли слёзы — злые, горькие, бессильные. Годжо сидел, не двигаясь. Его лицо было бледным, губы дрожали. — Ты права, — наконец сказал он. — Ты абсолютно права. Я думал только о себе. О своей боли. О своём счастье. Я убегал от реальности, потому что не мог смотреть ей в лицо. Он встал, подошёл к Нобаре, осторожно взял её за плечи. Она дёрнулась, но не отстранилась. — Я не могу обещать, что останусь навсегда, — сказал Годжо. — Я не могу обещать, что стану идеальным наставником. Но я могу обещать, что пока я здесь — я буду рядом. По-настоящему. Честно. Нобара смотрела на него долгим тяжёлым взглядом. — Докажи, — сказала она. — Словами сыт не будешь. Годжо кивнул. Он остался.

***

Следующие две недели Годжо приходил каждый день. Они молча пили чай на кухне — Нобара заваривала его неправильно, Годжо не жаловался, Мегуми смотрел в окно. Иногда они говорили — о погоде, о тренировках, о новых заданиях. Никто не упоминал Сугуру. Никто не упоминал Америку. Никто не упоминал Юджи. Боль не уходила. Она затаилась, притихла, но сидела в каждом углу, в каждой трещине на стене, в каждом молчании. Годжо видел, как Мегуми худеет. Как под глазами Нобары залегают тени. Как они перестали смеяться — даже фальшиво, даже через силу. Как иногда, когда им казалось, что он не смотрит, они замирали и смотрели в одну точку — туда, где раньше сидел Юджи и улыбался. Однажды вечером, когда Годжо уже собрался уходить, Мегуми остановил его. — Сенсей, — позвал он. Годжо обернулся. — Ты действительно любишь его? — спросил Мегуми. Вопрос застал врасплох. Годжо замер, не зная, что ответить. — Да, — наконец сказал он. — Очень. — И поэтому ты готов бросить всё? Техникум? Нас? Свою жизнь здесь? Годжо подошёл к нему, сел рядом на корточки, заглянул в глаза. — Я не хочу бросать вас, — сказал он. — Я просто… я не знаю, как жить дальше. Здесь всё напоминает мне о том, что я не смог спасти. Юджи. Сугуру. Себя. — А мы? — спросил Мегуми. — Мы напоминаем тебе о том, что ты не спас? — Вы напоминаете мне о том, зачем я вообще пытаюсь, — тихо ответил Годжо. — Но я… я слаб, Мегуми. Я устал. И иногда мне кажется, что если я уеду, то смогу забыть. Начать заново. — Ты не сможешь забыть, — сказал Мегуми. — Как и мы. Годжо опустил голову. — Знаю. Он помолчал, а потом спросил: — Что мне сделать, чтобы вы… чтобы вы не сделали глупость? Мегуми посмотрел на него долгим взглядом. — Будь рядом, — сказал он. — По-настоящему. Не делай вид, что всё нормально. Не убегай, когда становится тяжело. Просто… будь. Годжо кивнул. Он попытался. Но этого оказалось недостаточно.

***

На двадцать первый день после казни Годжо не пришёл. Сёко позвонила утром: «Извини, Сатору, у меня срочный вызов. Присмотри за ними, пожалуйста». Но Годжо не присмотрел. У него были свои дела — встреча с риелтором, которую он переносил уже три раза. Сугуру прислал новые фотографии дома: белые стены, панорамные окна, вид на океан. «Тебе понравится», — написал он. Годжо написал: «Скоро приеду», и убрал телефон в карман. Он планировал зайти к ним вечером, но задержался — сначала разговор с директором, потом отчёт для Совета, потом звонок из банка. К одиннадцати он был вымотан и решил, что завтра будет лучше. «Завтра», — подумал он. «Завтра я скажу им, что уезжаю. Но не навсегда. Я буду приезжать. Я буду звонить. Мы справимся». Он лёг спать с чувством, что всё идёт по плану. Завтра не наступило.

