От страха до культа

1. Из года в год ему снился один и тот же сон: темный массив леса, хлещущие по ногам ветки, и он падает, и поднимается, слыша то и дело подгоняющий его срывающийся голос: — Быстрее! Быстрее! И каждый раз, проснувшись, он понимал: скоро это случится снова. Двадцать лет прошло, а воздуха не хватало все так же явственно, как и в тот день. В ушах звенело. Андрей, оглушенный кошмаром, не сразу понял, что это будильник. Он выпростал руку из-под одеяла и отключил назойливого гада; теперь звенела только тишина. Гудела, жужжала вместе с аритмичным сердцем в груди. На подушке безмятежно спал Ра. Почувствовав шевеление хозяина, котенок широко зевнул и потянулся, а затем начал деловито умывать рыжую мордочку. Это копошение немного приземлило — нужно было напомнить себе, что тот ужас закончился еще в детстве. За ним последовали другие — уже взрослые. Взрослые травмы и душевно-физические болячки. Значит, сегодня. Андрей вздохнул и поднялся с кровати; оторвал призывно отогнутый «собачьим ухом» листок календаря, обнажая роковую дату: шестое октября. Одна из четырех всадниц закономерности: осень, зима, весна, лето. Нужно быть во всеоружии, чтобы вновь не сделать ничего, потому что закулисье бытия охраняется хлеще Смольного. Все, что Андрей мог сделать, это: покормить котенка, заварить себе кислый растворимый кофе с привкусом пыли и притвориться, что он все еще человек. Хлипенькая оболочка, которой то и дело нужно в чем-то забыться, чтобы забыть то, что так долго следует за ним по пятам. В комнате было прохладно, сыро и серо, и единственным пятном солнца был трущийся о ноги Андрея котенок. Он выгибал спинку, топорщил хвост, охотясь за нехитрым завтраком. Андрей поцеловал его в нос и пообещал, что скоро придет, только вот надо тебе на еду заработать, лев ты мой. Больше его никто не ждал — да и нигде наверное; в дни, когда Андрею снился лес, он находился в крайне упадническом настроении. Нужно было купить водки на вечер.

