Void

Ненависть порождает ненависть. Юнги понял это очень рано. Что-то в его груди менялось, трепетало с каждым разом, когда к ним приезжал господин Пак, привозя с собой так же сына. Юнги это не понять. Мать парня, кажется, хотела выскочить замуж вновь. У них было очень плачевное положение после того, как покойный господин Мин пустил себе одним мрачным вечером пулю в лоб. Юнги тогда было всего ничего, но за такое малодушие парень отца не корит. Ну как, не корит, сначала он сильно злился. Их бросила единственная поддержка, его бросила его единственная опора. Мать относилась к Юнги странно. Будучи женщиной ветреной, она изменяла своему мужчине, это Юнги уже осознал попозже. Как и то, что его родной отец – совсем ему не родной. Оказывается мать одной неудачной ночью, уже будучи обрученной с господином Мином сходила с подругами в не самое лучшее место для отдыха. Ночной клуб вылился дикими слезами, истерикой, сломанной психикой и зародившейся ненавистью к собственному сыну. И сколько бы лет ни прошло, раны эти ничем не затянуть. Пока названный отец был жив, все как-то было спокойно. Юнги себе спокойно учился, не получал какой-то щемящей любви от матери, однако искренне любил ее, не зная всего того, что узнает позже, сломав всю свою жизнь. Только вот не это, в сущности, сломало ему жизнь. Не то, что отец по известным только ему причинам ушел из жизни, бросив Юнги одного. Ненависть. Откуда она такая появилась Юнги неизвестно. Да только сначала она стала ярко-выраженной со стороны матери. Юнги в свои уже девять лет, стоило было отцу погибнуть, получал по голове за все что стоит и нет, но все подобные моменты мальчик списывал на горе матери, сам постоянно орошая подушки в комнате слезами. Чтобы мать не слышала. Не ощущала, что он слаб. Юнги был тихим ребенком. Рос мрачноватым, но с большой мечтой в сердце. Хотелось доказать вечно злящейся на него матери, что он достоин. Как-то с ее губ слетела фраза, гласящая, что лучше бы он не рождался. Юнги не помнит причины, зато слова запомнил навсегда. А мать ведь не сорвет? Вот и хотелось доказать ей, что это не так. Позже появилась еще одна мечта. Из-под его пальцев всегда выходили неплохие рисунки. Сначала так надо было отвлекаться. Позже это вошло в привычку. А уже после сердце зажглось, он присматривался к чужим работам, помогал исправлять даже тем, кто в его классе ходил в художку. И понеслось. Но не только рисование. Юнги с каждым годом все больше выслушивал, что он бесполезный, что отец зря возился, и так результата не будет. Юнги не понимал. Не знал причин этого негатива, обвинений, поэтому принимал все это как горькую правду. Мать же женщина хорошая. Просто больно ей. Он выслушивал за свой внешний вид, за неумелость, угрюмость, бесполезность. Рисунки ужасные, глаза – неприятные. Все не так. Юнги пытался понять. До последнего отказывался принимать то, что его мать злая, обиженная, просто сломанная. Это с ним что-то не так. Не стала бы она злиться попусту. А потом она стала пропадать, кажется и настроение у нее появлялось. И улыбаться стала. И даже меньше цеплялась к нему. Правда, когда обращалась к нему, улыбку сразу теряла. Когда Юнги, видя ее стоящей с этой самой улыбкой на кухне, тоже попытался улыбнутся и спросил: — Почему ты такая счастливая в последнее время, мама? Женщина, готовящая завтрак помрачнела. — Это из-за мистера Пака? Мать повернулась к нему, вытерла руки о халат, бросив сухо, даже обиженно: — Ты не можешь меня за это судить. Я не виновата, что твой отец слабодушная размазня, раз бросил нас вот так. — Я не осуждаю, мам, — поспешил уверить парень, ощущая, однако боль за отца. Женщина, кажется, понимала, как ранит собственного сына и подошла, приобняв его. — Нам надо вылезать из этой дыры, Юнги. Ты же это понимаешь, — сдержанно погладила его по голове женщина. Иногда она была с ним добрее. Юнги запоминал эти мгновения на всю жизнь. Мама его была красивой женщиной, просто очень мрачной, измученной. Когда она улыбалась, Юнги ощущал настоящее счастье, не понимая, почему чаще всего, даже когда отец был жив, она была унылой и несчастной. Юнги кивнул на ее слова, захотел обнять в ответ, но знал, что мать сразу отойдет. Так и вышло. Парень сжал тихо тонкие пальцы на колене. Тяжело описать, какую боль ему все это приносило. Но жить хотелось. И в добро верить, в лучшее верить. А еще он не был против не только потому, что мать стала счастливее. А еще потому, что Пак Чимин. Господи, это единственное, что вызывало в Юнги ощущение очевидных доказательств, что счастливым хоть чуточку быть можно. Чимин вместе с отцом уже пару раз был у них в гостях. Это значило, что серьезность отношений матери с этим мужчиной была уже высока. Чимин был рыжим, с бесовскими бликами на дне черных жгучих глаз. Юнги не понимал, что они делают с ним, но после первой же встречи он начал рисовать их на каждом свободном листочке. Юнги не имел огромный спектр эмоций от слова совсем, действительно казался угрюмым, но Чимин, пока взрослые говорили на кухне в первую семейную встречу, ухмыльнулся и кивнул на выход отсюда. Юнги пошел сразу. Почему-то он словно волновался, боялся, что Чимин отнесется к нему плохо. Почему-то это стало важно с первой же встречи. Чимин подкурил сигарету в комнате Мина, стал вальяжно, будто это его комната, рассматривать все. Юнги ощущал себя словно на экзамене, ждал оценки. — Ничего так комнатка, — квартира их была явно не самая новая, а господин Пак, как было известно Юнги, был далеко не беден. Просто неприлично не беден. Мать выиграла лотерею? Жаль, что Юнги проиграл в первый же день. Он проиграл Пак Чимину, который уселся на подоконник, держа меж зубов сигарету и рассматривая рисунки. Юнги как током пробило. Куда полез?! — Вау, — вдруг произнес Чимин, с серьезным прищуром смотря на рисунки, от чего его глаз было почти не видно, а у Юнги колотилось сердце, — зачётно рисуешь. — Правда что ли? — Усмехнулся Юнги, подходя поближе. Он то в курсе, что хорошо рисует, но слышать об этом ему удавалось не часто. Мать не похвалит, дружбу как-то особо в школе ни с кем не завел. — Мне нравится, — Кивнул рыжий, будто только это важно. Положил рисунки на место, окинув Юнги пристальным взглядом. Протянул сигарету после недолгого размышления, мол, заслуживает ли Юнги. Удостоен все-таки. Юнги не курил, но сигарету принял. Вдохнул, закашлялся, покраснев, вызвав смешок со стороны Чимина. — Смешной ты. Ладно, — соскочил с подоконника, — дружить будем, — выдал вердикт, отряхнув свою кожанку. Юнги нравилась такая борзость и уверенность в себе. Глаза у Чимина были такие темные, таинственные скорее. Потом он всегда их так нарекал, рисуя постоянно. Дружба действительно завязалась. Чимина перевели в школу, где учился и Юнги. Он сам не понимал почему, но был несказанно рад этому. Было ощущение, будто он по каким-то магическим причинам подружился с главный задирой школы, что было не так далеко от правды. Чимину за словом в карман не лезь – по локоть руку сломает. Он был взбаламошенный, импульсивный, предпочитал многие вопросы решать кулаками. Юнги был полной противоположностью и как они вообще нашли общий язык ему было непонятно. Но как же это было приятно. То, что Чимин с ним общается, тогда, как многих даже близко к себе не подпускает. С Юнги не тянулись дружить, а вот с Чимином наоборот. Только вот Пак всем ограничивал к нему и Юнги доступ. Это был дуэт, который словно как какое-то тайное братство кого попало в свои ряды не брало. И честно, Юнги, который всегда ощущал себя палкой в колесе, сейчас внутри расцветал. Они вместе пропадали вечерами, Чимин творил очередную дичь. Юнги его постоянно поддерживал. Вот как сейчас, на дворе ночь, им по шестнадцать, Чимин с кем-то там поссорился в клубе, отметелил пацана, а сейчас вышел на улицу, чтобы разбить в щепки байк принадлежащий виновнику его злости. — Не надо, — Юнги сначала пытался остановить Чимина от грубых ударов по уличному мусорнику, выломав из конструкции ножку, — Чимин! Не надо, ты ебнутый! — Юнги поймал руку бешеного, пытаясь его угомонить. А глаза как блестят яростью, неконтролируемой злостью. Такой красивой. Юнги замирал, видя ее. Ему нравилась эта буря. Эта непредсказуемость. Только бы сам себе хуже не сделал, дурак. Удивительно, но, не смотря на взрывной, конфликтный, вспыльчивый характер, Пак Юнги никогда даже шутками не обижал. Юнги поддерживал его в его идеях, а Чимин всегда расспрашивал об интересах первого. Юнги не любил шумные места. Но он любил быть рядом с Пак Чимином. Этот шум он любил. Эту взбаламошенность и даже грубую силу, которая, однако, его никогда не касалась, он любил. А Чимина он таскал на уроки, не давал школу проебывать, как Пак это успешно любил делать, потом получая от отца. Отец Чимина был очень строг. Слишком. — Не мешай! Я сломаю его дерьмовый байк, как и его тупую башку! — Вспыльчиво кричал Чимин, выдергивая руку. — Отец тебя потом опять ругать будет. Прекрати, — требовал Юнги. Но именно этот фактор и заставил Чимина на миг замереть и теперь точно с размаху нанести транспорту перед собой сокрушительные удары. — Мать твою, Чимин! Полиция приедет – нам обоим хана! Ты совсем ебу дал? — Кричал Юнги. К Чимину в такие моменты было страшно подходить. Но Юнги подходил. Почему-то, пускай это и изумительно, но Юнги знал, что Чимин его никогда не тронет. Он сильнее, в нем яд, ярость, огонь, в Юнги – лед, который тяжело растопить, зато очень легко сломать. — Так вали! — Крикнул пьяный Чимин, развернувшись, — Какая разница, тебя мой папаша и так не тронет. Юнги знал, что Чимин на него злился за это. Так повелось, что господин Пак очень проникся к Юнги, зато почему-то своего сына не жаловал. Но если мать Юнги его просто принижала и обдавала холодом, чего и так было достаточно, то господин  Пак своего сына воспитывал ужасно. Юнги всем сердцем был признателен, что к нему относился хотя бы один человек с такой родительской добротой. И когда при нем господин Пак жестоко проучил своего выпившего сына, избив до того, что тот сам не мог дойти до комнаты, у Юнги вся жизнь трещинами пошла. Потому что как бы его сердце не было радостно от родительской любви, которой ему никогда не хватало, которая даже мать приструнила, Чимина он все-таки любил намного больше. Больше всех. Так произошло один раз. Второй. Ужасные слова в сторону Чимина. Обвинения, которые даже мать Юнги не использовала в сторону своего сына, рожденного от насильника. Все это поражало Юнги. Почему господин Пак, такой вроде хороший человек, был так жесток со своим сыном? Это стало заметно не сразу. Чуть позже. С каждым днем Юнги, живя с матерью в доме Паков все больше и больше замечал натянутые отношения сына и отца. Замечал, что Чимин все делал ему на зло, специально драконил, потом люто получал. Сначала Юнги видел, как Чимин мог получить по затылку. Не по-отцовски, а так, словно тот пытался выбить из парня мозги. Потом могли быть пощечины, крики, жесткий, полный ненависти и холода тон. Чимин ничем от своего отца не отличался. Он платил той же монетой, удваивал ненависть полученную и возвращал обратно. Юнги не раз пытался говорить с господином Паком. И да, ему очень нравилось, что у него появился кто-то, кто его любил и берег, но видя то, как обращаются с Чимином, он ощущал, как у него кусками мир разваливается, на ладони пеплом горелым оседает. Потому что такие свободолюбивые горящие ненавистью и скрытой болью глаза Чимина пылали от каждого обидного слова, от упрека, от удара, от задетой гордости. Пак был невероятно горд, не прощая такие вещи никому, он едва сдерживал в себе ту бурю, которая, как казалось Юнги, хотела уничтожить господина Пака. Чимин был все еще слабее, но уже боролся с желанием свернуть отцу голову. Юнги все это очень пугало. Он всегда пытался вступаться за Чимина, но редко когда это приносило плоды успеха. Еще реже он ловил в глазах Чимина расположенность к себе. Как можно хотеть общаться с