Вне зоны 00:00

      Кеттердам ощущался всё тем же и в то же время – совсем чуждым. Небо затемнено густым дымным шлейфом и копотью от заводов, Бочку глодали скопления запахов самого разного гадостного происхождения, и грубый, на слух будто бы честивший абсолютно всех и вся керчийский гремел по округе исступлённым лихим воином. Сводил рассудок до полного пата. Создавал якобы успокаивающую иллюзию тождественности с прошлым, наивно веря, что обманет собой юное сердце. Не обмануло, хотя пыталось, хотя так яростно того жаждало: глупый своевольный орган на пробу оказался слишком чутким и понимающим для того, чтобы так инфантильно принять выдвинутую ложь за явь.       Кеттердам оставался всё таким же: грязным и лицемерным, продажным и родным.       Поменялось только ощущение города, даже если сам он не тронут гиблой своей алчностью человеческой ручищей. Ощущение поменялось, а вместе с ним, казалось бы, и сам город.       Инеж шла по булыжной улице настороженно и по-привычке бесшумно, будто находясь в вечном ожидании неотвратимой катастрофы. Так она, впрочем, и жила с того дня, когда произошло…       «Всё», – прозвенело в ней, когда разум не отыскал эвфемизма более подходящего.       Потому что в совокупности со всем вскрывшимся и пережитым это правда – всё.       И никак иначе не назовёшь, как ни напрягайся в поисках заменителей и эквивалентов. Всё остальное, пресное и пресловутое, умирало на губах прежде, чем прозвучать вслух хотя бы для неё самой.       – Ты идёшь? – было схвачено в стылый кеттердамский воздух.       Инеж обернулась на звук голоса неспешно, невозмутимо. Не прозвучал бы он, то она, вероятно, и не поняла бы, что отбилась на несколько шагов и очутилась прямиком под россыпью дождевых брызг.       Инеж вернулась в Кеттердам спустя три месяца отсутствия. Прежде она ни разу не возвращалась так быстро, но отныне у неё имелась твердокаменная причина не просто замаячить в столице так скоро, а ещё и задержаться дольше обычного: здесь её ждал Каз. Каз, которого она прежде не знала, которого она изучала заново и который из фигуры без ясного подобия прошлого вскоре превратился в открытую книгу.       Каз Бреккер. Грязные Руки. Главный эмиссар гибели в Бочке.       Каз Ритвельд. Мальчик, умерший на Барже Жнеца вместе с братом.       Суть едина, как бы он ни пытался всё исковеркать. Человек один и тот же, и оба, скрепляясь в одно живое создание, схожее и на одного, и на другого, смотрели на неё демонстративно отчуждёнными глазами.       Инеж знала, что за ними таилось всё – столько же, сколько и в их казусе с хрономантом.       – Да, – уверенно ответила она, бегло разорвав расстояние между ней и Казом и юркнув под зонт. Блестящий рой брызг глухо стучался о натянутую ткань, разбивался, опадая на крапинки микроскопических размеров, гонял холод и влагу по округе, и здесь, под одной ширмой, Инеж чувствовала себя в тепле и безопасности. – Просто подумала о чём-то. Тебе никогда не казалось с недавних пор, что Кеттердам стал каким-то, – она затаила молчание, силясь подобрать слова, глядела на него с упованием, что Каз сам поймёт, что подразумевалось той заминкой, – другим?       Каз прищурился, как если бы и близко не понимал, о чём она говорила.       – С недавних пор? – недоверчиво уточнил он.       Инеж думала, что если заговорит, то вместо голоса у неё задребезжит мелкая натянутая струна.       – После нашего путешествия в прошлое, – прямо созналась она, хоть и не была уверена, что Каз не понял этого сам, без её уточнений. Нет, он был слишком умен и прозорлив, чтобы не разобрать такую мелочь самому, он не мог не понять.       Сиплым шелестящим толчком с него вырвался тягостный, шумный вздох.       