После войны кто-то спивается, а кто-то спе... #pridemonth

Оскверненные боги прокляты и забыты. Мертвые оплаканы и иногда возвращаются: шепчут в трескучем камине и бликуют, улыбаясь, в бокале вина. Последняя скверна вычищена и последние телеги с венатори, опасаясь людных мест, катят к последнему массовому погребальному костру. Варварское зрелище, но как бы Рук и Эммрих не настаивали на достойном, человеческом погребении для каждого, воспоминание о телегах с самими жителями Минратоса, не позволяло так просто забыть. Но с последней — и оно забудется. Исчезнут ритуалы, рутина преобразится в совсем мирную, подъем станет поздним. И встречаться вчерашние сборщики трупов будут как сегодняшние друзья. От всего пережитого, кто-то спивается, а кто-то спе… вается. Я мог бы поднять тебя, я мог бы показать тебе то, что ты хочешь увидеть, и отвезти тебя туда, куда ты хочешь попасть. По кухне вместе с голосом разносилось шкворчание тонких ломтиков мяса, бурчание яиц и рваный стук ножа, нарезающего фрукты и овощи. Совсем не так мастерски, как делал это Луканис на Маяке, а теперь — только Нэв продолжала наслаждаться талантами профессионального убийцы и, может теперь, повара, имя которого прогремит не менее громко, чем Демон Вирантиума. Кто-то не получает и одного громко прозвища, а кто-то ложится в могилу, укрытый ими вместо саванта. Рук не жаловался и не завидовал. Даже тихо радовался, что завтрак он готовит на двоих. И не мог утаить пения: Я мог бы наполнить твою чашу. Ты знаешь, моя река не испарится. Этот мир мы по-прежнему ценим. Даже в урагане хмурых лиц я знаю… Многое. Пиши он мемуары — получилась бы энциклопедия. Как убить древнего бога, не уронив статую. Как пройти перекресток, не встретив ни одного висельника — только духа, который не знает стен и что такое личное пространство. Как убить тролля, потом еще одного и еще — главное очистить баллисту от скверны. Он не любит из нее стрелять, просто сейчас звука ее спущенной тетивы не хватает для общего ритма. Как яичнице не хватает соли, и Рук не знает, где бы Эммрих ее хранил. — Левый шкафчик. Ближе к плите — суше. Рук даже не вздрогнул. Знал, что Эммрих проснулся, как всегда — с рассветом. Кухня постепенно озарялась и теперь не только от огня под сковородкой. Я мог бы показать тебе свою любовь в волне таинственности, Оранжевый огонь от плиты ложится на всегда бледное, с еще более острыми чертами лицо. Рук же заворожен светом солнечным, еще более теплым, в уже причесанных, уложенных волосах. Седина как будто исчезает под золотой краской. Но он намерен остановить её ход. Теперь, когда у них всё время мира, без богов, без внезапных туда-обратно приключений. Эммрих встает рядом с ним, достает соль и, чуть вздрагивая, улыбается, когда Рук продолжает петь. ты всё равно будешь стоять рядом со мной. Ты можешь стать моей удачей, Рук хочет получить свой первый утренний поцелуй, но приподняв чужой подбородок, зависает, чувствуя, что обязан спеть до: даже если мы окажемся на глубине шести футов под землёй. Я знаю, что мы будем в безопасности. Эммрих любил рассуждать о смерти: с улыбкой, поэзией, иронией и страхом. После падения богов — поэзия умерла для многих. Превратилась в рыданья до упаду или наигранную браваду. Рук хотел, чтобы искусство некромантов выстояло. Не потому, что если они падут, то разрушится и последняя стена перед смертью. Просто Эммрих умел рассказывать завораживающе. Может еще и потому он поет. Первый утренний поцелуй. Сколько раз Рук уже его получил: когда вскакивал от кошмаров перед самым рассветом, а пробудившись во второй раз к полудню, не мог вспомнить и считал два за один. Или когда удавалось проснуться укрытым поздним солнцем, как одеялом, а в объятиях — любимый человек, пропустившись все на свете будильники и тренировки. Тогда один поцелуй растягивался на час или это было много маленьких? — Никогда прежде не замечал за вами тяги к пению, — произносит Эммрих, как всегда тщательно подбирая слова и интонацию. Без проблем Рук читает улетучивающуюся сонливость и тихое восхищение и расслабляется. Приваливает лбом к плечу профессора и трётся по-кошачьи, разве что не мурлыкает. Сухая ладонь прислоняется к его щеке, поглаживает большим пальцем, и только яичница и желание есть не угли на завтрак не даёт паре погрузится друг к друга. Нарезанное и пожаренное расходится по двум тарелкам: вегетарианскую и сочно мясную. Рук вываливает мысли как есть, когда Эммрих всё чаще косится на него, явно сожалея о сказанном: — До сегодняшнего дня я никогда и не пел. Профессор застывает, и Рук аккуратно перехватывает тарелку, спасая завтрак от падения. Эммрих даже забывает поблагодарить, настолько его поразило признание. — Я всегда считал свой голос… странным. Он не был похож, в общем, ни на одну, девушку, что выступала в «Лебеде». И как бы петь или напевать было… странно. Я не мог сравнить это ни с кем, представить себя — поющим. Рук кивком головы предложил Эммриху пройти в столовую, хотя кухня ему нравилась: камерная, уютная, выложенная камнем, что отлично отражает любой звук. — Может потому я на ней и расслабился, а оно… само как-то вышло. Эммрих попытался по пути предложить свою помощь, но Рук перехитрил: поцеловал центр каждой протянутой ладони, а подумав, еще и лизнул, убегая с хохотом. Спиной чувствовал, что