тем, с кем говорят по-человечески прямо после того, как самого Пака избили до того, что старшему Паку пришлось стирать кровь с рук о платок… Юнги был слабее физически и Чимина и уж тем более господина Пака. Он  упрашивал, он просил прекратить это, господин Пак терпеливо пояснял своему названному сыну, что он пытается воспитать из его брата человека, а не выблядка. И Чимин наверняка слышал, знал как тот спокойно, по-человечески говорит с Юнги и как колотит до онемения собственных рук своего же сына, который такое унижение даже проглотить не может. Он не покоряется, не просит, стойко терпит. Все крепче ненавидит. Ненавидит отца. Его жену. И Юнги тоже ненавидит. Еще не всецело, но потихоньку, с каждым годом, не смотря на свое отличное, близкое, особое отношение к нему, он начинает ненавидеть Юнги. Потому что его любит этот ублюдок. Потому что с ним он по-человечески, а с ним как с тварью. Чимин и так в силу гордости не позволял Юнги после таких сцен побоев, где отец срывался на своего сына без капли милости, помогать ему. Не слабак. Сам дойдет до спальни. Только вот с каждым разом, как бы Юнги не молил господина Пака успокоиться, это не помогало. Его он требовал уйти. И даже Юнги сам лез собой брата прикрывать, мужчина лишь вышвыривал его из комнаты, запирал ее, все еще не трогал, а Чимину, словно запертому в клетке зверю устраивал ад. Юнги стоял за дверью, слышал все это и ненавидел себя, что ничего не мог сделать. Ничего. Совсем. В один такой вечер Юнги, слыша крики из комнаты Чимина, где с ним заперся отец, взял телефон и начал набирать полицию. Больше не мог такое слышать, как бы Чимин ни пытался быть сильным. Юнги больше не может такое терпеть. С ума сходит от такого. — Что ты делаешь? — Схватила его за руки подошедшая мать. — Вызываю полицию. Он убьет Чимина! — Смотрел в ужасе Юнги. — Нет! Нельзя! Ты о нас подумал?! Если полиция заберет его, ты больше Чимина никогда не увидишь! Думаешь он не откупится? Потом он твоего Чимина забьет до конца. И меня тоже! Потому что я несу за тебя ответственность. Юнги замер. Он смотрел на нее со слезами, качал, не веря головой, потому что не хотел соглашаться с тем, что происходило с Чимином. — Мама, я так не могу. Ему больно. Мы ему ничем не помогаем. — Мне лучше помоги. Если ты вызовешь полицию, и он откупится, он потом же меня убьет за твой поступок! Тогда Юнги разбился на куски. И понимал, что Чимин будет его ненавидеть. Чимин понимал, что Юнги не виноват, но каждый раз, когда Мин получал от его блядского отца хорошее отношение Чимин его ненавидел. И уже не потому что сам этого хотел, а потому что все, что его отцу дорого, всех, кого он любит Чимин ненавидел и уничтожал. Пак обвинял своего сына в том, что он слабак, что так он учит его и выращивает из него настоящего мужчину. Чимину, который и без того был сильным, полным достоинства и гордости, такие воспитывания были лишь поводом ненавидеть. Такие унижения лишь больше распаливали в нем его чувство гордости, его яд по крови быстрее разгоняли. Юнги с каждым годом не хотел общаться с отцом. Как бы тот к нему тепло не относился, зная о его ситуации, почему мать его так не любит, Юнги отстранялся от него. Только вот Чимину было уже все равно. Они все меньше смеялись вместе. Сначала подолгу Юнги заходил к Чимину после таких ситуаций, пытался поднять настроение, а Чимин даже и не позволял себе показывать боль. Скорее ненавистью к отцу полыхал. Но не к Юнги. Позже Чимин просто запирался. Он и так вначале не особо позволял Юнги заходить к нему после побоев, не хотел жалости, но позже впускал к себе парня, подолгу с ним болтая. А еще бывало так, что Юнги засыпал на его коленях, лежа на полу рядом. И он не знал, что Чимин тихо, чтобы не разбудить того, перебирал его волосы. Только вот шло время, отец его все чаще и более жестоко проучивал, Чимин вел с ним войну, шел на рожон, видел, как тот тепло обращается с Юнги, как любит его и как по-скотски ненавидит его. Они стали меньше говорить в один момент. Чимин перестал ему улыбаться. Перестал заходить к нему в комнату. Перестал впускать в свою. Сначала молчал, хотя Юнги просил его впустить. После уже бросал сквозь дверь грубое и колкое: «Проваливай!». Нет описания тому, как Юнги это было больно. Потому что в первую очередь его семья – Чимин. Долгое время Чимин мог с ним не хотеть говорить после ситуаций с отцом, но позже его попускало, он толкал Юнги в бок во время перерыва между уроками, звал покурить и делал вид, будто Юнги не знает, как его любимый отчим его лупил. Чимин постоянно ходил с синяками, с разбитыми губами. Иногда Юнги слышал крики из его комнаты, когда отец учил сына как себя вести. И это был истошный, не слабый, не унизительный или слабовольный, это был полный ярости крик. Потому что силы внутри было намного больше, чем пока снаружи и отчаяние, неспособность дать отпор изводили Чимина сильнее, чем обычная боль. Позже Чимин уже и на перерывах не появлялся. Его взгляд к Юнги стал холодным, агрессивным. Особенно после того, как в очередной раз получив от отца дозу ярости, он слышал или видел с утра, как тот заботится о Юнги, что-то расспрашивает. Он его в университет хочет отправить на факультет искусств в будущем. А Чимину говорит, что он говнюк неспособный. Юнги если честно был в панике. Он ощущал, как слезы накатывают на глаза, когда Чимин ходил на  перерывы с другими парнями, с Юнги рядом уже не сидел. Если Юнги к нему подходил, тот его прогонял при всех и грубо. И из-за этого каким-то образом натравил всех против Юнги. Раз уж Чимин – их главный сорвиголова был против Юнги, так еще и до этого лишь его с собой таская – это была отличная мишень для тех, кому было скучно и хотелось повыебываться. Так Юнги, подойдя в очередной раз на заднем дворике к Чимину, где они всегда курили, заметил еще парочку парней и девчонок. Чимин встретил его жгучим враждебным взглядом. От него Юнги всего в дрожь бросило. Он не может сказать, что ему будет все равно, если его будут колотить в школе, а то, как его уже толкают якобы случайно в плечо прохожие парни явно на то и указывает, но дело не в этом. Дело в том, чтобы Чимин так не смотрел. Чтобы он все еще с ним шутил, ходил вместе с ним разбираться с кем-то по понятиям, кусал, когда они в шутку дрались, Чимин учил его, чтобы тот умел кулаками размахивать, а то чего он хилый такой. Но никогда слабаком Чимин его не называл. Сам такое глотал, знает какого оно, пускай от него слабости и процента нет. Юнги хочет, чтобы Чимин ему дальше доверял, гладил по волосам, ерошил их, называл смешным, хвалил рисунки, рассматривал их подолгу, словно они действительно для него что-то значат. Чимин заметил рисунок, на котором были его глаза. Он как-то просто сидел у Юнги в комнате, случайно нашел припрятанный лист бумаги и приподнял брови, оглянувшись на как раз зашедшего Юнги. — Это я что ли, Юнги? — Удивленно спросил Чимин, а Юнги побледнел, чуть не рассыпавшись песком на полу. — Нет, — тут же подошел и даже грубо попытался вырвать листок из рук сидящего на кровати Чимина. Но тот его удержал, поэтому пальцы Юнги просто оторвали кусок, испортив рисунок. — Воу, чувак! Ты чего, с ума сошел? — Шокировано спросил Чимин, а Юнги просто боялся до жути, что его не так поймут. А ведь были бы правы. — Смотри, весь рисунок испортил, глаза мне порвал, — усмехнулся Чимин, но увидев лицо Юнги, стал серьезным. — Зачем ты полез? — Даже с обидой спросил Юнги, — Это тебя не касается. — Это вообще-то мое ебало, здравствуйте, — хмыкнул Чимин, — Чего ты киснешь? — Он видел, как не на шутку раскис парень, — Знаешь что? А-ну бери-ка свои карандаши, мазюкай заново, — уселся удобнее на кровати Чимин. У Юнги сердце в пятки упало. — Это не смешно. Прекрати издеваться, — сказал он сурово. Редко так с Чимином говорил. — Дурак, что ли? Кто издевается-то? Я серьезно. Юнги смотрел с замиранием, а после все же пошел за листами и карандашами. Сел напротив, сосредоточенно рисовал, Чимин иногда ухмылялся, почему-то раскрошив этим сердце Юнги в клочья. Ему было ужасно и до животного ужаса страшно узнать о причине ухмылок Пака. Но он ему не скажет. Эта хитрая задница ему ничего не скажет. Придурок. Юнги на правах художника мог ближе приблизиться к лицу Чимина, рассматривая детали. Чимин сдерживал все ту же ухмылку, все еще доводя сердце Юнги до чечетки. Клацнул зубами, когда Юнги потерял контроль лишь на секунду, приблизившись слишком близко. — Дурак что ли? — Буркнул Юнги, уткнувшись в рисунок. — Рисуй давай, художник. Что-то Чимин знал. И эта мысль пугала Юнги до трясущихся пальцев. Он начал сильно нервничать, Чимин это заметил, вдруг поймав его пальцы, заставив Юнги вообще несколько раз погибнуть и воскреснуть. — Бешенство у тебя или что? Успокойся, — В своей манере и с усмешкой, однако твердо сказал Чимин. Юнги с огромным нежеланием все же пришлось вырвать руку, продолжив рисовать. — Ты можешь уже заткнуться и не дергаться? Чимин лишь снова приподнял уголок пухлых разбитых губ. Но все это было тогда. Тогда, когда все было хорошо. А сейчас Юнги стоит напротив курящего Чимина во дворе, где они обычно курили только вместе. Без Чимина и курить не охота. — Чимин, — позвал он, ощущая себя очень неудобно под всеми этими взглядами, — Поговорить надо. Столько всего сказать надо! Обнять надо. Прижать к себе, защитить. Вот только Чимин в его разговорах, тем более защите не нуждается. А Юнги еще как. А Юнги еще как надо видеть его рядом, его улыбку. Его рядом надо. Чимин смотрел на него тяжело, тягуче-пристально и темно. — Проваливай, Мин. С хуяли ты таскаешься за мной, как сучка какая-то? — И это не попытка унизить Юнги при других. Это прямое оскорбление вне зависимости от публики. Послышались смешки, кто-то сплюнул на землю. Но Юнги все равно на этих людей. На их насмешки, презрение. Ему больно видеть в этих черных жгучих глазах холод, ненависть к себе. Юнги хочется упасть на колени и честно, расплакаться. Прижаться лбом к чужому животу, просить прощение за все. За то, что отец его почему-то не ненавидит как собственного сына. Что он сам слаб. Что не в силах помочь. — Мы же братья, — Бросил Юнги надломлено, не сумев проконтролировать голос, сжимая пальцами лямку рюкзака на плече. Чимин так странно посмотрел, а после сделал к нему пару шагов, испепеляя взглядом, откинув сигарету на землю. — Ты, — уже тише сказал он, но не менее твердо, — никогда не был мне братом. И не будешь. Снова послышались смешки, будто Юнги какой-то идиот. Будто как он только мог подумать, что такой как он может быть рядом с таким как Чимин. А Юнги смотрит в его глаза, тонет в них, заломив брови, одним взглядом, одними сухими губами молит Чимина не быть таким. Хочется схватить Чимина за руку, попросить не быть таким. Он же с ним не такой. Это все ради представления для этих глупцов? Чимин бы так не поступал. Он его просто так наказывает? Глаза прогоняют, Юнги это видит. И из горла вырывается просто ужасно жалобное, но пускай так: — Не уходи. Не бросай меня. И, о Господи, обхватывает его ладонь своей. Чимин на этом моменте резко хмурится, кажется сам на мгновение забыв обо всем. Что уже можно сказать о других. — Поздно, — бросил сухо Чимин и вырвал свою руку грубо. И добил, — И прекрати так вести себя, — вернувшись к своей компании, бросил он, — ведешь себя как какая-то течная псина. Все с тобой в порядке? — И усмешка. Но уже режущая кожу на части, вскрывая вены, все надежды, все самое лучше, что когда-либо было у Юнги из-за Пак Чимина. Юнги сглотнул лишь ком разбитого стекла, который Пак ему в глотку запихал, развернулся и под чужой противный смех ушел. Ничего не важно. Лишь его слова. А Чимин провожал его удаляющуюся спину, видел, как у того ноги кажется не слушаются. И на мгновение тяжело сглотнул, сведя брови к верху. Пускай уходит. Уже ничего хорошего на этой земле не вырастет. Где случайно, но так уверенно уронили семена ненависти, уже ничего хорошего не вырастет.