И пусть все карты раскрыты, а тайное давно перестало таковым быть, Каз не мог отнестись к случившемуся с тем благоговением, которое она делила с ужасом от его прошлого. Инеж не винила его, не могла: она раскрыла его секреты по череде самых абсурдных случайностей и стечению невообразимых обстоятельств. Он сам, помнится, сказал – обещанием – много лет назад, в кабинете Хелен, что когда-нибудь позволит ей украсть свои тайны, когда чужих больше не останется. И Инеж украла их, пускай и не желая того, нечаянно сгребая всё то, что Каз ещё не был готов ей открыть.       Она узнала то, что он, задолго до её прихода к порогу Отбросов, счёл нужным запечатать в чернилах, чертящих букву «Р» на ивово-белом запястье. Она стала свидетельницей момента, когда вместо добродушного мальчика море швырнуло на морозную гавань его избитую, изодранную оболочку.       Каз хмыкнул, устремив взор на острые шпили заброшенных церквей.       – Был бы другим только Кеттердам, – меланхолично отсёк он, чеканя клюкой по буграм скользкой брусчатки. – Всё вокруг будто поменялось, даже я сам.       «Ты поменялся больше всего», – липко скользило у неё по затылку. В этом Казе, другом, прочно перекрестилось нечто бреккеровское и нечто ритвельдовское. Образы наслаивались один на другой, создавая что-то новое, ещё не увиденное миром, но враз ставшее Инеж таким привычным, таким своим, таким родным. – Я всё время думала о том, через что мы прошли, что я увидела и узнала. Теперь мне тяжело поверить в то, каким ты был раньше, когда мы встретились.       – Осторожнее со словами, Инеж, – глухо усмехнулся Каз в беспрерывную дождевую модуляцию. – Ты так можешь нечаянно задеть моё бандитское эго.       – Оно у тебя и так слишком раздутое, – невинно ответила она ему мягкой улыбкой, резко контрастирующей с, пусть и шутливой, укоризной в замечании.       – Но ты любишь это, поэтому не выдувай его, – жеманно и победоносно подметил Каз, говоривший при этом намеренно ровным и деланно равнодушным тоном.       Притворно вспыхнув, Инеж кое-как устояла от желания боднуть его локтем.       Она помнила: Каз был так разбит в тот миг, пав бьющимся в тремор комком в номере «Хавенрайка». В нём не осталось ничего от того неистового головореза, вырывающего врагам глаза – был лишь мальчик, который едва ли не часом ранее очутился в поле её зрения барахтающимся на убитом хворью брате.       Инеж знала это давно, знала ещё в те годы, когда кляла себя за чувства к неисправимому мошеннику, но тогда правда сорвалась с неё как никогда легко, без запинок: она любила его. Любила каждый изъян, который возродил из мутных вод забытые легенды о Грязных Руках. Любила то, что славило его бесчувственность и хладнокровие. Любила то, что другой полюбить не смог бы, что любить по уставам прогнившего человечества – и мировоззрения её народа – невозможно и нельзя. Но истина такова: в тот день Инеж сказала это прямо, срывая все его сомнения и стремясь обратить их в бессмысленное, опустевшее ничто, оставив на месте бреши лишь смысл сказанного. В тот день она сказала прямо и не жалела.       Как вдруг вдали раздались счастливые юные возгласы, и мысли развеяло в прах.       Инеж повернулась, чтобы окинуть изучающим взором вереницу бежавших в одно направление детей, весело подкидывающих в дождливое небо портфели.       – Школьники, – коротко и безучастно констатировал Каз. – У них должны начаться каникулы. Поэтому такие радостные, орут как стая бешеных макак.       – Школьники… – задумчиво протянула Инеж с долей почти неслышной, неуловимой в этом гаме грусти, пропустив мимо ушей его колкость. – Как думаешь, сколько им?       – Кхм… приблизительно десять на вид, – пробормотал он, явственно не понимая, к чему был этот вопрос.       А она повторила про себя: десять. Без «приблизительно» – оно совсем не к месту, сказано невпопад и рушило всё, хоть трещина змеилась по монолиту и без того.       