***

— Господа, буду краток: нам пизда, — было первым, что донеслось до слуха Андрея, когда он вошел в дверь редакции. Называя «редакцией» полуподвальное помещение, в котором не было даже окон, Андрей, конечно же, дико ему льстил. Он уже знал, что не сможет ни на чем сосредоточиться в ожидании, когда занесенная для размашистого подзатыльника божья длань со всей силы обрушится на его шальную голову. — И кто четвертует нас сегодня? — полубезразличным тоном спросил Андрей, водружая сумку на свой заваленный бумагами стол. В самом углу, возле маслянисто-желтой батареи — она была чуть теплой. Тридцать лет почти, а все таскаются по притонам, как неприкаянные. Вольные издатели под прицелом братских волын — се ля ви. За соседним столом Максим сосредоточенно точил карандаши перочинным ножом, будто собирался метать их в фотографии конкурентов как дротики. За столом напротив сидел Беседин, изучающий финансовую отчетность за прошлый квартал; там всегда находилось несколько неожиданных сюжетных поворотов, которые вызывали в нем противоречивые эмоции. — И тебе доброе утро, — язвительно отозвался Беседин. — Такой ты, как всегда, ебаный-потрепаный. — Спасибо. Андрей опустился на стул с вылезающим через дыры красной обивки поролоном и тупо уставился на стоящую перед ним печатную машинку. Буквы расплывались, так работать было нельзя; но и задерживать тираж, даже мизерный, тоже было нельзя. Беседин сжалился и принес ему чаю, свежего, только что из-под кипятильника; мельхиоровый подстаканник оставил влажный полукруглый след прямо на обложке общей тетради, где Андрей делал наброски статей. Максим, практически в одну персону выслушав «летучку», деловито застучал клавишами. Это был заказ на сборник стихов молодой поэтессы, метящей в петербуржскую богему. Андрей, мельком взглянув на ее вирши, уверенно сказал: «сядем». Это было хорошим знаком. И они засели — предварительно — за работу. Залог был внесен за двести экземпляров, а за один раз через копировальные листы можно было получить пять-шесть копий. — Из «Колокола» звонили, — сказал Беседин. Осторожно, будто дул на янтарный кипяток в стакане. Андрей с ненавистью покосился на красный телефонный аппарат, стоящий на Бесединском столе. — По ком? — не мог не скаламбурить он. — По твою душеньку. — Пусть идут нахуй. — Сам Евстигнеев звонил. — Пусть сам и идет нахуй, — Андрей отхлебнул чай и поморщился, когда ему обожгло горло. Беседин, понурившись, удалился на свое рабочее место и забаррикадировался скоросшивателями, как бабуля-ведущая из «В гостях у сказки». Весь их бухучет был одной большой сказкой Гауфа, так что аналогия приходилась вполне ко двору. Помимо самиздата, их редакция выпускала местечковую газету под названием «ОКО» — написанную именно так, с трех прописных букв. Ниже шел подзаголовок, строчными: «только мы знаем правду», что честными писаками этой самой «Правды» расценивалось камнем в их огород. Андрей же считал, что если бы «Правде» нечего было скрывать, их бы это не задевало. На правду не обижаются — вот он, первый закон дипломатии. Вторым законом дипломатии с разнообразными подпунктами — ни «бэ», ни «мэ», ни «вэ» — шли угрозы. Так, на железной двери редакции «ОКА» периодически появлялись хитрые надписи по типу: «око за очко», «кто «правду» помянет, тому глаз вон», «вилкой в «око» или…» и прочие виражи мысли. Некоторые Андрею даже нравились с совершенно мазохистской точки зрения. Иногда ему звонили на домашний и дышали или кашляли в трубку — недвусмысленно — а потом, не представившись и ничего не сказав, отбивали вызов. Намек на то, что следом уже отбить могут его почки. Три коротких, прямая кардиограмма. Их дважды топило в прошлом месяце — оба раза со стороны Андрея, что заключалось емкой фразой: «стояк потек», и на стене за ним расплылось серо-коричневое пятно, в очертаниях которого глубокопросвещенные могли бы узреть лик Христа. Андрей же в этом пятне видел очертания брызнувших на стену мозгов, выбитых пулей через лоб. «И мокрого места не останется», — иногда говорила ему телефонная трубка. Ночами, чтобы он понял, какая это роскошь — спать спокойно. Спокойно Андрей не спал с октября семьдесят второго. Абоненты «А» этого не знали. Потом телефон Андрея отключили за неуплату. И его, и Беседина, и даже самого молодого их сотрудника — подающего надежды и уже известного в узких кругах поэта Максима Плакина — регулярно пытались «кошмарить», особенно после того, как количество подписчиков «ОКА» за последний год выросло с пары десятков в месяц до пары сотен, а потом и до тысячи — тут они уже не могли справляться самостоятельно, клепая выпуски на коленке; нужно было договариваться с типографией. Выпуски выходили дважды в месяц. Максим предложил печататься еженедельно. — Мы становимся заметными, — сказал Беседин. — Так скоро перекочуем из норы на нары. — Ну почему же, — в тон ему ответил Андрей. — Не исключено, что нас всех положат прямо здесь. Он достал из нагрудного кармана заляпанной нашивками джинсовки футляр с очками и водрузил их на ноющую переносицу. Очертания их подвального кабинета приобрели резкость и подробности сугубо русской тоски со всеми ее паркетными трещинами и буграми под штукатуркой. Освещение брызгало на их лица и руки желтушным налетом, и часы на стене не ориентировались во времени суток. Они показывали половину девятого, но стоило постоянно держать в уме, что сейчас еще утро. Для Андрея это было очень важно. Особенно сегодня. Он решил, что будет работать медленно, чтобы не наплодить опечаток — бумага была в цене. На днях нужно будет лично заскочить в типографию, уточнить, включили ли их заказ в сборку — это было одним из унизительных ритуалов свободопечатников; внести аванс на будущий тираж, а потом так же уточнить, и так далее, и так далее. Чтобы потом Беседин связался с типографским главбухом, и за томной игрой в шахматы они в две светлых головы бы придумали, как все это красиво обрисовать в смете. У Андрея от бюрократических тяжб начинало болеть колено. Или от сырого сквозняка, лижущего ноги в почти оригинальных «адиках». Отоплением коммунальные службы их не баловали, будто боясь, что разомлевший от тепла пролетариат впадет в зимнюю спячку. А зря — может быть, отогревшись, Андрей бы потерял бдительность и прыгнул бы в последний вагон изданий, что так усердно пытались его переманить. Это случалось в периоды обострений — по весне и осени — когда и обстановка в стране шаталась, как молочный зуб во рту первоклашки. У «ОКА» на все был свой взгляд; они объяснялись доступно, иногда балансируя на лезвии между вульгарщиной и интеллигентной сатирой. Они не были рупором эпохи — Андрей всегда считал этот термин оскорбительным — и транслировали свое мнение, а не прошедшее беспощадное сито цензуры. Четыре года назад, в начале их пути, у Андрея были усы, с которыми, как он думал, он походил на Владислава Листьева, но тезка-Беседин уверил Андрея, что он походит на тезку-Мягкова из «Служебного романа». Усы пришлось сбрить. Андрей надеялся дать им шанс в матером будущем, если оно наступит. В их газете Беседин отвечал за финансовый вопрос, а Андрей с Максимом — за содержание колонок и хлесткость языка; оба выпускники журфака, в свое время срезавшиеся на том, что их ура-патриотические статьи непостижимым образом приняли оппозиционные обороты. Максим говорил, что именно пример Андрея подстегнул его поступить так же; Андрей, кажется, в период разбирательств и традиционных походов в военкомат как в музей, обзавелся ранней сединой. Спасла только неважная категория здоровья из-за какой-то непонятной болезни суставов. Все-таки, иногда ему везло. Максим же, учтя ошибки предшественника, покрыл свои крамольные опусы трехэтажным слоем метаиронии, да и от армии откосил уже менее топорно. Пока они постигали обычную грамотность, Беседин постигал азы грамотности финансовой; но для блеску глаз и свободы дыхания им, как независимому изданию, нужен был хороший юрист. Или хорошая крыша. Леха Никонов совмещал в себе оба этих качества; в молодости его поперли с юрфака за драку с проректором, у него были, что называется, «связи» в обществе любителей кожаных курток, паяльников, тазов с цементом и больших пушек. Он появлялся раз в месяц без особой привязки к дате, спаивал всех коньяком, забирал свою долю налом и смывался в закат. А еще уважал поэзию и свободу слова. В редакции «ОКА» была примета: если Леха пришел второй раз за месяц, значит, вечерами в определенных районах лучше не показываться; здесь Андрею приходилось несладко: путь до его квартиры пролегал как раз через злачные места. А часто ночевать вне дома он не мог, поскольку год назад стал счастливым обладателем котенка, который просто завелся возле их полуподвальной двери. Ни Беседин, ни Максим забрать его не смогли, и Андрей решил взять его себе «на передержку», а потом и сам не заметил, как в его квартире сначала появились лоток и миски, а потом и сделанные из ниток и конфетных фантиков игрушки. А потом у котенка появилось имя — Ра — и он из статуса квартиранта перешел в статус постоянного жильца. Андрей всегда хотел кота, но сначала не разрешали, а потом он и сам не мог решиться, так что судьба просто сунула ему в руки этот пушистый мурчащий помпон, и он принял это как должное. Он вообще многое принял — и в себя, и даже себя, частично. Только самую главную загадку принять и разгадать никак не мог, хоть ему и с малолетства всучили дурную колоду — на, будь шулером, только перед пацанами не спались. А Андрей, имея при себе все карты, шел на шахматный турнир играть в морской бой и бездарнейше проигрывал, опять, и опять, и опять… И вот сегодня. Снова. Он уже весь извелся, а потом выстрелом хлопнула входная дверь. Андрей было напрягся, думая, что это Леха — «конверт» для него собрать еще не успели: он будет только после оттиска всего тиража. А, нет. Это Максим отправился на перекур, хоть и не курил; Андрей расправил затекшие плечи и потер шею. Оставаться наедине с Бесединым не хотелось, и он быстро достал из кармана джинсовки мятую пачку, намереваясь улизнуть по делу. — Да что с тобой такое, — все равно услышал он, проходя мимо Бесединского стола. — Ничего. — Оно и видно. Андрей только махнул рукой и выскользнул за дверь.