***

Юнги ненавидит ходить в университет. Вроде бы должна была там сбыться его мечта, он поступил на художку. Факультет платный, как и учеба в целом в этом университете и только потому что у него не было своей возможности оплачивать все это, ему пришлось принять помощь отца. Чимин уже давно уехал. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец отправил его за границу учиться. На кого Юнги даже не знает. Они с Чимином не общались до этого два года. И это были самые адские два года в его жизни. Похуже ссор с матерью, ее слов, подзатыльников. Это даже хуже ухода его первого отца. Потому что он жить начал только рядом с рыжим Пак Чимином, а сейчас тот жил с ним в одном доме, но они не могли даже пересечься. Юнги не имел право к нему подходить, тем более уже заходить в его комнату. Да и сам Чимин пропадал по несколько дней, а позже уже и недель, не появляясь ни дома, ни в школе. Юнги не мог рисовать, не мог ничего. У него будто руки-ноги оторвали, так бросили. Он пытался быть сильным, но кого он обманывал? Без Пак Чимина ему не хотелось открывать глаза. Глаза, которые постыдно наполнялись слезами, стоило было осознать, что он потерял самого близкого ему человека. Во всем он винил только себя. Он не мог противостоять господину Паку. Чимин едва мог, что бы тогда сделал Юнги? Не мог заставить не любить себя другого, пускай и относился к отчиму максимально отстраненно, а тот почему-то не злился на это, даже ощущал вину. Но лишь перед Юнги, не Чимином. У него не было больше Чимина. Ему нужно было зацепится хоть за что-то, чтобы дальше жить. Поэтому он и пошел поступать, принял эту блядскую помощь отчима и за его деньги учился. За это тоже люто себя ненавидел. Но что ему еще тогда бы оставалось? Как-то из разговоров родителей, Юнги, который каждый день мучился без близкого, пускай и ненавидящего его человека, услышал, что Чимин вроде как ходит на бокс. Кажется, он там не в университет поступил. Почему он не мог заниматься этим спортом здесь? Возможно там все более круче в плане преподавания данного искусства боя. Юнги спал в его комнате. В комнате Чимина. Как будто на этих подушках все еще остался его запах. Только так ему удавалось выживать изо дня в день. Только так он мог просыпаться с меньшими страданиями. И в один прекрасный день Юнги увидел его. Как-то он пытался справиться. Эти три года он мучился как мог, успел себя обвинить во всем и в итоге даже в том, что просто родился. Прямо как мать и говорила. Вспоминает как единственный, кто поселил в нем улыбку ломался, кричал, испытывал дикую боль, несправедливость, кровью плевался и даже тогда сильным оставался. А Юнги ничего сделать не мог. Ничего. Он бесполезен как человек, как сын, как брат, как... Юнги стыдно даже подумать, что то, что когда-то разгоралось в груди, было чем-то несколько не братским. С самого начала. За эти три года Юнги успел об этом много подумать. И ночью, когда его никто не видел, прижимал к груди подушку, жмурился, вспоминая чужие глаза, чужие губы и ненавидел себя и за то, что думал о них так. Что смел вообще такое думать. Кто он такой? Такой как он? Еще и о том, кто считался его братом? Юнги уже не знал, где будет порог отвращения к себе. Каждый раз ему казалось, что он его достиг и каждый раз убеждался, что еще есть куда идти. И вот, ему казалось, что хотя бы как-то справляется, учится уже как год, вроде даже общается неплохо с парочкой однокурсников, пытаясь не быть столь закрытым как ранее. Во благо себе. Чтобы не сойти с ума. Только все это посыпалось крошками стекла, когда он увидел Чимина. Черные жгучие волосы, такие же пронизывающие глаза. Сейчас им по двадцать лет. Пак выглядел сногсшибательно. Лицо имело идеальный, точеный профиль. Все те же пухлые губы. Как оказалось у них есть общие пары. Юнги, дрожа как осиновый лист, увидев его на улице с другими ребятами, убежал. Смотрел пару секунд, застыл с открытым ртом, порвавшимся на тысячи кусков сердцем и ледяными от шока руками, не верил, получил вновь возможность дышать и убежал. Он как ненормальный ходил по коридору, прижимая к лицу дрожащие ладони, и лишь спустя десять минут, пока на него созерцали как на ненормального, ушел в кабинет, где будут вести лекцию по новому предмету в этом семестре. И вот, сев за свое место, он увидел, как в зал зашел и Чимин. Парень прошел с парочкой парней к верхним рядам. Юнги замер, пялясь в стол перед собой, когда Пак проходил рядом. У Юнги чуть мир не рухнул, а Чимин его даже, походу не заметил. Сел на свое место. Рядов на четыре выше от Юнги. Тот начал нервно мять пальцы, боялся даже глаза поднять. Ощущал себя мерзавцем, словно перед ним тот, кому он дикую боль подло причинил и сейчас даже в одном помещении с ним сосуществовать не имеет право. Началась пара, а Юнги лишь слышит эхом в своей голове его голос, который только что слышал. Чимин с кем-то говорил. Смеялся. Юнги так сильно хочется узнать с чего он смеялся. Уголок губ потянулся наверх. Ему самому захотелось улыбаться. Потому что всегда, когда смеялся Пак Чимин, смеялся и Мин Юнги. Преподаватель что-то говорил, все его слушали, но не Юнги. Он вспоминал, дрожал, ощущал, вдыхал в себя запах, просил о прощении, хотел обернуться, увидеть в родных глазах не холод и отвращение, а теплоту. Хочется, чтобы Чимин скучал. Хотя какое право Юнги имеет на это? Пускай скажет спасибо, что ему в лицо не плюнули. Он вот скучал. И честно, пережил бы такой жест, если бы после этого можно было бы обнять Чимина. И дернуло же его обернуться. Голос сейчас более твердый, но Юнги улыбается как дурак, качает головой, потому что он знает. Знает, какой по-настоящему у Чимина теплый, бархатный голос. Как он всех обманывает. Нет, он теплее, у него голос как золотая пыль, мед цвета солнца. Но оно и хорошо. Пускай только Юнги об этом знает, какой у него по-настоящему голос. Какие у него приятные, мягкие ладони, маленькие, по сравнению с Юнгиевыми, за что тот постоянно ему в шутку завидовал, зато сильные. Как он любит кольца носить, а еще лежать на его постели, рассыпав по подушке рыжие волосы. Нет, качает снова головой Юнги, смотря все туда же в стол, у Чимина волосы цвета огня, голос цвета солнца, глаза сияют даже не смотря на то, что вокруг было всегда темно. Как же он тогда сам Юнги все вокруг освещал? Какой обман для всех, улыбается Юнги. — Вы слышите меня? — Юнги вдруг дернулся, увидев перед собой стоящего преподавателя. Похоже, ему даже шептали однокурсники, но он не слышал. Преподавателю пришлось подойти самому сюда. — Простите. Я не слушал, — бросил Юнги, ощущая на себя взгляды всей аудитории. И знает, что именно тот самый взгляд сейчас тоже наверняка смотрит. От этого взгляд самого Юнги несмел подняться, пускай Пак сидит и позади него. Юнги был в таком диком напряжении, что весь как-то согнулся, скукошился под давлением чужого взора. Дышать было страшно. Быть было страшно. — Очень прискорбно. Мы ведь только начали, а вы уже не слушаете, — бросил ему недовольно преподаватель, — Представьтесь. Мы все знакомимся. Юнги ощущает, как у него пересохло в горле. Он сейчас ни за что не посмеет назвать свое имя при нем. Свое грязное имя при нем. — Вы снова не слышите? Все с вами в порядке? — Интересуется преподаватель, видя, что Юнги выпадает. Он поднимает на мужчину глаза, как будто умоляя оставить его в покое. Но так не получится. Как объяснить, что он боится привлечь внимание и утвердить догадки сидящего позади человека, то да, это он, Мин Юнги. — Мин Юнги, — тихо пробурчал он, желая сейчас онеметь, или провалится сквозь землю. — Простите, кто? — Не слышит преподаватель. — Мин Юнги! — Вдруг бросил даже грубо парень, заставив всю аудиторию удивится. И теперь точно все на него смотрят. Он смотрит. И наверняка ненавидит. — Успокойтесь, Мин Юнги. Вы сегодня, кажется, не в духе. Давайте не будет начинать с плохой ноты, — сжалился над ним преподаватель и пошел дальше. И Юнги, дрожа как собака, обернулся. И Чимин на него смотрел. Лишь с секунду, словно на грязное, пустое место, тут же лениво и незаинтересованно уводя взгляд обратно. Юнги повернулся обратно, снова уткнулся взглядом в стол. Назывались еще имена, пока у Юнги рушилось все внутри. И все это из-за: — Пак Чимин.