Тому Казу, с которым её пути сошлись по воле хрономанта, тоже было десять. Он тоже мог бежать с ватагой ликующих детей, радоваться каникулам и сладостям, оставшимся на дне вазы. Вместо этого он стал бродяжкой, чудом спасшимся от больной и голодной смерти, чтобы после подставиться под сотню ударов ножами и кулаками, но выжить, выжить – даром небесным и проклятием одновременно, харкая кровью и не смея стушеваться перед опасностью. Удивительно, невозможно: мальчик, который смотрел на неё с немой мольбой не уходить, не лишать его того тепла, которого у него никогда не было. Мальчик, который остервенело и испуганно кричал, чтобы она не приближалась к нему, потому что у него и так нечего отбирать. Парень, который апатично приравнял её жизнь к потраченным деньгам, пока она истекала кровью на его руках.       И это всё – один и тот же человек, тот самый, который в эту минуту держал над ней зонт и стоически терпел их невыносимую близость, лишь бы она не намокла под дождём.       Это всё Каз: сломанный, несущий осквернённое чужой ложью сердце и склеенный по несколько раз, исподволь превращающийся во что-то, что совмещало в себе все его образы.       И каждый из них, вплоть до финального, Инеж одинаково любила.       Когда они шли по Зенгельштрату, непогода ослабла, но водяная морось всё упёрто никла из самого грифельного купола к твёрдой земле. Каз молчал, она – и подавно, не находя слов, затерянная в своих мыслях, далёких даже от их похождений в самом сердце времени. Впервые за прошедшие сутки Инеж так остро хотелось вернуться домой, и под домом она подразумевала любую комнатушку, где они с Казом останутся без бремени лишнего присутствия. Она бы хотела коснуться его, ощутить этот священный трепет, когда с кончиков его мошеннических пальцев сойдёт дрожь. Затем, почитая эту сакральную идиллию, любовно прильнуть к нему, прижаться, вернуть отобранное керчийским холодом тепло.       Коротко вздохнув, Инеж поправила плотную шаль на шее и устало повернула голову, вглядываясь в очертания бредущих под дождём детей. Тут же, дрогнув, заметила в этом обманчивом спокойствии неладное: мальчишескую руку, тянувшуюся к выглядывающей из портфели девочки шапке.       – Эй! – воскликнула Инеж, поняв, что ей критически необходимо вмешаться.       Мальчонка дрогнул, будучи пойманным с поличным. Украденные вещи выпали из руки, упали на испачканную землю, но Инеж не могла ручаться, что маленький воришка не успел засунуть себе в карманы какую-то часть улова.       Почти обворованная девочка оторопело вскрикнула и отпрянула от него, и потерпевший неудачу в задуманном наглец в тотчас бросился наутёк.       «Ну уж нет!» – практически сердито вспыхнуло в голове Инеж, вырвавшейся из-под ширмы зонта вдогонку за юным грабителем.       Воплей что-то говорившего ей вслед Каза она уже не слышала – их заглушал обессиленный рёв дождя и торопливый бег мальца, уповавшего удрать от неё. Стремившаяся за ним Инеж знала, что шансы отбиться у него ничтожно минимальны: за её плечами два года шпионажа в опаснейшей бандитской группировке и столько же – в роли капитана и борца с работорговлей. Разбушевавшийся мальчик, попавшийся ей за такой низкой шалостью, был до смешного простой и лёгкой мишенью.       Она знала этот город. Знала, что ждало её впереди, что ждало впереди его.       Потому, увидев, как нечаянно очутившийся в тупике мальчик занервничал и забился с одного угла в угол, Инеж заметно расслабилась. Теперь дело оставалось за самой примитивной задачей: забрать у него украденное, если оно вообще имелось, и отчитать за воровство. Быть может, отчитать так, чтобы у него больше никогда не возникло мысли потянуться к чужим вещам.       Маленький грабитель, поняв, что бежать некуда, резко повернулся к ней. Одичавшие зелёные глаза загнанно сверкнули, да и взглянул он на неё так, что не оставалось сомнений: наглец собирался постоять за себя.       – Итак, – приходилось копировать строгий взрослый тон родителей: вряд ли с мальчиком стоило вести диалог как с работорговцем, пойманным на попытке изнасиловать рабыню, – что ты…       – У меня ничего нет! – выкрикнул он прежде, чем она что-то успела бы сказать, и тряхнул влажно липшими ко лбу волосами. – Оставь меня. Смотри, – воришка показал ей абсолютно пустые детские ладони. – Видишь? Ничего!       