***

Время кренилось к вечеру, но ничего не происходило. На пару с Максимом они практически добили тираж — а завтра добьют уже окончательно; потом слепят какой-нибудь простецкий переплет с трафаретными буквами на обложке для стиля, и можно будет распространять. Среди «своих», среди «тамошних», на паре точек в ларьках их самиздат очень даже приветствовали. Беседин говорил — рисковано, Андрей говорил — «не наебешь — наебут и выебут уже тебя»; и вроде бы — оттепель, хоть и первые заморозки уже ударили. Цензуры как таковой нет и не было, просто к опальным авторам могли внезапно нагрянуть гости и устроить ликбез по азбуке. «Несчастный случай», он же — «ебучий». — Птичка нашептала, — начал Беседин, потому что утреннего пессимизма ему было недостаточно, и он решил вкинуть дозу пессимизма вечернего, — что статью твою — про разборки двух ритуальных агентств — в печать брать не хотят. Или, говорят, сам материал сократи, или мы подрихтуем. На предмет фамилий, явок и паролей. Больно ты, Андрей, знаешь дохуя. — Не буду я ничего сокращать, — на автомате отрапортавал Андрей. — Если ссут, то сам отпечатаю, сам по почтовым ящикам раскидаю, сам отсижу. Владелец «Последнего пути» спит с дочкой чинуши, фамилия которого слишком известна, чтобы я ее вырезал, и только за счет этого и поднялся, а у них даже качество венков — говно. Я специально ходил на кладбище проверять. Через месяц — в труху, вред экологии, то-сё, а у «Памяти» — годами цвет не теряют. То же и с памятниками, — он привстал со своего места, будто готовясь показать этим-там-всем кузькину мать. — «Последний путь» херачит песком набитый пластик, бля, с покраской под мрамор, а у «Памяти» все изначально по красоте. Конечно, я знаю «дохуя», как они выразились — я три месяца жизни на это расследование потратил! Вообще-то, «ОКО» печатало еще и некрологи. И подавали их, в основном, клиенты «Памяти», а не «Последнего пути». А двери были открыты для всех, да и цена — фиксированной за каждое слово. Ниже, чем у конкурентов, которых Андрей таковыми не считал, потому что у них были разные векторы в журналистике. А он за слова свои, сто раз отмеренные и один раз срубленные с плеча отвечать умел — иначе не прошел бы семь кругов детдомовской муштры с наградой в виде квартиры в конце туннеля. — «Память» тебе скидку сделает, когда тебя тот самый «чинуша» выловит и пизды тебе даст, — душевно подсказал Максим. — Но зато ты будешь знать, что на могилке твоей будет стоять надежный памятник. — Вот спасибо за поддержку, теперь можно и помирать спокойно, — огрызнулся Андрей. Сел обратно на стул, надел очки. Их ему, вообще-то, носить нужно было постоянно, но он и так видел слишком много грязи, поэтому носил их только когда что-то писал или вычитывал. — Всегда пожалуйста. — Я договорюсь, — упрямо сказал Андрей. Его беспокоило еще и то, что самое интересное, видимо, переносилось на ночь. Незнание убивало все нервы, а они у Андрея и так были натянутыми до предела. — А что они мне сделают? «Лох» на стене напишут? Так было, проехали, и не такое было. Заебали, — он плюхнул производственный дырокол на стопку только что отпечатанных листков. — Рабочий день объявляю законченным. С этими словами он перекинул через плечо сумку и вышел из помещения редакции. Осень сыпала на лужи листья, и к шести вечера уже стемнело. Ему даже прохожих почти не попалось, пока он привычным уже маршрутом шел к круглосуточному ларьку. Продавщица предлагала взять «Московскую особую», но Андрей был патриотом Ленинграда — ай, черт с ним, уже год как Петербурга — и лаконично сказал, что просто «Столичная» будет куда лучше. Можно представлять, что столица эта — северная. Конец и без того паршивого дня он решил встретить на кладбище. Очень символично: и после статьи, которую не хотят брать в печать даже подпольно, и вообще — если чему суждено случиться, то пусть это произойдет прямо здесь. Андрей бесцельно мотался по тускло освещенной аллее между квадратами, в которых были заключены клетки надгробий; у этого была фамилия как у поэта — аж ком подкатил к горлу. Эта — фигурировала в одном из некрологов «ОКА» после того, как… Андрей сел на сырую покосившуюся лавчонку рядом с самодельным столиком, который изображал из себя железный лист, загнутый с краев как хачапури и припаянный к трубе. Прямо по курсу была полузаброшенная могила с парой красных искусственных роз, купленных в ритуальном магазинчике «Памяти». Полгода лежат уже, и ничего им не делается. На эмалевом фото была запечатлена молодая женщина со смоляным начесом — чтобы запомнили такой; памятник явно был заказан у «Последнего пути» — фамилия совсем затерлась, хоть и простоял всего-то ничего. Разобрать можно было только имя и отчество, и Андрей для верности прищурился. — Ну что ж, Анн-Дмитрьна, — он приподнял бутылку в знак тоста. — За вас, — и с отчаянием бытового алкоголика приложился к горлышку. По шее растеклось тепло, поднимаясь к скулам, выступая слезами на глазах. Проморгавшись, Андрей увидел стоящую между деревянных крестов фигуру и было испугался, но рациональность мышления внушила, что это был все-таки человек. Высокий такой парень с бородой. В темной кожанке, на которой плясали влажные блики от фонаря. Андрей поприветствовал его кивком и побултыхал в воздухе бутылкой, мол, вот — культурно отдыхаю за упокой кое-чьей душеньки. Парень или кивнул в ответ, или у Андрея перед глазами все поплыло от опьянения. Дождавшись, когда парень скроется в тени, Андрей поднялся и направился к выходу. Нужно было добраться домой без приключений — Ра, наверное, уже успел соскучиться и проголодаться. А больше, почему-то, ничего не происходило.