***

Сёко нашла их на утро двадцать второго дня. Она заехала проведать их перед работой — привезла еду, лекарства, новую партию успокоительного. Дверь была не заперта. На кухне горел свет. — Мегуми? — позвала она. — Нобара? Никто не ответил. Она прошла по коридору, заглянула в комнату Нобары — пусто, кровать не тронута. Комната Мегуми — тоже пусто. Только дверь в комнату Юджи была закрыта. — Мегуми, вы там? — она постучала. Тишина. Сёко толкнула дверь — она не поддалась. Сердце ухнуло в пятки. Она ударила плечом, потом ногой, потом, наконец, выбила замок проклятой энергией. Они лежали на кровати, обнявшись. Нобара прижималась к Мегуми, её голова лежала у него на плече, волосы разметались по подушке. Мегуми обнимал её, прижимал к себе, и на его лице застыло выражение — не боли, не отчаяния, а покоя. Того покоя, которого не было у него в последние недели. На прикроватной тумбочке стояли два пустых пузырька. Сёко не закричала. Слёзы хлынули сами — тихие, беззвучные, бесконечные. Она упала на колени, прижалась лбом к краю кровати и прошептала: — Нет, нет… Пожалуйста… Не надо было… Я должна была… Я не уберегла… Она не знала, сколько просидела так — может, минуту, может, час. Потом нашарила телефон и набрала Годжо. — Сатору, — её голос дрожал. — Приезжай. Пожалуйста. Срочно. — Что случилось? — Приезжай, — только и смогла сказать она. Годжо прибежал через десять минут. Он не помнил, как бежал — просто оказался в комнате, на коленях перед кроватью, сжимая холодные пальцы Мегуми. — Нет, — повторял он снова и снова. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет… Он смотрел на их лица — спокойные, почти живые — и не мог поверить. Они не могли умереть. Они были детьми. Его детьми. Он обещал заботиться о них. Он обещал, что они не одни. — Я обещал, — прошептал он, утыкаясь лбом в сплетённые руки Мегуми и Нобары. — Я обещал, что буду рядом. А я… я опять думал о себе. О своём счастье. О своём побеге. А они… Он замолчал. Сёко стояла рядом, положив руку ему на плечо. Её пальцы дрожали. — Я говорил себе, что они справятся, — бормотал Годжо. — Они сильные. Они всегда справлялись. Мегуми такой взрослый, такой ответственный. А Нобара — она же боец. Я думал, что если дать им время, то… то боль утихнет. — Она не утихла, — тихо сказала Сёко. — Я знаю. Я знаю. Но я… я не знал, что делать. Я никогда не умел лечить чужую боль. Я только убегал от своей. Он поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них горела ярость — на себя. — Это я виноват, — сказал он. — Я должен был быть здесь. Должен был заметить, что они на грани. Должен был остановить. Но я был занят. Своими планами. Своими мечтами. Я думал, что имею право на счастье после всего, что пережил. Он снова посмотрел на Мегуми. На его тонкие пальцы, намертво вплетённые в волосы Нобары. — Ты должен был жить, — прошептал он. — Ты должен был жить долго-долго. Стать сильнее меня. Сделать мир лучше. А я… я не дал тебе этого шанса. Я не дал вам обоим шанса. Он наклонился и поцеловал Мегуми в лоб. Потом Нобару — в макушку, в её спутанные каштановые волосы. Сёко опустилась рядом, обняла его за плечи. — Мы похороним их вместе, — сказала она. — Рядом с Юджи. — Да. И я останусь здесь. Пока не… пока не буду готов их отпустить. — А Сугуру? Годжо помолчал. В его глазах мелькнула боль — такая же глубокая, как от потери Мегуми и Нобары. — Сугуру подождёт, — наконец сказал он. — Он ждал восемь лет. Подождёт ещё немного. Я не брошу их. Не сейчас. Не после того, как уже бросил. Сёко кивнула. Она знала, что это не навсегда — Годжо всё равно уедет, потому что не умеет оставаться на месте, когда больно. Но сейчас он был здесь. И этого было достаточно.