Инеж посмотрела на него сквозь прищур, демонстративно сделав шаг вперёд.       – Карманы, – процедила она, подумав, что отчасти это лицемерно: ранее она активно помогала главному грабителю Кеттердама в его аферах, а сейчас, бывало, шутила, видя на его полке новую украденную дребедень. Теперь же Инеж отчитывала ребёнка за то же.       Получивший в ответ недоверчивую команду мальчик воззрился на неё оскорблённо, и отчего-то в её голове только одно сравнение: «будто отбираю конфету у ребёнка». Как бы то ни было, руки всё же потянулись к карманам и бесстрашно вывернули их, являя содержимое.       Они были пусты. Он ничего не смог украсть. Не успел.       – Вот, – заголосил юный вор, обиженный на всех и вся неудачей, тем, что его так позорно загнали в угол. – У меня ничего нет. У меня уже нечего забирать, поэтому оставь меня и уходи.       Инеж не показала этого. Не смогла, не посмела. Такое нельзя показывать, чужому – тем более.       Но что-то в ней надломилось. Треснуло так, что громыхнуло над смольной макушкой стальной, молодой молнией, на секунду забирая все цвета из округи и оставляя на его месте девственно-белый.       «Тебе тоже надо что-то забрать, чтобы потом меня выбросить? Вот только у меня забирать уже нечего, поэтому можешь оставить меня и уходить, откуда пришла!»       Наверное, она никогда не сможет забыть тот день. Тот крик. Те злобу и страх в глазах, которые ещё сутками ранее смотрели на неё с невинной детской привязанностью.       «Хоть кто-то… – больно запульсировало в висках, только Инеж вспоминала миниатюрную детскую фигуру, затравленно убегающую от неё, от её губительных прикосновений. – Был ли хоть кто-то, кто помог ему, кто проявил доброту?»       Это не случайность, что ей вспомнилось то именно сейчас: на мальчишке перед ней вместо одежды поношенное тряпьё, волосы спутались и напоминали больше неопрятные грязно-русые лохмы, а запястье и тыльную сторону ладони чертили рябиново-алые борозды свежих царапин. Маленький бродяжка – это становилось понятно, пусть и не сразу, лишь когда сошла с сознания пелена, побудившая понестись за ним. Малолетний отщепенец и, если удача окончательно отвернётся от него – очередное будущее дитя Бочки.       Инеж шагнула ближе, стирая с памяти то, из-за чего началась вся заварушка с бегством.       – Как тебя зовут? – задала она вопрос, который пару минут назад сама не ожидала задать.       Мальчик, по всей видимости, и сам того не ожидал. Услышав нечто столь простое, не стремившееся отругать и принизить, он растерялся, утерял былую браваду и, казалось, ещё немного, как он прижмётся к стене, заплачет, примется снова кричать, чтобы его не трогали.       Так знакомо. Так больно.       – Коэн, – проронил он.       Инеж судорожно кивнула.       Коэн. Видимо, мальчики с именами на «К» обречены на несчастливую судьбу.       – Где твои родители? – спросила Инеж, смягчившись, более не пытаясь походить на строгого взрослого, поймавшего ребёнка на преступлении.       Коэн сжал губы в тонкую линию, прежде чем покачать головой.       – Я сам по себе, – глухо ответил зябко съёжившийся мальчик.       Этого стоило ожидать. В Кеттердаме малолетний оборванец, пойманный на краже, практически всегда оказывался сиротой или детищем, сбежавшим из неблагополучной семьи. Инеж оставалось лишь гадать, какой вариант ближе к правде, но это позже. В этот миг, отдёргивая себя, она говорила: «не время». Ведь время и впрямь совершенно не то, когда перед ней дрожал от стужи бездомный мальчик.       