***

В эту ночь Андрей спал без снов.

***

Предчувствие тянулось за ним, как жвачка за подошвой ботинка. Потому что это не могло быть везением — в жизни Андрею повезло только дважды: с квартирой, хоть и по-сиротски убогой, и с армией, хоть и из-за слабого здоровья, а всего остального он добивался мозгами и трудом. Упорным, потому что был упертым донельзя. Однако, зная свои недостатки, он сказал бы, что вообще-то, он — бесхребетный червяк, с силой воли, стремящейся к плинтусу. Нужно было бросать пить, курить, болеть; пару раз в юности Андрей чуть было не бросил жить, но припрятанное в расщелине косяка лезвие «Спутник» на орбиту вены так и не вышло. Он проснулся до будильника — Ра начал настойчиво лизать ему лицо, требуя еды — и в редакцию пришел даже раньше Беседина, который любил с самого утра завести шарманку о том, как они «всем должны, скоро с голой жопой на морозе останемся». Это значило, что еще месяц в текущих реалиях они точно вывезут. Куда хуже было, когда Беседин молчал, зарывшись в бумаги и декларации. Андрей только взялся за последнюю треть тиража сборника тех самых провокационных стихов, когда дверь нехотя впустила в помещение Максима. Он поежился, сел на свое место, кутаясь в пальто. — Ну и холодрыга, — пожаловался он. — Ага, — равнодушно сказал Андрей. Иногда ему казалось, что его будет не в силах отогреть и адское пламя. Максим покосился на худо-бедно сверстанные экземпляры на своем столе. — Каков вердикт? — Раскупят, — ответил Андрей, так же равнодушно. Именно за эту работу он не переживал: легко пришло, так же легко принесет прибыль, что так же легко пропьется. У Андрея было чутье, вообще-то. Тот самый редакторский нюх, который в прошлом году принес им самый крупный пока что проект — издательство книги, которую в остальных местах заклеймили «антисоветщиной». Автор в темных очках лично притащил рукопись, потому что «видел я, что вы пишете в этом вашем «ОКЕ» — нормальные ребята»; и Андрей купился и на приблатненный имидж, схожий с Лехиным, и на содержание самой рукописи. И на то, что писатель этот не выглядел так, будто ему нужна помощь. Человек, даже через призму сатиры подвергающий сомнению советскую космическую программу, уже знает, на что он идет, проталкивая свое произведение в печать. Андрей мог только предвкушать, какую реакцию вызовет публикация; пробный тираж в сотню экземпляров улетел из газетного ларька за несколько часов. И найденного котенка Андрей назвал в честь позывного главного героя. Очень уж запомнилось. Ни Максим, ни Беседин его воодушевления этим печатным успехом не разделяли. Может быть, завидовали так лихо ввернувшемуся в этот водоворот антицензуры писателю, который вскользь упомянул, что будет писать по книге в год. Беседин язвительно сказал: «надеюсь, нас самих к этому времени не заставят плясать «Калинку» на протезах под кожаную флейту власти». Андрей сказал, что эта «флейта» и так у них уже в… Диалог вышел плодотворным. И о газете «ОКО» стали говорить. О рецензиях Андрея на литературу, которую он считал шлаком, стали говорить тоже. А еще — что ему нужно бы укоротить язык. Андрей писал под псевдонимами, но в определенных местах его узнавали все равно; не прятался, потому что верил, что на виду его искать не будут. Свою лепту вносил и Леха, и Серафим с его подпольной качалкой — Андрей не уповал на их авторитет, но их присутствие хоть как-то скрадывало и скрашивало риски. Иногда ему казалось, что он давно уже продался, как задрипанные экземпляры Бродского и Мариенгофа подпольной интеллигенции. Из тяжких мыслей Андрея вырвал голос вошедшего в редакцию Беседина: — …по рекламе… — А? — Андрей вскинул голову. — Объявления о знакомствах сразу в мусор. — Их было пять за неделю, — ответил Беседин, устраиваясь за своим столом. — Звонили даже, помнишь? — Нет. Андрей помнил. У Андрея были кое-какие принципы. Максим сосредоточенно стучал машинкой, не обращая внимания на их пререкания. — Ясно. Принимаем только самое глубокое и духовное? — Зришь в корень, Владислав, — Андрей потянулся, дотрагиваясь кончиками пальцев до холодной стены. Нет, ну так точно насморк никогда не пройдет. — А то заладил: «одинокие сердца» да «одинокие сердца»… Менты это, Владислав, мен-ты, — членораздельно произнес он. — По объявлениям будут искать таких вот умных и красивых, как мы с тобой и с Максимом. Беседин отрывисто кивнул. Прецеденты были. Объявления о знакомстве лучше подавать в рядовую «желтуху», потому что там, хотя бы, не будут искать самиздатовцев. А «ОКО» и так было под прицелом. Органов и не только. Они и конторы, подававшие рекламные объявления, пробивали по «базам» — через Леху. Подозрительных и мутных не брали. Потому и жили небогато, и в этом Андрей видел какое-то совершенно библейское искупление совершённых им грехов, да и вообще — Андрей видел многое. А вот со вчерашнего дня что-то пошло не так, простучало по рельсам, обдав холодком с запахом мазута и кочегарки, и покатило дальше. Но как будто проблема вагонетки все равно была решена неправильно — да, кто-то так и остался лежать на железнодорожных путях связанным, а в это время еще пятерым отрезало головы тяжеленными колесами грузового состава. А Андрей был машинистом.