***

Пустошь встретила их ветром. Мегуми открыл глаза и не понял, где он. Вокруг простирались серые холмы, покрытые колючей сухой травой. Небо было бледным, почти белым, без солнца, без облаков, без конца и края. — Мегуми? — голос Нобары раздался рядом. Он повернул голову. Она стояла в двух шагах, такая же растерянная, как он сам. В её волосах запутался песок, на щеке — грязь, но она была жива. Жива. — Мы… — начал Мегуми. — Умерли, — закончила Нобара. — Да. Я помню. Они посмотрели друг на друга. Страха не было — только странное облегчение. Словно тяжёлый груз, который они несли все эти недели, наконец упал. — Он говорил, что мы встретимся здесь, — сказал Мегуми. — Через сто лет. Но мы… — Мы пришли раньше, — усмехнулась Нобара. — Как всегда. Не умеем ждать. Она протянула руку. Мегуми сжал её пальцы. — Пойдём искать их, — сказал он. — Их? — Юджи. И Сукуну. Они теперь одно целое. Где Юджи — там и он. Они пошли по Пустоши, поднимаясь на холмы и спускаясь в низины. Ветер дул им в спины, пахнущий полынью и солью. Где-то далеко слышалось море, хотя моря не было видно. Они шли долго. Время в Пустоши текло иначе — может, прошёл час, может, день, а может, и год. Они не уставали, но и не надеялись. Просто шли. И наконец увидели их. Они сидели на вершине холма — двое. Юджи, такой же, каким они его запомнили: розовые волосы, широкая улыбка, ямочки на щеках. И Сукуна — такой же, каким они его знали: мощный, с черными метками на лице и теле, с четырьмя глазами, в которых горел алый свет. Но сейчас он не скалился. Не угрожал. Не насмехался. Он сидел рядом с Юджи, их плечи касались, и он смотрел на приближающихся Мегуми и Нобару с выражением, которого они никогда не видели на его лице — с надеждой. Юджи сорвался с места первым. Он побежал, спотыкаясь, разбрызгивая песок, и через секунду уже обнимал их обоих — так, что затрещали кости, так, что нечем стало дышать, так, как обнимают только тогда, когда боялись никогда больше не увидеть. — Вы пришли, — шептал он в их волосы. — Вы пришли за мной. — Мы всегда приходим, — ответил Мегуми, утыкаясь ему в плечо. — Ты же знаешь. Нобара плакала — впервые за долгое время, не скрываясь, не сдерживаясь. Она смеялась сквозь слёзы и целовала Юджи в щёки, в губы, в лоб. — Я так по вам скучал, — сказал Юджи. — Каждый день. Каждую секунду. Я думал, что никогда вас больше не увижу. — А мы думали, что никогда не найдём тебя, — сказала Нобара. — Пустошь такая большая. — Но вы нашли, — раздался голос сзади. Они обернулись. Сукуна стоял в нескольких шагах, не приближаясь. Его лицо было спокойным, но в глазах — во всех четырёх — плескалось что-то, похожее на сожаление. — Я думал, вы не придёте, — сказал он. — Думал, что вы выберете… другое место. — Какое другое место? — спросил Мегуми. — Туда, куда уходят люди после смерти, — ответил Сукуна. — Вы могли бы… иметь другой путь. — Мы выбрали вас, — сказала Нобара. — Всех вас. Юджи. И тебя. Тоже. Сукуна смотрел на неё долгим взглядом. Потом медленно, неуверенно — впервые за всю свою долгую жизнь — шагнул вперёд. Он не умел обнимать. Не привык. Не знал, как. Но когда Нобара сама бросилась ему на шею, а Мегуми подошёл и положил руку ему на плечо, а Юджи обнял их всех вместе — Сукуна замер, а потом, очень осторожно, будто боясь сломать, обнял их в ответ. — Ты нас проклял, — сказал Мегуми ему в грудь. — Помнишь? Тогда, перед казнью. Ты проклял нас. Чтобы мы пришли сюда. — Помню, — голос Сукуны был глухим. — Спасибо, — сказала Нобара. — За это спасибо. Сукуна хотел ответить что-то колкое — привычка, защитная реакция. Но вместо этого он просто сильнее сжал их в объятиях. Они сидели на холме, обнявшись вчетвером, и смотрели, как ветер гонит песок по низинам. Здесь не было ни утра, ни ночи — только вечный серый свет, но им не нужны были солнце и звёзды. У них были друг у друга. — А как же Годжо-сенсей? — вдруг спросил Юджи. — Он… — Он придёт сюда, — сказала Нобара. — Когда-нибудь. Через сто лет. Или через тысячу. Но он придёт. — И мы его встретим, — добавил Юджи. — И скажем ему, что всё в порядке. Что мы его простили. — Если он проклянет себя достаточно сильно, — хмыкнул Сукуна, и в его голосе проскользнули привычные едкие нотки. — А он проклянёт. Такие, как он, умеют только проклинать себя. Мегуми усмехнулся. — И мы будем его ждать, — сказал он. Ветер в Пустоши дул, перебирал сухую траву, играл с песком. Он приносил запахи далёких морей и неслышные голоса тех, кто ещё не пришёл. А они сидели на холме и ждали. Без слёз, без боли, без страха. Впервые за долгое время — счастливые. Все вместе.

***

Годжо стоял на холме, где были похоронены его ученики. Ветер трепал его волосы, сухие листья шуршали под ногами. Он держал в руке горсть земли и смотрел на три могилы в ряд. — Я не смог вас защитить, — сказал он тихо. — Я подвёл вас. Подвёл его. Подвёл всех. Он опустился на колени, положил землю на свежую могилу. — Но я найду вас. Когда-нибудь. Где бы вы ни были. В Пустоши или за её пределами. Я найду вас. Он помолчал. — И попрошу прощения. Снова и снова. До самого конца. Годжо поднялся, повернулся и пошёл прочь. Сёко ждала его у ворот техникума. — Поехали, — сказал он. — К Сугуру. Он ждал достаточно. — Ты уверен? — спросила Сёко. — Нет, — честно ответил Годжо. — Но я не могу оставаться здесь. Слишком больно. Он сел в машину, бросил последний взгляд на холм, на три могилы, на серое небо. — Простите меня, — прошептал он. И уехал. В Пустоши ветер стих. На мгновение воцарилась тишина — такая, в которой можно было услышать чужой шёпот. «Прощай, сенсей», — пронеслось над холмами. А потом ветер задул снова.