***

Родители смотрели на него как на дурачка, когда он вернулся домой, прячась все это время по коридорам, боясь, не готовый увидеться с Пак Чимином, и задал вопрос о том, когда Чимин вернется домой. — Он недавно вернулся, живет на своей квартире, сам ее и оплачивает. Вырос больно, — бросил отчим, пока мать готовила ужин. Она от сына просто отстранилась, уже не донимала, а отец был таким, как и раньше, разве что стал немного холоднее. Юнги не привыкать. Это все сейчас не важно. Важно другое. — Почему вы мне не сказали, что он вернулся? — Чуть ли не с отчаянием спросил Юнги. — Какая разница, здесь это отребье или нет? Вы не должны общаться, более того, я запрещаю тебе общаться с ним. Ничего хорошего с этого не будет, — спокойно сказал отец, поправляя рукав рубашки. Юнги молчал, в моменте бросив с дико отбивающим сердцем, разрывающим стенки груди: — Ничего хорошего не вышло из того, что вы все вели себя с ним как с собакой! А он мой брат! И ближе него у меня никого никогда не было! Это вы все испортили! Вы отобрали у меня его своей ненавистью! Юнги сорвался. Слезы из глаз тоже. Что мать, что отчим были ошарашены. — За что ты ненавидишь его, отец? За что? Он же хороший! Хороший! — Надрывал голос Юнги, захлебываясь отчаянием. — Хороший? — Усмехнулся отец, — Да ты не представляешь, какой он паршивец. То, что он притворялся с тобой хорошеньким не делает его в сущности таким. Он такой же, как и его покойная мать, — вдруг выдал он, заставив Юнги замереть, — Она была шлюхой, нагулявшей его, а ты возносишь этого выблядка до пьедестала, — бросил уже раздраженно мужчина. Юнги замолк. Шок заполнял его всего. До чего больно знакомая ему история. — Ничего, что моя мать тоже не от моего отца меня родила? Ничего, что ее поймали в клубе и поимели, а меня она ненавидит до сих пор?! Чем я отличаюсь от Чимина в твоих глазах? Скажи, блять, чем?! — Юнги сорвался на несусветный крик. Панику. Ему хотелось рыдать, биться головой о стену. Потому что Чимина ненавидели ровно за то же, за что, как он узнал позже и его мать ненавидела его. Только вот она была женщиной, не такой сильной и агрессивной, просто угнетала и не любила, а Чимин получал сполна. И ситуация до блядства абсурдно похожа, а Юнги отчим почему-то так полюбил. — Ты рожден из-за насилия, не из-за собственного выбора блядства со стороны твоей матери! — Уже закричал на него отец. — Нет! Чимин не просился! Он не виноват, что его мать изменяла тебе так же, как моя ее покойному мужу! — Юнги уже было не остановить. Мать смотрела на него с ненавистью и шоком. Но ненависть в глазах Чимина хуже и больнее. — Ты меня любишь, потому что просто сам себе, Чимину пытался доказать, что я лучше. Потому что моя мать забеременела на стороне не по своей воле. Я бедный ребенок, как и моя мать, да? А Чимин виноват в том, что она нагулян, потому что он твой сын? Будь на его месте я ты бы и меня так ненавидел. Ты просто не простил ему грехи твоей прошлой жены! — Юнги кричал, срывал голосовые связки. Но не мог отделаться от мысли, что это раньше надо было делать. — Иди в свою комнату и прекрати нести чушь и унижать свою же мать, — строго бросил отчим. Юнги ушел. Но не потому, что послушался, а потому что не мог их всех видеть. Весь оставшийся вечер Юнги не выходил. Он вспоминал все, что было раньше. Все, что он видел, как Чимина ужасающе избивали. Все это было из-за того же, из-за чего его мать ненавидела его. Чимин не заслужил такое катастрофически несправедливое отношение из-за чужих ошибок. От несправедливости Юнги закричал в подушку, раздирая горло, разнося после всю свою комнату. Не важно, что он уже не подросток. Не хочется видеть здесь ничего. Без него. Лучше не стало. Все так же ужасно болит. А увидев, он почти сошел с ума от того, как сильно скучал. Скучает за ним. — Прости меня, — почему-то шептал Юнги, тяжело смотря с болью на рисунок, который тогда нарисовал из разрешения самого Чимина. Будто Юнги в чем-то виноват.

***

Пары проходили блекло, он ничего не видел, не мог учиться, рисовать, существовать. Чимин здесь, а он даже не может к нему подойти. Увидеть его страшно, а не видеть – день прожит зря. Юнги стал дерганный до невозможности. У него очень тряслись руки, тоже одна из причин, почему он не мог нормально рисовать. Парень не мог высыпаться, да что там, даже спать не мог. У него по ночам появлялся озноб. Ему казалось, что у него под кроватью кто-то есть, тени в углах комнаты смотрят на него со злостью, тем самыми родными, но разъярёнными глазами. Похоже, Юнги сходил напрочь с ума. Он не понимал это, а может и осознавал, но ничего поделать с эти не мог. Его трясло от мысли, что он увидит того, кто ему так дорог, кто при нем проживал такие муки. А он ничего не сделал. И каждый этот год Юнги все больше осознавал, как ужасно все это выглядело. В глазах Чимина тоже. Зачем ему такой слабый человек, как Юнги? Правильно. Незачем. И пускай даже в моменты, когда все эти побои происходили, Юнги и так понимал, какой ужас происходит, со временем он стал осознавать это еще лучше, и винить себя еще больше. Но что он мог сделать? Только вот это его ни капли не оправдывает. Слабость не является причиной для прощения ее наличия. Никто его не простил. А больше всех себя не простил сам Юнги. Пары превратились в пыль. Еда, какие-то потребности. Была лишь одна – увидится с Чимином по-настоящему и поговорить. На колени встать если надо и прощения за все просить. И вот, спустя мучительные четыре дня он стыкается с Чимином. До этого он видел парня, но не подходил. А тот на него даже внимания не обращал. Он не стал выше, все такой же, как и был. Тоже на это раньше сетовал. У него крепкие ноги, такие же руки, сильные плечи, подтянутое, явно натренированное тело. Наверняка девчонки в восторге от такого. К такому как Юнги особо не подходят и не потому, что с ним что-то не так. Юнги в меру привлекателен, но себя таковым по очевидным причинам не считает. Да и аура у него такая холодная, внешний вид так и кричит о том, что он против любых знакомств. И не то, чтобы он против, но явно не тянулся к другим. Уже привык к одиночеству. Чимин огонь, Юнги лед. Все уже было сказано и ничего с тех пор не изменилось. Об Юнги боятся порезаться, о его холод поранится. Чимин  привлекает ярким пламенем, но в нем же все и дотла сгорают. Юнги тоже сгорел. На-по-вал. Увидев парня, он, сто раз уговаривая себя не быть трусом, подходит. Чимин стоит с парнями из своей группы у лестницы о чем-то переговариваясь. Все посмотрели на подошедшего. Все, кроме Чимина. Он замер взглядом на человеке с которым до этого говорил и не хотел смотреть туда, куда все. Но все же посмотрел. Юнги тоже смотрел и растворялся. На кусочки. На атомы. На щепки. Ворох эмоций, что сейчас кипели в нем, заставляя вскочить и побежать невозможно было даже описать. — Здравствуй, Чимин, — Сказал он, смотря на парня, сжимая до побеления костяшек лямку рюкзака. Все так же, как и тогда, когда они в последний раз поговорили. Когда Юнги разрушился. Молчание и холодный взгляд пугали. Выворачивали наизнанку. Все еще заставляли желать бежать. Но Юнги не мог так поступить. Он должен быть теперь сильнее. Чимин должен это увидеть, что Юнги тоже прошел через сложности без него, тоже вырос. И не сможет, если сейчас просто уйдет. — Я не знал.… Не знал, что ты вернулся. Снова молчание. Парни рядом с Чимином косятся на Юнги с непониманием и хмурым выражением лица. Чимин все еще молчит. Чимин все еще смотрит, словно в безразличную ему пустоту. Такой сильный, такой изменившийся. Но все еще Чимин. — Ты знаешь его? — Спросил один из парней у Чимина. Видно, что даже сейчас, как и тогда, все тянутся за ним, пытаются понравиться, быть в его компании, он снова ведет. И Юнги ощущает за него гордость. И безумно скучает. И хочет обнять. Чимин все еще непроглядно-тягуче смотрит, тяжело, оседая грузом на плечах и тревогой на сердце. — Нет, — вдруг бросил Чимин, отвернувшись от Юнги и повернувшись к прошлому собеседнику. Юнги замер, ощущая, как ком обиды в горле заставлял задыхаться от отчаяния. — Чимин, — позвал его снова Юнги, уже настойчиво. — Отвали, блять, — бросил парень, уже гаркнув на Юнги. Но Юнги не отступил. Он слишком долго ждал. — Чимин, я хочу поговорить с тобой… Чимин не дает договорить. Тут же оттолкнувшись ногой от стены, он в два шага достиг Юнги и с размаху ударил его под дых. Юнги, не ожидав такого, согнулся и зашелся кашлем. Не ожидав и того, что за этим ударом разломается вся его жизнь. Все парни вокруг засмеялись, весело им было. Смешно. Юнги смешной. Но он только для Чимина смешной. Другим смеяться не положено. — Не лезь ко мне. Я тебя не знаю, — Бросил Чимин, сплюнул на землю рядом с Юнги и ушел. Ушел, сжимая кулаки. Сжимая кулак, который после разобьет в кровь, с дури, с бешенства. Но никто не узнает, почему у него разбиты костяшки.