***

Он был уже на пути к дому, когда понял, что сейчас произойдет. Голова вдруг закружилась, и Андрею показалось, что он сейчас упадет; он резко свернул с тротуара и схватился за прохладную водосточную трубу, надеясь, что это поможет. Совсем немного не дошел, подумалось ему. Неудачник чертов. Он ненавидел, когда это происходило с ним вне квартиры, но контролировать приступы никак не мог. Время всегда было разным. Иногда его накрывало утром, иногда — вечером или ближе к ночи. Ориентировочно он знал лишь даты, а все остальное было покрыто мраком. Но вот мрак стал рассеиваться, являя перед мутным взглядом Андрея типовую ванную комнату, облицованную щербатым кафелем. Высокий рыжий парень ввалился в дверной проем и напрямую проследовал к ванне, привычно созерцая вытяжку. Завтра мать из поселка приедет, и в комнате курить нельзя. «Шел бы на балкон, придурок», — с болью в сердце подумал Андрей. Не помогло бы все равно — это бы просто случилось на балконе. А от Андрея в этом сценарии ничего не зависело — вычеркнули из соавторов, не разрешили внести редактуру, сказали: ты — бездарность. А рыжий парень и правда хотел просто покурить в вытяжку, встав ногами на края ванны; да вот носок коварно соскользнул, а веревки для сушки белья были так удачно натянуты как раз на уровне его шеи. Андрей бы зажмурился, если бы мог. Но это никогда не работало. Он должен был смотреть. И он видел, как вздуваются жилы, как синеющие пальцы оставляют следы на назревающей странгуляционной борозде, как происходит самоповешение. Не суицид, нет — просто несчастный случай. Налитые кровью белки глаз закатились, едва ли не являя на обозрение зрительные нервы и все те потроха, которые скрывает глазница; веревки были самые крепкие, завязанные надежными узлами на вбитых в стены крюках, и рыжий повис на них, как марионетка. Сигарета, давно выпавшая из скрюченных в судороге пальцев, аккуратно угодила в слив. А перекрученные на шее путы не давали мертвому уже телу упасть, удерживая его под градусом, как альпиниста на крутом подъеме, с полусогнутыми коленями. На стиральной машинке лежала влажная одежда, которую рыжий собирался развесить после перекура. На этих самых веревках. А из телевизора в комнате доносилась заглавная тема передачи «Вести». Андрей покинул редакцию в семь вечера и добираться до дома ему было примерно минут сорок — а значит… Болтающийся на веревках человек начал меркнуть, замещенный реальностью — Андрей сидел на корточках, прислонившись спиной к стене дома; из носа шла кровь, текла так, что футболка на груди намокла, но ему было некогда ее останавливать — цифры на поднесенной к лицу «Монтане» показывали без пятнадцати восемь. — Рыжий, сука, держись, — просипел Андрей, с трудом поднимаясь на ноги; колени задеревенели, от смены положения тянуло каждую мышцу. Он кое-как вытер кровь подолом футболки и, шатаясь как пьяный, направился к дому, ужасающее нутро которого только что выпало на обозрение в его личной прозекторской. Через десять минут умрет человек. Андрей собрался с духом и почти бежал, уже заведомо зная, что ему не успеть, потому что он никогда не успевал, а теперь это, это нечто забирает и его знакомых. Страх толкал его в спину, подставлял подножки, мотал из стороны в сторону, как дружки этого рыжего иногда; а ведь они честно пытались дружить. Просто поселковские на родительских харчах слишком много о себе возомнили, что рискнули лезть на детдомовских; разборки иногда были не на жизнь а на смерть: с кровопролитием, сломанными носами, выбитыми зубами и вывернутыми конечностями. Воспитка все причитала, мол, как это я могла таких уголовников на груди пригреть. А куда было деваться? Даже Андрей, одна из самых хилых овец социалистического стада, иногда в этом участвовал. Его, правда, всегда отправляли стоять на шухере, чтобы ненароком не прибили свои же. А потом… А теперь… Он снова не успел. Когда он, задыхаясь, подошел к знакомому подъезду, там уже собралась толпа из личностей, на глаза которым Андрей предпочел бы не попадаться никогда в жизни. Менты, врачи, понятые. Мимо него на носилках пронесли накрытое простыней тело, ногами вперед; Андрей успел увидеть часть того самого носка, на котором умерший парень и поскользнулся. Андрей сглотнул. Вроде и привык уже, но от привкуса крови тошнота все равно подкатывала. Еще раз посмотрел на часы — пять минут девятого. Раньше такого никогда не случалось: видение следовало за повторяющимся сном про лес, а тут… На следующий день. И от этого Андрей начинал думать о том, о чем поклялся себе не думать никогда. Увидев в подворотне черный безликий силуэт, он было бросился бежать, но потом снова понял, что это человек. Черных безликих силуэтов, которые не были людьми он не видел с детства. Ему хотелось умыться, смыть с себя кровь и содрать с себя кожу, но даже это бы не помогло очиститься; неважно, сколько этой дряни выходило у него изнутри — это была лишь верхушка айсберга. Возле подъезда не стихала возня. Кто-то из соседей охал и ахал, наигранно, пытаясь якобы ради соболезнований, ай-яй-яй, такой молодой парнишка, и такая смерть… А я вот за солью пришла к нему, гляжу — дверь открыта, захожу — висит... Ну, я сразу в милицию звонить... Бедная мать… Да и люди что скажут? Скажут ведь что-то? А я послушаю и потом буду махать по дворам радиосарафаном, разнося сплетни как споры. Андрея передернуло. «А