профессор хотел в очередной сказать что-то про молодежь, только это уже был давно пройденный этап. Пришлось смириться, что игривость соотносится с характером, а не с возрастом. Как с цветом волос: либо рыжий, либо скучный. — Как долго вы сдерживали себя, любовь моя, — Эммрих подвел итог в принципе под всем, однако добавил: — Искреннее моё замешательство не знает границ, Рук. Как вы жили всё это время. Не напевали во время готовки? Не было желания порадоваться, пропев строчку из баллады? Мне казалось многие ходовые шутки Минратоса рождаются в «Лебеде» и расходятся явно не в прозаической форме. — Желание иметь друзей и не казаться шутом перевешивало, — пожимает плечами Рук и отодвигает стул для профессора. Тот подходит совсем близко и накрывает своими ладонями чужие, отвечающие сразу же, переплетающие пальцы. Рук тянется за еще один поцелуем, когда жар обдает его губы — словами. — Простите мне мою настойчивость, но голос не может быть странным ни у кого. В силу анатомического единства индивидов внутри одной расы. Даже у кунари и людей сходство голосовых связок практически абсолютное. Любовь моя, вы прекрасно говорите… — Не так, как вы, — парирует Рук, пытаясь съехать с темы. — Всего лишь опыт. Вы поймете, прожив с мое, только если не будете совершать опрометчивые, основанные на ложных вводных данных решения. — Эммрих, я не собираюсь принимать обет молчания. Тем более — теперь я планирую петь так часто, что вам следует учится меня останавливать. Эммрих кажется удивляется, но так неуловимо. Быстро его несдержанная эмоция сменяется более осознанной: предвкушением, интересом. А глаза, сосредоточенные прежде на Руке в целом, всё чаще позволяют себе спрыгивать на близкие, манящие влажным блеском губы. И всё-таки он спрашивает. И Руку это даже нравится: настойчивость доводить до конца всё — мысли, чувства, желания. — Похоже вы нашли, чем занять себя после богов. — Безопасным? Это как: собирать сцену в «Лебеде», рвать глотку, приползать под утру пьяным, в засосах и помаде? — Эммрих всё заметно мрачнеет, и Рук не выдерживает, быстро целует его в губы, легко посмеиваясь. — Еще чего. Согласен только на хоровое погребальное пение. И только если вы будете слушать его на скамье в первом ряду. Нет уж, это одна из вещей, наконец, для меня. Может это прозвучит жалко и как самообман, но когда я услышал свой голос, когда первая строчка сама слетала, я почувствовал такое… напряжение, дрожь связок и глубину голоса. Разумеется, я знал, что он у меня сломал и охрип. Трудно не заметить, когда тебя перестают путать с девушкой. Но это было совсем другое. «Лебедь», как там выступал один, с таким звучным низким голосом, и как он тянул гласные. Наконец место, мое место, зазвучало правильно, как отрегулированная струна. Извините, если эти подробности слишком для вас… — Не смейте, извиняться, по крайней мере за такое, — тут же прервал Эммрих, подходя на шаг ближе, скользя по предплечьям до талии. Он ждал, когда Рук вновь прильнет к нему лбом и откроет зажмуренные глаза. Личный опыт его был богат, но такой работы над собой ему не приходилось совершать. Как не мог он примерить никакой иной случай из жизни или практики на эту ситуацию. Эммрих мог руководствоваться лишь общим понимание и надеяться, что его любви и заботы будет достаточно, чтобы Рук не чувствовал себя одиноким в этом путешествии. Именно эти цепи казалось сковывали его столько лет, без пения, без самого доступного выражения чувств. — Вы проделали невероятную работу, любовь моя. И ваша храбрость смогла перебороть долгие годы запрета. Вы потрясающе с этим справились, и захотите вы продолжить развиваться в этом направлении или нет, надеюсь, вы примите мою скромную помощь. Не скажу, что наделен каким-то опытом или знанием, но мне бы хотелось, знаете, послушать вас еще немного. Можно и в хоре, как раз скоро… — Пф! Хах! — Рук сжал Эммриха в объятиях едва ли не более крепких, чем перед последней битвой с богами. — Спасибо. Чтоб вас, я теперь на все готов. Прыгнуть с «Бриллианта» головой вниз, с одной веревкой вокруг пояса. Вернуться на болота, высаживать деревья. В Арлатан, в руинах гонять воплем последних порождений. Однако… Продолжения не было так долго, что Эммрих не заметил, как стал гладить спину Рука, а ладони его чуть подрагивали. Он не мог заглянуть в лицо партнера. А обнимающее его тело было ни напряжено, ни расслаблено. Словно готовилось к чему-то. Эммрих вздрогнул и рефлекторно присел. Чайка? Пеликан? Чайник свистнул? Какое-то кряканье и скрежет раздался так близко, что Эммрих не сразу сообразил, что это был Рук, спрятавший лицо в его шее. Сбивчивое дыхание коснулось его кожи, заставляя мысли крутится быстрее. — Это вы… — Пытался сделать миленький высокий голос. — М, вышло… экстраординарно. — Эммрих, будете смягчать, и обращаться к вам за оценкой я перестану. Вышло хреново, мне вообще показалось, что связки сейчас порвутся. — Полагаю, это вопрос практики. — Разумеется её, у вас ведь такое получается. — Извините, но как? Что? Когда? — В основном в постели. Когда вы подо мной, закусываете губу и… — Завтрак! Не позволим пропасть вашим трудам. Вы знали, например, что есть теория, будто бы растения могут слышать и понимать человеческую речь? И что вода обладает не меньшим пониманием и запоминанием, может быть и яичница тоже…