***

У Юнги наступил его персональный ад. После того случая и так едва соскребав себя с земли перед всем потоком, всеми студентами, он не верил, что Чимин поступил с ним так. Только вот после этого все стало хуже. Чимин, что уже не удивительно, имел среди студентов некий авторитет и все, кто видел, как он ударил Юнги, разнесли это среди других студентов, назвали Юнги чудиком, придурком. После нашлось парочка парней, которые прицепились к Юнги, они были из потока Чимина. Нашли себе чем развлекаться. Задирали, когда видели в коридоре. Скидывали его вещи на пол, когда у всех была общая пара. Как дети. Юнги терпел. Старался не идти в конфликт. Чимин молчал. Смотрел. Не заступался. Смешки пошли среди остальных. Юнги начали толкать, высмеивать на парах прямо при преподавателях. Уже не только чужие, но и свои студенты. В столовой не было возможности поесть. Его еду скидывали на пол. Поднос из под рук выбивали. И все смеялись. Кто-то просто молчал и не лез. Но большинству было весело. Это же смешно, не так ли? Что тут такого? Юнги понимал, почему все так вышло. Только не мог поверить, что Чимин сам их всех на него натравливал. Пока в один день, когда еду в очередной раз не скинули, вещи тоже, он потянулся, чтобы поднять понос, вот только на его руку наступили. И эта обувь была ему так знакома. Он ее уже запомнил. Юнги поднял голову, видя над собой фигуру Чимина. Тот смотрел на него свысока, холодно, с презрением. И почему-то увидев именно его, Юнги заломил брови. Он готов был терпеть замашки кому угодно. Он уже пару раз дрался, но все равно его побеждали, потому что их слишком. Они все против него. Но самое ужасное, что Чимин тоже. Что именно из-за Чимина. Молчание наступило моментально. Было не смешно. Особенно, когда Чимин коленом ударил с силой Юнги в лицо, повалив на спину. Все в шоке ахнули, но никто не подошел, не помог. Юнги валялся на спине и смотрел в потолок. Вот бы он на него сейчас обвалился нахрен. Потому что верить в такое просто невыносимо. В то, как к нему теперь относится Чимин. Его Чимин. Он понимал зачем это. Чимин всем показал, до какого уровня его можно опустить. Дал им возможность. Спустил с цепи. Показал, что так можно. Просто потому, что он был ближе всех, он так и сделал, зная, что Юнги не станет не то, что драться, даже не пошевелится. Парень сел, когда от него Чимин уже отошел, пойдя за своей едой. Юнги видел, как все смотрели на него. Это был спусковой механизм. Чимин спустил его ниже уровня земли.

***

Юнги поймали в уборной, прижав спиной к стене. Били нещадно, забивали ногами как псину. Он вчера не хило отлупил одного типа за сказанные лишние слова. Тогда они были один на один, Юнги не жалел кулаков. Но он не дурак, знает, что с группой человек ни за что не справится. Он не боец как Чимин. Как Чимин, который натравил на него всех. Даже преподавателей, которые заваливали его несправедливыми выговорами, замечаниями и плохими баллами. Сейчас за своего друга мстили остальные. Да и повод прибавился дополнительный. Слава Богу, что в уборную забежал охранник и всех разогнал. Юнги подняли, точнее отлепили от пола, всего в крови, с разбитым лицом, губами и чем только можно. Ректор сделал всем выговор и дал дополнительные часы внеурочной работы. За это Юнги позже тоже поймали и отметелили. Чимин как раз проходил мимо с какой-то девушкой. Прошел мимо, пока Юнги глотал землю. Сердце от этого просто выло. Выло намного сильнее, чем можно предположить. Это было больнее, чем побои. Чимин проходил так же молча, так же ничего не делал, как и Юнги тогда. Но это же не правда. Он мучился, убивался, умолял не трогать Чимина. Но кому это помогло? Правильно. И Чимин сейчас ему не поможет. Никто ему не поможет. Потому что Юнги не заслужил на помощь. Он думал об этом, смотря на небо, когда его, наконец, оставили валяться на земле избитого как собаку. Мать не может быть плохим человеком. Она ни смотря ни на что справедлива со своим сыном. Поэтому она не врет. Значит Юнги действительно никчемный. Действительно лучше бы не рождался. Чимин не может быть плохим человеком. Только не Чимин. Только не его рыжий Пак Чимин, курящий в его комнате, перебирающий его волосы, пока Юнги, рассказывая что-то про теорию искусства, засыпает. С Чимином были плохими. Но не он с ним. Но не Чимин с ним. Непросто так все это. Значит Юнги заслужил. Значит Чимин пав. Значит все они правы. Небо смотрело на него в ответ мягкими пушистыми тучками. Юнги ощущал себя пугающе спокойно и пусто. Ему было тяжело подняться. Это казалось сейчас невозможным. Пока не услышал шаги. Ему казалось, кто-то просто пришел его добить. И возможно даже не сильно был этому расстроен. И это было так. Внезапно обзор на небо скрыло лицо. То самое, самое родное. Любимое. Все еще любимое. Глаза, все те же черные, прищуренные, в которых вселенных больше чем в открытом космосе. Юнги улыбнулся. Пугающе спокойно. Тепло неописуемое по груди разлилось золотом. — Что лыбишься, придурок? — Спросил Пак, обходя его, вдруг подхватывая под руку, вторую перекидывая через свое плечо. Поднял. Снова. Снова он  его поднял. Сам же и разбивал, сам же и поднял. Юнги не ощущал своих ног и рук. Лицо дико болело, немело, кажется с него стекала кровь. — Я скучал по тебе, — бросил лишь Юнги, вдыхая болезненно через нос воздух возле шеи Чимина, где случайно оказался в силу слабости. — Рот свой блядский закрой, — грубо отрезал Чимин, потащив парня за собой. Тот едва шел. Юнги молчал. Мысль о том, что Чимин все-таки приблизился, сводила его с ума. — Погоди, — просит он, тормозит. У него, скорее всего не будет другой такой возможности поговорить с Чимином, — Дай мне сказать. — Нет, — резко оборвал его парень, явно будучи злым, — Я не разговоры разговаривать с тобой пришел. Уноси свою сраную тушу отсюда и вали. Чимин так груб. Но Чимин с ним говори. Впервые за эти года они говорят. Он слышит его голос. И это ликование внутри возводится чуть ли не до отчаяния. — Прости меня, Чимин, — Просит он, пока Чимин, не смотря на свои слова и злые глаза, тащит его дальше, — Я не хотел быть таким. Правда. Чимин молчал. Сжал челюсти и молчал. — Но ты такой, — сухо ответил Чимин, не собираясь дальше говорить. Нужно поскорее уйти. Не разговаривать с ним. Чимину опасно находится рядом с Мин Юнги. Он может вылить на него всю свою ярость, накопленную годами. А он этого не хочет. Юнги сглатывает болезненную правду, замолкая. Он оказывается в машине Пака, на пассажирском сиденье рядом с водителем, а сам Чимин садится за руль, тут же заводя машину. — Чимин, — все равно опять начинает, поэтому Чимин, не выдержав, бьет один раз, но очень сильно ладонями по рулю, смотря туда же. — Я сказал, заткни рот. Не говори со мной. Не подходи ко мне. Исчезни, ты, блять, тупой? — Бросил на него злой взгляд парень. Юнги же не выглядел злым. Задетым. Он дышал одним воздухом с человеком, которого не мог отпустить ни на одну секунду за все эти года. И этот спокойный взгляд ярость Чимина на миг обезвредил. Молчание, тяжелое дыхание. Обида тяжелая. Ненависть всепоглощающая. Любовь безграничная. Слепая. Глухая. Избитая. С губой израненной, разбитой. Чимин вдруг, не контролируя себя ни капли, протягивает руку. Его пальцы касаются ее, болящей, кровоточащей. Юнги перестает дышать. Юнги перестает существовать. Сердце бьется отдельно от его тела. Смотрит так покорно, виновато, взволнованно. Так снисходительно, повержено. Зависимо. Ярость замолкает. Зверь затихает. Выражение лица Чимина хмурое, но разглаживается. Он смотрит только на разбитую губу, которую касается. Это такое ценное мгновение. Наверное, оно запомнится Юнги навсегда. На всю его жизнь. И пускай Чимин его дальше хоть сто раз заплюет, Юнги лишь этот миг помнить будет, его в самых сокровенных уголках прятать, им греться. Он боится слово сказать, дышать, моргать, разрушить этот момент. Но сердце делает все за него. Юнги чуть заметно сдвигает голову вниз, чуть ближе, утыкаясь губами в чужие пальцы, что касались его. Прикрывает глаза. Пускай Чимин за это ему лицо разобьет. Убьет. Уничтожит. Высмеет. Натравит на него всех. Юнги боится лишь его отвращения. Но Чимин не двигается. И, кажется, тоже не дышит. И смотрит, ярость вся потухла, оставив за собой угольки, которые тихо тлеют, уступая место чему-то, что Чимин давил, растирал между ладоней пеплом. Каждую ночь, когда Юнги у его дверей умолял его впустить к нему в комнату. Каждый раз, когда Юнги, сжимаясь от напряжения, страха, проходил мимо, видя его и не насмеливаясь подходить, так как уже столько раз был грубо прогнан. Каждый раз он давился этим чувством, когда вдали от дома вспоминал чужие волосы между своих пальцев, чужой тихий, хриплый голос, глаза полумесяцы. Каждый раз убивал это чувство, в итоге убивая только себя одного. Каждый раз, когда он дрался, разбивал чужие лица и получал по своему, он вспоминал Юнги. Когда бил – ярость на этом человеке сбрасывал. За Юнги, который ни в чем, блять, не виноват. За отца, за мать, за все, что сам пережил. Когда били его – думал о Юнги, вспоминая, что это единственный человек, который не заслужил скотского отношения. Только вот разбитому нутру это не докажешь. Ранам, что оставили навсегда это не пояснишь. Им все равно кто виноват. В следующую секунду Юнги оглушает хлесткая пощечина. В голове зазвенело, в ушах поднялся неописуемый шум. В глазах потемнело. Но все это не сравнится с тем, что сейчас творилось в его сердце. — Не лезь ко мне, ты как потаскуха какая-то. Жалко смотреть, — Бросил ледяным тоном Чимин, наконец, заводя машину и поехав. Рука оказалась заляпана кровью Юнги с его лица. Чимин это заметил и пару секунд на этом завис, бросив взгляд на чужое лицо. Отрешенное, пустое. В сердце что-то сжалось безжалостно. Как будто это он эту кровь пустил. Ему. Юнги ни на одно его слово не огрызнулся за все эти года. Всегда его любил. Другим огрызался, не позволял себя унижать, оценивал кому может вмазать, а когда нужно переждать. Но видя Чимина заламывал брови, смотрел как преданный брошенный щенок. А Чимин бил. Ломал тянущиеся к нему руки, ломал идущие за ним шаг в шаг ноги, стирал улыбку, что родилась только благодаря ему. Иногда мы обвиняем тех, кто просто ничего не может сделать. Но будь у них возможность, они бы шкуру с себя снять позволили, лишь бы это помогло. Чимин вез его домой. Юнги ни слова больше не проронил. Ровно до момента, пока Чимин не выволок его из машины, потащив к дому. — Чимин, прости меня, — опять заладил он. Ему казалось, что если он сейчас сотню раз это не скажет, жить просто не сможет. Не может он шанс свой потерять, — Прости меня, пожалуйста. Я старался. Я ничего не мог сделать. Ты же видел, как я с ним спорил за тебя. Ты же слышал, Чимин. Прости меня, — он в нахлынувшей вновь панике выскользнул из его рук, Чимин не ожидал этого, поэтому Юнги просто плюхнулся на одно колено. Но решил, что это не такая уж беда, уцепившись в чужую футболку, прижавшись лбом в чужой живот. Как и хотел. И заплакал. По-настоящему, без попыток как-то повлиять на чужое поведение. Просто больно. Просто хочется, чтобы знал, как его сердце по-настоящему изводится. Как ему неописуемо жаль. Чимин замер, наблюдая за этим. Раздражение росло в нем с каждой секундой. Потому что прощать не хотелось. Только вот смотреть на такого Юнги сил не было. — Мне плевать. Я уже давно это пережил. Я просто не хочу тебя больше видеть. Наши какие-то связи остались в прошлом. Было и прошло. Мне не нужны твои извинения. Понимаешь? Не нужно все это, — Смотрит на него, держит в своих руках грубо, сжимая ткань футболки до треска. Но Юнги не мог это принять. Пускай лучше уже Чимин его ненавидит, нежели совсем опустит. Все забудет. Было и прошло? А у Юнги не прошло. У Юнги там, в груди оно никогда не пройдет. Из дома выбежала мать. А за ней отец. Женщина была очень напугана, забрала избитого сына в свои руки. Начала хаотично его проверять на наличие ран, а ему очевидно плохо. Но не из-за побоев точно. Отец выбежал следом, все одни встретились перед домом. Чимин давно их всех не видел и век бы так спокойно жил. Прожигая отца ненавистным взглядом, молчит. Возможно, где-то внутри поджимается. Но никогда этого не покажет. Чимин отличный боец, он провел года с тренером, обучаясь боксу, интересуясь и другими видами боевых искусств. Сейчас отец если сотню раз захочет его тронуть – не сможет. Только вот он не трогает. Кричит, тычет в сторону собственного сына пальцем, угрожая полицией. Подумали, что это он Юнги так. А это действительно он. — Нет, не трогай его! — Начал кричать Юнги, когда отец обзывал своего же сына паршивцем, грозясь расправой. Чимин только ждал. Одного единственного прикосновения. И тогда бы никто его не остановил. Юнги это знал. И боялся только за будущее Чимина. Уже никто совсем не был важен. — Это не он! Не он! — Юнги так кричал, будто от этого зависела его жизнь. Чимин почему-то ухмыльнулся. И молча ушел. Снова.