он ведь, я слышала, в Америку ехать собирался, ну точно на ихнюю разведку работал» — «Вот пиндосы его, поди, и грохнули!» — «Иноагент» — «Фу. Туда и дорога». Такую чушь несли из уст в уста, что Андрей невольно заслушался. — Эй, — вдруг окликнули его. — Подойди. — Сам подойди, — огрызнулся Андрей. Нужно было собрать весь свой гонор, чтобы не пытались прижать к ногтю. По внешности Андрей был… не боец. Далеко не боец. Человек из тени принял смену ролей, и Андрей напрягся. Кровь только-только идти перестала, не хватало еще по носу огрести. На ворот джинсовки положили холодную руку и потянули в сторону, подальше от толпы, плюющейся автоматными очередями фраз. Андрей был все еще одет не по погоде, хоть и постоянно нещадно мерз, но пока даже не надевал свитер. Мазохистом он не был. Боялся, что от тепла его плоть начнет разлагаться, как плоть этого парня через сколько-там-положено. — Подошел, — проинформировали прямо в ухо. Андрея трясло крупной дрожью; он знал этот дом, это адское днище жизни, и ему оставалось буквально три дома до своего. Хоть бы в подъезд завел погреться, подумал он и сложил руки возле рта, дыша в них. Холодно, как же, сука, холодно. — Мы знакомы? — спросил Андрей. — А то. Давно уже. Я вот, знаешь, почитать люблю, а статьи твои… — Ясно. Можешь не продолжать. — Почему же? Я в студенческие времена и сам одну статейку накропал — про путешествие на Колыму. Андрей с силой потер ладонями лицо. Они с собеседником стояли под тусклым фонарем, а неподалеку все так же обсуждали смерть. — Оборотень в погонах, да? — Андрей попытался вывернуться, но хватка на вороте джинсовки не ослабевала. Это был тот мужчина с кладбища, который теперь казался, почему-то, моложе. Борода сбивала. Но нет, явно еще не средних лет. — Почему же так сразу? — с искренним отыгрышем удивился он. — Честный частный детектив. — М-м. Машина «скорой», сверкая мигалками, завернула за угол. Груз 200 отчалил. Детектив проводил процессию задумчивым взглядом, поскреб заросший подбородок и проговорил: — К этому тоже на могилку пойдешь потом? Андрею показалось, что его сейчас хватит удар. За ним была слежка, все это время, он чувствовал: талдычил ведь и Беседину, и Серафиму, и Лехе, но те в один голос отнекивались. Нервы у тебя шалят, Андрюха, вот и кажется всякое. Да с детства с самого. Просто ему было не с кем об этом поговорить. — А этого я лично знал, — зачем-то начал колоться Андрей. От стылого ветра мозги совсем заиндевели, а еще: было очень страшно. Знал, но не общались — он быстро прикинул — тринадцать лет. Значит, засветиться там Андрей никак не мог, но издевательский тон детектива не особо обнадеживал: — Да ну? — Димон Нюберг, — Андрей кивнул. — Хотел, чтобы его звали по фамилии, но его все равно звали Рыжим. Детектив усмехнулся. — Я тоже так его звал. Так, они тоже были знакомы, но: сам напрашивался. Андрей, будто против своего желания, начал выкладывать все, что он знал о Рыжем. — Я-то детдомовский, а он был там из поселковских, и… Сначала дрались, потом клей вместе нюхали — он младше меня на год был, но всю шайку за яйца держал. Мы потом разругались вдрызг, — от этой ситуации на Андрея до сих пор накатывала паника. — Выросли… Мне квартиру дали, а он лет через пять вон в тот дом заехал. Но я только дом и знал, потому что видел его у подъезда иногда, — он остановился, чтобы перевести дух. — А в крови почему? — спросил детектив. — У меня так бывает. От нервов, — выдал Андрей давно заготовленный ответ. Быстро провел ладонью под носом, зная, что выглядит пришибленно и непрезентабельно. Детектив покивал и только сейчас перестал держать Андрея за шиворот. Протянул ему руку. На пальцах были какие-то татуировки, но в темноте и с плохим зрением разглядеть их было невозможно. — Федор. — Андрей. — Редактор тире журналист газеты «ОКО». Наслышан. Подписан. Через доверенное лицо, — он крепко сжал пальцы Андрея. — Хорошо работаете, товарищ Федорóвич. Сарказма не было, но Андрей на всякий случай себе его вообразил. Сейчас начнется: Федор окажется «из этих» и охотно подключится к прессингу прессы. Независимой. Андрею и так дорогого стоило просто держать газету на плаву; хотя, может быть — и черт с ней, ведь не тонет только дерьмо. В таких раздорных мыслях и проходили его дни. Особенно плохо становилось в такие вот памятные даты, когда наперекосяк шло абсолютно все. А Рыжего больше нет. В груди у Андрея тоже зияла дыра, в которой колотилось сердце. Как реагировать, чтобы тебя не посчитали психом? С неба накрапывала хмарь, и Андрей хотел согреться водкой и кошачьим мурлыканьем; Федор же языком тела показывал, что его рабочий день только вошел в зенит. — Я пойду. Рыжего помянуть надо, — чуть стыдливо сказал Андрей. Поминать он собирался только себя. — Иди, — разрешил Федор, будто вообще имел право что-то ему разрешать. Засунул руки в карманы потрескавшейся кожанки и уставился на темные окна панельки, из которой только что вынесли труп. — Помяни. Судьба у него была нелегкой, — между делом подметил он. — Ты про похищения детей в Ленобласти слышал? Он едва не свалил Андрея с ног таким, казалось бы, простым вопросом. Неужели и Рыжего… Он потряс головой, приводя себя в чувства. Шестое, седьмое октября… Семьдесят второй год. — Нет, — сказал Андрей. — Не слышал. И побрел прочь, не оглядываясь, но в спину будто всадили сверло. Федор не сводил с него глаз.