Инеж помнила: тогда её воля неслась быстрее собственного ума. Она так хотела понестись за тем Казом, маленьким и выбравшимся из Баржи Жнеца на сушу, не сумевшим удержать свой хлипко рушившийся мир и посчитавшим, что даже она способна ему навредить. Инеж хотела умчаться за ним, отыскать среди мутных трущоб, утешить, усмирить боль, до которой не было дела всему Кеттердаму. Она не смогла: Каз, девятнадцатилетний и давно ожесточившийся, её, в тотчас пресёк все попытки, затряс под носом затхлыми варварскими истинами и принялся убеждать, что своей мягкосердечностью она автоматически подпишет ему смертный приговор.       Не проронив ни слова, Инеж стянула с себя шаль.       Круг разломился и месяцами оставался разомкнутым, чтобы сомкнуться в этот дождливый вечер. Она не смогла помочь маленькому Казу, но сможет завершить цикл благодаря Коэну и хоть немного уравнять чашу весов: один не спасённый мальчик взамен на одного, мимо которого она не пройдёт.       – Держи, – только и сказала Инеж, кутая его в свою пёструю, украшенную сулийскими узорами шаль.       Она знала: та станет грязной тряпицей на день-второй и, скорее всего, послужит ему разве что простынкой, чтобы по ночам засыпать не на холодных каменных буграх. Потому под новой луной Инеж обязательно помолится, чтобы их пути однажды вновь сошлись, и тогда она непременно даст ему куда больше шмата козьего пуха.       Коэн потянулся ладонями, прикоснулся озябшими синими пальцами к шали, явственно удивлённый, что получил её вместо куда более ожидаемого нагоняя.       – С… спасибо, – неуверенно промямлил он, кутаясь в пух сильнее.       Ей подумалось, что он хотел сказать что-то ещё, но слова, какими бы они ни были, так и не смогли возродиться из немоты. Обмерли на его губах, превратились в тишь, когда Коэн посмотрел ей за спину. Оторопело дёрнувшись, он сразу поёжился, точно снова пойманный на некоей шалости, и вскоре неловко просеменил от неё беглым ходом. В какой-то момент, икнув, Коэн дал дёру, и уже скоро она увидела только померкший в поле зрения силуэт.       Инеж повернула голову, ожидая застать за собой вестника угрозы. Ожидания, однако, не сошлись с реалией: к ней прогулочным шагом двигался Каз.       – У тебя была красивая шаль, – хмыкнул он с липовым равнодушием.       Инеж ответила ему вялой улыбкой.       – Она была ему нужнее, – резонно заключила она, проведя ладонью по взмокшим волосам, по прядям, выбившимся из общей причёски и неопрятно свисавшим перед глазами.       Каз вздохнул, протягивая ей зонт, уступая ей место под ширмой и самому оказываясь под бесцветной водянистой россыпью.       – Возможно, ему надо было пройти это всё самому, без чьего-то вмешательства, – уклончиво проскрежетал Каз, намеренно сцеживая всю преувеличенную небрежность в сказанное.       – Возможно. А, возможно, – с чуть большим энтузиазмом заговорила Инеж, обхватив его скрытое рукавом пальто запястье и выровняв руку, чтобы под зонтом теперь были они оба, – ему просто нужно было помочь. Оставить что-то, что даст ему сил пережить этот день, а за ним и следующий, и ещё один. Возможно, – на выдохе продолжила она, – одному мальчику тоже нужно было это.       – О, поверь, он справился и без тряпок, – фыркнул Каз.       В голосе звучала привычная насмешка, но Инеж слишком хорошо знала его, чтобы не услышать за ней усталость, не уловить обиду за все суровые тычки мироздания.       Она подняла взгляд, созерцая то, как дождь серебрился на его ресницах.       – Да, справился. Я вижу, – легко согласилась с ним Инеж, для полной демонстрации внимательнее оглянув его, – но это не значит, что ему не было тяжело и что хотя бы немного человеческой доброты помешало бы ему.       – Человеческая доброта звучит как что-то слишком дорогое. Не уверен, что тот мальчик, – едва не процедил он, – смог бы себе позволить такое.       И Инеж догадывалась, что они говорили вовсе не о Коэне.       – Она не продаётся, – мягко возразила она.       – Может, потому она такая недоступная?       Инеж шутливо закатила глаза на его пессимистичные отрицания.       – Иногда мне кажется, что ты специально пытаешься быть невозможным, – проговорила она ради того, чтобы немного разбавить тоскливость их диалога, как вдруг заговорила чуть тише, подавшись ближе к нему: – Мне кажется несправедливым, что ему никто не помог. Что он был вынужден проходить через всё в одиночку. И я говорю не о мальчике, которому отдала свою шаль.       – Если бы мне помогли, что бы сейчас было с моей местью за Джорди? С Бочкой? С Керчией? Со всем миром? – продолжал Каз перечислять, для пущего вида взмахнув рукой, точно пытаясь охватить все существующие государства.       – Мы никогда не сможем этого узнать.       – А что было бы с тобой, Инеж? Кто бы спас тебя? Как бы мы встретились?       Инеж не смогла ответить сразу. Не вышло: она не подготовила искромётного аргумента на такой случай, хоть и сама не редко о том задумывалась.       Каз мог не ступить по той тропе, по которой прошествовал прямиком из стальных водных валов, и не прийти в «Зверинец» для сбора сведений у Хелен. Каз мог не прийти именно в этот бордель и выбрать в качестве соратника кого-то другого. Каз мог не выжить после эпидемии чумы. Каз мог просто не быть. Не существовать. Не рождаться.       Но он был. Он проковылял именно по этой дороге. Он пришёл именно в её бордель.       Он спас её. Она была свободна благодаря нему.       – Помнишь ту ночь? Ту самую, когда заработал хрономант? – почти растроганно вспомнила она, и весь вид Каза, ведущего её по тропе до Клёпки, так и говорил: «сейчас не время, Инеж!». Вот только у времени могли быть свои планы, которые этот невежда так фривольно коверкал и искажал в свою угоду. – Мы сидели у окна и мечтали о другой жизни, которой не было и не будет. Ты рассказывал о том, как ходил бы у гавани, как впервые увидел бы меня, привезённой в Кеттердам на невольничьем корабле, побил бы работорговцев с Хелен и выкинул их в море, чтобы спасти меня.       – Мхм. Или сидел бы дома в этот момент.       – Тогда мы бы нашли другой путь друг к другу. Думаю, я бы по-любому нашла тебя.       – Я помню, как кое-кто сказал, что нормального и не ставшего хладнокровным бандитом Каза Ритвельда увидел бы только как хорошего друга, – скептично напомнил ей Каз.       Инеж пожала плечом, подаваясь к нему ближе – ровно настолько, насколько он мог воспринять её близость, чтобы дрожь просквозила по его телу не больше десяти секунд и тут же исчезла в небытие. Уловив, как померк тремор, она прижалась к Казу теснее, лелея его отвагу и решимость, позволившую ему вести войну со своим прошлым.       – Когда-то я думала, что полюблю только нравственного и добропорядочного сулийского юношу. Как видишь, сердце прекрасный шутник.       Каз ковылял по наизусть заученной дороге, мрачно всматриваясь в размытые очертания серого города. Бледные краски окрестностей были гипертрофированы – примерно, думалось, как и переполох чувств, нашедших себе приют под складками его рёбер.       Он промычал что-то, потратив почти минуту на раздумья.       – Вижу, – согласился Каз, и рука, обтянутая в перчатку, неожиданно улеглась ей на плечо, прижала её к себе сильнее, низвергая царапавшие её шею завитки холода.       Инеж глядела на него подспудно, пока он того не видел, но наверняка чувствовал на себе её изучающий мягкий взгляд. Глядела на Каза, который некогда и думать не смел о том, чтобы прикасаться к ней без перчаток. Каза, который не ведал, что можно не отторгать от себя людей. Который решил познать мир – совсем другой, где было что-то ещё окромя боли и кровавых фонтанов из глубоких ножевых ранений. Где кости не гремели, а руки тянулись не только для того, чтобы сомкнуться на шее: чтобы пальцы ласково погрузились в волосы.       Идя с ним, – с ним, не за ним – Инеж мысленно исправляла себя, и оттого на душе, несмотря на бушевавшую по Кеттердаму непогоду, сияло августовское солнце.       Быть может, она всё-таки спасла того мальчика, который вышел из волн ожившим мертвецом.       И теперь он смотрел на неё всё теми же глазами, полными наивно-невинного трепета.