***

Юнги на этом терпеть чужие издевки не престал. Более того – они стали сильнее. Почему-то никто за него не заступался, даже преподаватели, хотя при них побоев никаких не было, но вот слова резали до боли и никто на это особо внимания не обращал. А позже Юнги узнал в чем дело.  Его хотели поскорее отсюда убрать. И вот в чем дело. О нем напускали слухи. Что он немного голубоват. Ректору, да и всему этому заведению было выгоднее, что Юнги уже сам просто слинял и не приносил им таких трудностей. Уже сколько раз приезжала полиция. Сколько уже разбирательств было, пускай Юнги и не особо рвался бежать к ректору. Его цепляли и те студенты с чьими родителями ректору совсем ссорится не хотелось. Сегодня снова была общая пара. Учитель опаздывал, Юнги сидел впереди, потому что сзади сидели те, кто были в компании Чимина. Юнги конечно к нему тянется, но ему уже не один раз, причем на кулаках пояснили, чтобы не лез. Не нужен. Не всрался вообще. Поэтому Юнги эти дни сидел молча. Погладывал на Чимина иногда, знал, что тот это замечает, холодом его обдает, чтобы даже не смел лезть. Сам Чимин тоже его не трогал уже, при других не унижал, они и сами прекрасно справлялись. Но и не заступался. Никогда. Именно тот, благодаря кому Юнги в себя поверил, в свою безопасность, скинул его с небес на землю, тот, кто тепло подарил, сам его и растоптал. Навлек на него ненависть других. Наверное, потому что сам свою ненависть на него обрушить боялся. А может просто мстил чужими руками. Отлично получалось. Юнги тихо сидел, стараясь не слушать чужой голос, не оборачиваться на него. Рисовал. Сначала была цель нарисовать то, что видел за окном, но уходя в свои глубокие мысли, слыша этот голос, который если и не охотно, то хотя бы не враждебно говорил к другим, а когда-то к нему так тепло, Юнги и зарисовался. Пальцы сами помнили очертания. Юнги помнил каждую морщинку, расположение ресниц, какие галактики раскинулись на дне зрачков этих глаз. И так вышло, что на листе уже были родные ему глаза, такие близкие его сердцу. Что бы ни было. Как бы его не унижали. Он ведь заслужил. С самого начала он все это заслужил. Еще и получал такой подарок, такого человека рядом. Преподаватель уже давно был в аудитории, что-то рассказывал. Юнги не слушал. Пока в один момент преподаватель вновь не вышел, кажется, ректор позвал его по срочному вопросу. Не важно. Юнги погладил пальцем с грустью очертания рисунка, внезапно вздрогнув. — Что ты там рисуешь, придурок? — Бросил голос знакомого парня, что учится с Чимином. Юнги накрыл рисунок ладонью, обернувшись. — Тебя ебет? Вроде отцепились, поэтому Юнги спокойно потянулся за рюкзаком. В следующую секунду кто-то резко оказался рядом и вырвал этот несчастный листок. — Как мило. Это не ты ли, Чимин? — А ублюдок-то не успокаивался. Протянул лист бумаги в сторону смотрящего на все это Чимина. Тот смотрел на все это с затаившейся злостью. Юнги уже хотел просто взять и уйти, но Чимин этому произойти не дал. К сожалению, поддался, впустил в свое сердце эту ненависть. Стоит было Мину взять свой рюкзак, закинуть его на плечо и пойти на выход, как Чимин подорвался, обошел ряды и схватил Юнги за руку. Рванул на себя и что есть силы встряхнул за грудки. — Ты, блять, действительно тупой? Я просил тебя не лезть ко мне, — Раздраженно прорычал он. — Я не лезу, — попытался вырваться Юнги, — Я же не лезу, Чимин. — А что это тогда? Нахрена ты меня рисуешь? Тебе делать нехуй? Найди себе девку и ее малюй, что ты ко мне пристал? Или ты что, задница у тебя на меня чешется? Хочешь, чтобы тебя поимели или что?! Ты шлюха, что ли? Что тебе надо от меня? Многие начали заливаться смехом, а многим на такое было страшно смотреть. Но никто не лезет. Может им страшно. Может и Юнги так выглядел в глазах Чимина, когда ему была нужна помощь, а Юнги не мог ему ее оказать. — Прекрати! — Впервые так закричал на него Юнги, грубо отпихнув от себя, смотря с дикой болью на дне глаз, — Прекрати такое говорить! Зачем ты так со мной? Ты же все знаешь. Ты все, блять, знаешь! — У Юнги, кажется, сдали нервы. Почему Чимин так себя с ним ведет. Называет грязным, выставляет ничтожным, озабоченным каким-то, тогда как когда-то они лежали на кровати Чимина, делились своими мечтами. Тогда как Чимин не раз видел, как Юнги на него смотрит и не отталкивал. И если Юнги случайно делал что-то лишнее, Чимин уверенно ему давал понять, что все в порядке. Он же знает, что в сердце Юнги нет ничего грязного. Как он так может тогда говорить? Это уже перебор. Все равно на чужих. Его собственные уши не выдерживают такое. — Что я знаю? Что ты ебучий трус? Что ты ни на что не способен?! На что ты, мать твою способен?! Ты ничего из себя не представляешь, — а может нервы сдали и у Чимина тоже. И полилось то, что он никогда не озвучивал за все эти года. И никто не понимал, что у них было, но явно то о чем никто не знал и не узнает. — Я пытался, Чимин! Я пытался! Ты знаешь, как я к тебе относился! Ты знаешь, как ты мне дорог! — Юнги срывало не меньше Чимина. И сейчас  только это имело важность. Только глаза Чимина сейчас не холодные. Нет. Юнги снова увидел в них тот огонь. Ту ярость. Ее уже ничем не прикрыть. Боль повалила кусками, ожесточила сердце. — Заткнись! — Рявкнул Чимин и с размаху ударил Юнги. Тот упал на пол, не успел подняться, как Чимин буквально набросился на него. Начал лупить со всей силы, пожирая яростью на дне глаз. Лицо исказилось ненавистью. Возможно к Юнги. Возможно к себе. Он поднял Мина за грудки, повалил теперь в сторону столов, те под его телом попадали, создав сильный шум. Студенты в шоке разбежались. Кому-то же нравилось такое наблюдать. — Заткнись! Заткнись! — Бил и бил, размазывал по парте, пока Юнги едва мог пошевелиться. Ярость затопила с головой. Чимин бил. Бил не за то, что Юнги виноват, а за то, что оказался тем, кто не смог помочь. Почему именно Юнги? Почему именно его так любил отец? Почему не кого-то другого? Почему его самого близкого человека у него отобрал своей мерзкой любовью? В аудиторию вернулся преподаватель. Парней разнимали толпой. Точнее Чимина отнимали от Юнги. Родители парней находились с ним в участке. Отец ударил Чимина как только увидел. Тот захотел его ударить в ответ, чуть не захлебнувшись в ярости. Он и так был как раздраженное животное, хищник, которого довели до предела. Полиция их разняла, начались разборки. Юнги все отрицал. Не смотря на допросы однокурсников, Юнги все равно отрицал, что виноват Чимин. Уверял, что он сам его провоцировал, сам нарвался на драку. Чимин все это слышал. Отец ушел, решив больше не слушать этот бред. Конечно, мать тоже ушла за мужем. Перед этим отец облил Чимина всевозможной грязью. Он то очень хотел, чтобы Чимин сел. Только вот Юнги не давал. — Ты ничем не отличаешься от своей матери! Такая же проблядь. Я надеюсь, ты сгниешь в один день под каким-нибудь забором с проломленной тупой башкой, — Бросил мужчина, когда уходил. Юнги видел глаза Чимина в тот момент. Ему хотелось забрать всю его боль. Только вот Юнги уже сам из нее полностью состоит. Их выпустили под ночь. Чимин был все еще разъярён, его трясло. И сейчас вся эта ярость была протестом той боли, что на него обрушивали годами ни за что. Уже было тяжело сохранять мнимое безразличие. Юнги отказался идти в больницу. Он ушел, шел тихо, чтобы не отсвечивать, хотя видел, как Чимина потряхивало. Они шли вместе, но по отдельности, пока дорога стала безлюдной. Это была трасса, рядом обочина, небольшая лестная местность. — Почему ты не сказал, что это я? — Бросил зло Чимин. Юнги вздрогнул, обернувшись на парня. — Потому что я люблю тебя, — Ответил спокойно Юнги. Впервые. Впервые он это сказал. И по глазам Чимина было понятно, что это не о братской любви речь. Совсем. Чимин и сам никогда их братьями не называл. Всегда говорил: «мой Юнги», когда упоминал о нем. Пак стоял, на его лице была видна борьба эмоций, пока он не подошел к Юнги, схватив его за грудки вновь. — Заткнись. Ты никогда не любил меня. Не делай этого. — Я люблю, — устало повторил Юнги, обхватив чужое запястье, — Всем сердцем, Чимин. Прости меня, что я так слаб. Я сам себе противен из-за этого. Но я ничего не мог… — Заткнись, — Чимин его снова ударил. — Не говори мне