***

Андрей знал, когда это случится снова, но уговаривал себя, что страшнее, чем в восемьдесят втором уже не будет.

***

12 апреля 1982 г.

Тогда он действительно чуть не помер. Ему было восемнадцать, и он уже год жил в выделенной ему с барского плеча убогой однушке полубарачного типа. «Скажи спасибо, что не комната в коммуналке, — ворчала воспитка. — Нечего морду гнуть». И Андрей сказал: «ну спасибо». Морду гнуть он и не собирался. Перед «откидкой» из детдома на него напала страшная тяга к учебе, и он загорелся идеей поступить в институт, потому что очень не хотел в армию. Под бубнеж и сомнения воспитки он каким-то чудом прошел на заочку журфака, а днем работал в типографии. Сначала только разносил газеты, потом по полдня писал ниочемные фельетончики, а через полгода ему сказали, что у него есть стиль и хватка, да и грамотность ничего так, и начали подсовывать ему статьи на редакцию. Андрею эти характеристики запомнились. Андрей боялся одиночества и трезвости. Они отмечали День космонавтики — да они и неделю до этого что-то отмечали; в квартире у Андрея постоянно крутились какие-то люди, пили и пели под гитару — если Андрея просили сыграть, значит, дела были действительно плохи. Ни петь, ни играть он не умел, но под уклоном в сорок градусов с запивкой из «Жигуля» факт отсутствия его талантов отходил на третий план. А потом ему приснился тот самый сон. Ночь, лес — Андрей жил теперь так далеко от этого места, но оно въелось в его вены. С детства всякая хрень мерещилась, но этот кошмар преследовал его вот уже десять лет, а за ним следовало необратимое. Юра, прости, но мы видим звезды только от удара в челюсть. Юра, наши полеты ограничиваются только «вертолетами» в пьяном угаре. Наутро Андрей, перелезая и перешагивая через тела разной степени обнаженности, на правах хозяина этого притона поплелся за опохмелом для всей их честнóй компании. Хоть бы зарплату не задержали, а то некоторые на пьянку вообще не скидывались... В его совершенно бытовые мысли вклинивалась тревога, постепенно перерастающая в панику, а после и в хтонический ужас. До пивного ларька он так и не дошел. В голове включился проектор без права покинуть сеанс. — Ну мам, — сказал измотанного вида высокий парень. — Опять все раскидала. Просил же… Таблетки пила? Он прошел через заваленную вещами прихожку — все в ней кричало об «эффекте Плюшкина» — и остановился в дверях перед гостиной. — Мам? — уже испуганно спросил он. Андрей будто находился у него за спиной, каждой клеточкой осознавая, что сейчас произойдет. «Беги, — хотелось закричать — Беги на выход». И в этот момент на грудь парня обрушился первый удар топором. Его мать — ростом метра полтора — не сразу дотянулась до головы, но работала методично и расчетливо. Говорят, что в безумии сила удваивается, так вот: у этой женщины она возросла раз в десять. Приземистая и коренастая, она наносила удары с профессионализмом дровосеков из «Красной шапочки», но из живота ее сына вывалились только скользкие бордово-синюшные змеи. Она не останавливалась, и ее красивое, перекошенное злобой лицо было все забрызгано кровью — так брызгает краска при ремонте, точка-тире, знак препинания или сигнал СОС. Она не пила таблетки уже месяц, потому что не считала себя сумасшедшей. Потому что за ней следит правительство, потому что ее сына подменили на робота, вот видишь — даже крови нет. Все это она проговаривала вслух, тем самым тоном, которым мать отчитывает провинившегося ребенка. Кровь была везде. Но умом женщина не находилась в этом мире, точно так же, как в нем не должен был находиться Андрей. А женщина говорила: «сейчас я разберу тебя по винтику», и… Начала это делать. Деловито складывая «запчасти» в эмалированный таз. Это было «Преступление и наказание» с разворотом на сто восемьдесят, в котором старуха очень хорошо подготовилась к приходу Родечки. Квартиру захотел? А она сыночку моему достанется, говорила женщина. Клятый робот. Ишь че, камерами своими в глазах за мной следить вздумал. …никаких камер в глазах ее мертвого сына не было. Когда Андрей вновь осознал себя в реальности, он не мог понять, почему он в крови — лицо, руки, ветровка на груди. Ему показалось, что это произошло по его вине, что это сделал он… В следующий момент он, скрючившись в три погибели, блевал за гаражами. С кончика носа капала кровь, смешивалась со слезами, пока у Андрея перед глазами стоял ленинградский этюд в багровых тонах. Такой безысходности он не чувствовал еще никогда, и никогда еще ему не было настолько мерзко и тошно. Его вывернуло уже всем, чем только можно, но спазмы не прекращались уже по инерции, и он закашлялся. Сплюнул кровь и кое-как разогнулся, оставляя на стене гаража красный след собственной пятерни. — Эй, мужик. Андрей сначала не понял, что обращались к нему, а потом подумал, что умереть прямо здесь от сердечного приступа было бы вполне заманчивой перспективой. — Эй, слышишь? — позвали уже настойчивее. Андрей прижал к носу истерзанный рукав и повернулся на голос. По аллейке, протоптанной через палисадник добровольцами, вдоль линии гаражей срезáл какой-то парень со спортивной сумкой через плечо. Вид у него был уверенный и даже взволнованный. Ветерок трепал его кудрявые волосы, и безысходность Андрея только усилилась. Он хоть и был выше, но совершенно не умел драться, а по иным вопросам на районе друг к другу незнакомцы не подходили. — Те пизды дали? — спросил кудрявый. И Андрей не нашел сказать ничего лучше, чем: — Еще нет. Потом вспомнил про расчлененку, и желудок скрутило уже от того, что в нем больше ничего не было. Андрей посмотрел на свои неестественно белые руки; оставалось только догадываться, насколько бледным было его лицо. — Ломает? — допытывался спортсмен. Андрей покачал головой. Тошнота от похмелья была ничем по сравнению с тем, что он только что пережил. — Давай-ка присядем. А хватка у него была крепкой. Андрею на всякий случай хотелось сказать, что денег у него с собой ровно на пять бутылок пива и пачку сигарет. Ну конечно, этот, комплиментарно назвавший его «мужиком», сейчас подумает, что Андрей, весь заблеванный и в крови, совершенно точно подзаборный нарик и попытается что-то ему толкнуть. Андрей пробовал. Начиная от подростковых экспериментов с «ингаляциями», после перебрал половину аптеки в разных дозах и комбинациях, но ничего не помогло. Пустить по вене яиц так и не хватило; страх иголок у него с детства был какой-то иррациональный. А спортсмен оказался понимающим — как только они добрели до лавки в парке, он сразу извлек из сумки початую бутылку водки и без лишних слов протянул Андрею. Тот так же молча залился. Под нечитаемым взглядом плеснул немного на ладонь и, зажав бутылку между коленей, потер руки друг о друга, чтобы хоть немного смыть кровь. У кудрявого под закатанными рукавами виднелись совершенно армейские партаки. Андрей уже успел сменить относительно него четыре мнения, но от мысли о том, что прямо сейчас в одной из местных квартир лежит раздробленное на куски тело, водка чуть фонтаном не хлынула наружу. Спортсмен-литрбольщик протянул ему руку и представился: — Серафим. И не побрезговал пожать ладонь Андрея, всю в потеках крови. Он тоже назвал свое имя, но прозвучало оно как вранье. Возле большого пальца Серафима алел свежий еще порез — как ножом пластанул, когда колбасу на бутерброды нарезал. — У меня нет СПИДа, — сказал Андрей. И зачем-то уточнил: — Наверное. Серафим мрачно хохотнул. — А я вот только отслужил. И добавил, что «чего он там только не видел», явно намекая на плачевный вид Андрея. Андрею хотелось забухать на месяц, закинуться феназепамом и занюхать весь этот коктейль палью, по факту состоящей лишь из стирального порошка и мела, но у него не было денег. Он снова приложился к горлышку, надеясь, что на пустой желудок спирт проберет его быстрее. Серафим сидел рядом и курил. Андрей пил и никак не мог опьянеть от шока. — Я так больше не могу, — сказал он, отставляя бутылку на асфальт. — Не жизнь, а какой-то беспросветный пиздец. — И не говори, — согласился Серафим. Серафиму было двадцать, и он переживал типичнейшую душевную драму из разряда «письма любовные писали, но не дождались из армии», и Андрей завидовал его простым проблемам. Серафим сказал, что шел в качалку снимать стресс, и Андрей решил, что тут он ему не советчик. На нем легальные способы не работали. Они так и не поняли друг друга, но эта встреча приземлила Андрея на несколько коротких минут. — И не говори, — повторил он слова Серафима.