этого, — отказывался верить в это. Так будет намного тяжелее дальше ненавидеть любимчика отца. Так будет тяжелее жить с тем, что он уже успел сделать Юнги. — Прости, — Повторял Юнги, снова не сопротивлялся, когда его били. — Заткнись! Нет! Никогда! — Чимин утащил его подальше с дороги, снова ударил, снова повалил на дорогу. И бил, хотя там уже бить нечего было. Пак замер на мгновение, тяжело дыша, смотря на это лицо. Побитое, распухшее, глаза затекли, синяки были огромными, губы разбитыми. Он не мог принимать то, что и так знал, но пытался заткнуть все эти года. Он знал, что Юнги его любит, но знание это не позволило бы ему ненавидеть. А ненависть эта была неумышленной. Сама появилась из-за ненависти других. Так бы он совсем с ума сошел, осознавая, что потерял, что такое хрупкое, драгоценное истязал. Как он с таким жить будет. — Нет, — вдруг тихо прошептал Чимин, — Ты просто… Ты просто хочешь меня и все. До Юнги не дошло сразу. Его лицо исказилось усмешкой, горькой, разбитой. Чимин внезапно грубо развернул Юнги к себе спиной. В этот момент Мин замер и не на шутку испугался. Парень уткнул того лицом в землю. Началась дикая паника. Как бы Юнги не был разбит, как бы всегда не поддавался Чимину, сейчас забился в панике, пока Чимин не приложил его головой к земле, чуть не заставив потерять сознание. — Нет, Чимин, — тяжело двигал языком Юнги, пытаясь дотянуться рукой до чужих. Но Чимин не слышал. В голове Юнги кричали мигалки, слезы сразу появились на глазах. — Нет, — хрипел Юнги, уткнувшись лицом в землю, сжимая ее пальцами. Чимин полностью прижал его своим телом. В этой темноте, на обочине, где была лестная полоса, Чимин разбивал их обоих. Навсегда. — Не будь со мной таким, — просит Чимин, просит то ли с ненавистью, то ли даже мягко. Юнги не мог разобрать. Его пальцы обхватили Юнги за бедро, сжали, пока другая рука прикрыла губы Мина, — Не напоминай мне, что я потерял, — Просит Чимин тихо. — Не говори мне, как любишь. Не напоминай мне, что ты самый дорогой человек в моей жизни. Прекрати мешать мне ненавидеть тебя, — Чимин прорычал в чужое ухо с болью. Юнги под ним заливался слезами. Не хотел, чтобы такое между ними произошло. Вот теперь его действительно разбили. Он заслуживал всю эту ненависть. Но чтобы тот, кто его когда-то сам защищал, сейчас вот так… Впервые Юнги осознал, что он этого не заслужил. Он себя ненавидел всю свою жизнь, но то, что Чимин делает сейчас – разбивает уже окончательно, не собрать заново, этого он не заслужил. И пускай он еще этого не сделал, Юнги ужасно испугался. Юнги плакал и кричал, так надрывно кричал в чужую ладонь, сорвало все перегородки. Остаточно. За все года. За всю жизнь. Чимин это знал. Чимин знал, что сорвал этот замок, позволив кричать до крови во рту. Юнги начал биться головой о землю, но парень над ним подставил свою руку. Стал целовать затылок. Юнги сейчас кричал из-за того, что ему приходилось выносить ненависть матери, вечный холод, одиночество, ненависть к себе из-за отчима, который бил Чимина, потому что сам Юнги ничего не мог сделать. Единственное, что он мог делать – ненавидеть себя за все и за то, что он родился. Эта фраза все время возвращалась к нему. И Чимин наверняка тоже так думает. Вот только Чимин так не думает вовсе. Юнги кричит, потому что устал себя ненавидеть, потому что несправедливость в этой необходимости разрывает его сейчас на куски, злит, уничтожает. Чимин же прикрывает глаза, пока Юнги разрывает на части из-за боли накопившейся за всю жизнь, касается его, осознает, что дорвался до того, кто так долго был нужен. Он разворачивает Мина к себе лицом, убрав руку с его рта, разрываясь сам от чужой боли, вжавшись в его губы своими. Юнги и в них мычал, стонал от боли, той что в сердце, которое так сильно кричало сейчас. — Прости меня. Прости меня, Юнги, — Впервые это он извинился, — Это я во всем виноват, — Чимин уже не мог остановиться, ему хотелось его целовать, он любил его губы, он долгое время не мог забыть их и так и не забыл. Все было так чисто, так невинно вначале. Сейчас же все получилось так грязно, перемешано с болью. Чимин не хочет Юнги вот так. Со слезами и кровью. Он хочет его к себе прижимать, сидеть с ним на подоконнике и разбирать его рисунки. Ему не нужна эта грязь, похоть. У него ее нет. Там все совсем иначе, по-другому. Но ненависть, боль заставили его сорваться вот так грязно. — Прости, — Чимин уткнулся лбом в чужую грудь, обнял крепко. Впервые он умолял не уходить, потому что Юнги на поцелуй не отвечал, в ответ не обнимал. Чимин понимал, что он его разбил, хотел тут же разбитую чашу склеить, но так не бывает. Он чуть не сделал самое ужасное. — Прости меня, — Просил уже теперь Чимин. За все. Его сорвало на крик, на слезы, он содрогался от них, тоже конечно разбитый. Чимин поднялся, осознав как сильно испугал Юнги. — Прости меня, Юнги, — со слезами на глазах просил он, обхватив чужое лицо ладонями. Юнги едва дышал. И был будто уже совсем не здесь. — Прости меня. Это только я заслуживаю ненависти. Не ты. Это я слабак. Это я не мог принять, что ты не виноват, что ты пытался, но не мог. Это я сраный слабак, пытаясь сорвать всю боль на тебе. Слабак тут только один он. Юнги все это время терпел, принимал на себя всю ненависть и боль, которую Чимин сам переварить был не способен. Юнги тут был сильнее всех. Всегда. Юнги не заметил, как все произошло. Чуть позже он осознал, что рядом оказались люди. Они вызвали скорую помощь. Чимина рядом не было. У Мина все разрушилось остаточно, теперь пустота заполнила его вместе с болью окончательно. Сердце было так испугано. Чимин не сделал, что мог. Он просто хотелего напугать? Только вот страх никуда не ушел. За Чимина ему стало в моменте страшно. Куда он ушел? Юнги смазано помнит, как он оказался в больнице. Все шло так тяжело, голова не хотела ничего запоминать. Чужие крики боли, настоящей, неприкрытой все еще отдавались эхом в голове. Родители были рядом, что-то спрашивали, но Юнги их не слышал. Впервые он ощутил, что не виноват. Впервые Чимин за эти года сказал то, что хотя бы немного сняло тяжесть с его души. Только вот стало легче совсем ненадолго. Буквально через несколько часов Юнги узнал то, что как, оказалось, смогло сломать его еще сильнее. Чимин попал в аварию. Ехал на бешеной скорости той же ночью, буквально летел, пока не влетел в ограждение. По следам экспертизы было обнаружено, что не было причин водителю сворачивать в ту сторону, даже при такой скорости. Он сделал это сам. Намеренно. Юнги пытался встать на ноги долгое время. Он просто не мог. Все попытки приводили к тому, что он обратно валился с ног. Но к вечеру он сполз с кровати, держась за все, что можно, ощущая тошноту и боль везде. Вышел из палаты, подходя к той, где лежал Чимин. Зайдя, он заметил лежащего на койке парня. Его лицо было залито засохшей кровью, он был подключен к аппаратам дыхания и отслеживания пульса, капельницам и прочему. Его голова была перевязана, он себе ее все-таки провалил. Как отец и хотел. Не под забором, под ограждением. Юнги трясло как собаку. Его родные глаза, всегда залитые огнем, да даже ненавистью, холодом, все еще теплили в себе жизнь. Мин заплакал, опустился на колени, уткнувшись лбом в чужую холодную ладонь. И все равно ему казалось, что виноват только он один. Пришли медсестры, но никак не могли уволочь его оттуда. Юнги отказывался покидать палату Чимина, оставаясь сидеть на полу у его койки, держа его руку. — Вряд-ли он сможет очнуться. У него слишком сильные повреждения головы и внутренних органов. Он точно уже даже не встанет. Но Чимин проснулся. Ночью, когда Юнги безвылазно сидел в палате, Чимин открыл тяжело глаза. Пальцы его дрогнули, он позвал сухими губами: — Ю…Юнги… Ты здесь? Он будто знал. Все это время знал, кто держит его за руку. Юнги вскочил на ноги, тут же смотря на парня во все глаза. — Господи, ты проснулся, Чимин! — В диком шоке, со слезами на глазах и изумленной улыбкой на лице прошептал Юнги, держа Чимина за руку так крепко, прижимая ее к своей груди. — Да, — улыбнулся он слабо, взгляд его был расплывчатым, он тяжело сфокусировал его на Юнги. — Я позову медсестер! — Нет, — Сжал слабо его руку Чимин, — Не надо. Побудь со мной. Я ради тебя проснулся.

***

Чимин не мог встать. Это было правдой. К счастью он проснулся, очень долгое время не способный нормально соображать, двигаться. Юнги находился рядом, держал за руку, просил, чтобы Чимин пришел в себя и был на ногах. Прошло около недели спустя, как Чимин перестал только то и делать, что спать. Юнги не спал толком, только за Чимином наблюдал. Родители тоже приходили. Даже отец. Но Юнги не хотел никого к нему подпускать. В конце концов, одной ночью Чимин открыл глаза вновь. Все вокруг уже не было таким размазанным, размытым. Голова ужасно гудела, все болело. Юнги тут же проснулся от дремы. Чимин слабо сжал ладонь, ощутив в ней знакомые пальцы. — Проснулся? — Нежно спросил он, наклоняясь над чужим лицом. — У меня че, нет ног, да? — Спросил с невеселой ухмылкой. — Есть, — тоже улыбнулся Юнги, Чимин заметил, что раны на его лице потихоньку затянулись, — Просто не ходят пока немного. Но врачи сказали, что есть надежда, что раз ты проснулся, то ты сможешь и встать. По воле чуда, — держал его руку нежно Юнги. Чимин снова усмехнулся, увел взгляд. Вернул его Юнги и смотрел уже совсем по-другому. Уязвленно. С опаской. — Я ведь… Я это помню. Это был не сон? Юнги понял о чем вопрос. Поджал губы, не желая врать, да и зная, что Чимин не дурак, сам поймет, что все то, что было, было не сном. — Вот же дерьмо, — прошептал Чимин, опустив взгляд, — Нахуя я проснулся. В следующую секунду Чимин получил не сильную, но отрезвляющую пощечину от Юнги. — Не смей такое говорить. Ты проснулся, потому что ты мне нужен. — Нет, — отвернул голову парень, не в силах такое сглотнуть. Что он наделал. — Послушай, — вдруг схватил его за подбородок Юнги, повернув его лицо к себе, — Я всю эту боль зачем терпел?  Чтобы ты меня в конце оставил? Не будь со мной уже так жесток. Разве я не достаточно заплатил за свою слабость? Чимин смотрел в его глаза и понимал одно. Из них двоих Юнги никогда не был слабым. Молчаливым, хмурым, со своими тонкими пальцами, что всегда рисовали только его. Он терпел, все терпел ради того, кто был ему дорог. Чимин, поджав губы, тяжело сглотнув, закивал. — Вот и славно. Юнги хотел отойти, позвать медсестру, но Чимин поймал его руку. — Поцелуй меня. Юнги так и замер. Обернулся на Чимина, смотря во все глаза. То, что было тогда ночью, было ужасно. Но ужаснее был страх его потерять. Юнги больно. Он ничего не забыл. Но страх его потерять всегда выше. Выше собственного достоинства, своего покоя, своей жизни. Только вот Чимин больше ничего из этого ломать не будет. Теперь, наконец, почти чуть все не потеряв, он будет это все беречь. Юнги помнит, что, не смотря на всю эту грязь и боль, маску ненависти, Чимин был с ним когда-то очень теплым. С рыжими волосами, жгучими глазами, нежностью в сердце к нему одному. К своему Юнги. Поэтому, словно это впервые, подходит, наклоняется, касается своими губами чужих. Лунный свет из окна бросает свой свет на губы Чимина перед тем, как Юнги накрывает их своими. Чимин мягко кладет ладонь на затылок Юнги. Они целуют друг друга мягко, нежно. Так как должны были относиться друг к другу всегда, будучи спасательным кругом друг для друга. Без ненависти. Боли. Грязи. Обвинений. Злости. Межу ними тихие разговоры в комнате Чимина, умелые рисунки и позирования Пака, теплые пальцы в волосах Юнги, игра на гитаре, где Чимин слушает, не уводя взгляда от лица Юнги, такого спокойного, красивого. Родного. Между ними улыбки, смех, толчки локтем в бок, побеги ночью, драки в клубе, попытки Юнги успокоить Чимина, Чиминова вспыльчивость, крики, драки в шутку и объятия. Самые теплые. Теплее дома. Ухмылки Чимина, когда он что-то замечал. Замечал, как Юнги ближе, как сердце замирает, как и чиминово тоже удары пропускает. Между ними долгие разговоры, разбитые сердца от боли из-за чужой ненависти. Но между ними не ненависть, не боль, не грязь, не обвинения, не злость. Между ними чудо. Чудо, которое спустя месяцы и без исключительно постоянного нахождения Юнги рядом, помогает Чимину встать на ноги. Месяцы ушли на то, чтобы он только встал. Еще месяцы ушли на то, чтобы он начал потихоньку ходить. Много месяцев ушло на то, чтобы он, наконец, полностью пришел в себя, голова была здорова и в порядке, ноги ходили, сердце билось. Они говорили. Говорили так часто, Чимин изливал ему свое сердце, а Юнги свое. Юнги обнимал Чимина, не скрывая этого. Был таким же тихим, спокойным, хмурым, но счастливым. Живым. Чимин был таким же взбаламошенным, с огнем на дне глаз, с жизнью там же. Живым. Чимин тоже его обнимал. Уже открыто. И вел себя не только как раньше, даже лучше. Оставался собой, ему все еще болело все то, через что он прошел, но он не позволял этой боли разрушать его жизнь. Разрушать его Юнги. Не одна ночь прошла в слезах, в криках, в разрывающихся от боли связках. Но это были не обвинения. Боль эта вырывалась как из Чимина, так и из Юнги. Но в итоге они все равно припадали к губам друг дуга, целовали, сдирали друг с друга одежду и горели в руках друг друга, согревали, напоминали, что они не одни. Они есть друг у друга. Всегда были. И всегда будут. Ненависть матери, отца, неспособность все это принять одному, переживать, сжирая свою гордость, видя при этом как самого близкого, своего человека враг любит, выделяет, отбирает его своей любовью. Не только любовь врага к близкому Чимину человеку, сам факт, что все, что он любил, хотелось уничтожить. Чужая неспособность помочь, своя боль, все это стало отравой. Потому что иногда мы помогаем, но нам кажется, что нет. Иногда нам кажется, что толку от нас нет, только вот мы можем являться единственным оплотом, спасением для того, кому кажется, что он утопает, но все еще держится на плаву как раз таки из-за этого хлипкого оплота. Юнги не мог помочь, но он помогал. Он не был виноват перед матерью, что родился при таких обстоятельствах. Он просто хотел любви и старался ради нее. Он не был виноват и Чимину, ведь он бился головой в стены, чтобы не слышать чужие крики, сам под удары подставлялся, но это не помогало. Только вот он пытался. Пытался с рвущимся сердцем, одну боль на двоих делил, каждый удар на себе ощущал. Он был рядом, он рвался быть рядом, позволял поливать себя ненавистью, с которой Чимин сам тоже справиться не мог, он тоже не был в этом виноват. Потому что они оба люди. Юнги не был виноват, он делал все, что только мог, а Чимин это знал, ненавидел себя за то, что ненавидел Юнги из-за чужой ненависти. Но к счастью они поняли это. Сейчас Чимин живет вместе с Юнги в одной квартире, они ходят на учебу, курят на переменах, воруют поцелуи друг у друга, Чимин прижимает его к себе так крепко. И целует. И никогда уже не отпустит. Юнги стал его чудом. Потому что не нужно себя корить за бесполезность. Потому что мы никогда не заем, какую огромную роль можем играть в чужой жизни. Потому что мы всегда кому-то являемся чудом.