***

Когда на следующий день Андрею на редакцию принесли статью о парне, топором зарубленном душевнобольной матерью, он опрометью бросился в туалет, где его снова вывернуло наизнанку. А потом он совершенно по-детски разрыдался, закусив кулак, чтобы никто не слышал. 2. Серафим никогда не вдавался в детали их первой встречи и знакомства по совместительству, за что Андрей был премного ему благодарен. Он стал чем-то вроде наставника, персонального тренера и собутыльника в одной персоне; сам он успел заторчать и слезть еще до армии и потом давал Андрею советы, как правильно попускаться, чтобы сильно не подсесть. Отвел его к первому в жизни тату-мастеру — это была черноволосая девочка-панкушка в гигантских очках; хрупкая, с забитыми партачьем рукавами — и ко второму тоже — интеллигентного вида дедуле с тату на шее. Андрей пытался побороть свои страхи другими путями, потому что вся его жизнь и была бескрайним полем битвы с внутренним «я». Так, еще в юности он самостоятельно проколол себе мочку левого уха — дважды; одна серьга — это для педиков — и вставил в нее колечки из нержавейки. Чтобы доказать, что может вытерпеть хоть что-то. Потому что того, что происходило в лесу, он вытерпеть не смог. Он был там не один, он, как и всегда, тащился как на буксире за своим проводником, тормозил, и: «мы с тобой давно знакомы», брошенное Федором невзначай попало Андрею в одну из множества болевых точек. Он нутром чуял, что Федор связан с органами, хотя бы заочно, хотя бы через ненависть и вражду, и поэтому не мог ему доверять, не мог снова прийти на кладбище, где бы тот его ждал, чтобы сказать: «ну че, посотрудничаем?» У Андрея было собственное расследование длиной в двадцать лет, непреклонный висяк над его макушкой — эдакий дамоклов меч. Он помнил очень и очень мало — темные волосы, ехидный тон; Федор был брюнетом. Но и Серафим был, и Леха — это могло значить все, или не значить ничего. Но одна деталь вбилась в грудную клетку Андрея до упора: Рыжего похищали в детстве. А потом он умер. И Андрей видел, как это случится; так какова вероятность, что всех людей, чьи смерти являлись к нему в бреду с носовым кровотечением, в детстве похищали тоже? Это была серия. Их забрали, потом что-то произошло, а потом их обратно интегрировали в общество с перебитой датой срока годности. У Андрея трещала голова. Он благополучно, насколько это было возможно, добрался до дома и первым делом покормил и погладил Ра — тот встретил его возле дверей сонным комочком, зевая и потягиваясь. У Ра не было часов, чтобы предъявить Андрею претензии за опоздание. Он просто хотел есть больше обычного. Разобравшись с делами котячьими, Андрей смыл с лица кровь, переоделся в домашнее и сел на диван, водрузив на колени картонную коробку. Ра с интересом лез внутрь, и приходилось то и дело его оттуда вытаскивать. А вместе с тем и воспоминания: октябрятский значок, несколько фото их группы из детдома, дневник, который он вел на протяжении пяти лет и теперь боялся перечитать, ворох газетных вырезок — происшествий и некрологов. Чего только стоило выловить некоторые из них… Телевизора у Андрея не было — он не смотрел его принципиально, потому и не покупал, хотя Серафим не раз по дешевке предлагал подогнать. На вопрос «Как ты узнаешь новости?» он привык отвечать: «Никак. Я их пишу». У Андрея был доступ к газетным архивам на правах журналиста, и печатное слово по старой памяти внушало ему куда больше доверия. Вот, например заметка из далекого семьдесят третьего: «помним, любим, скорбим, ФИО, любимый муж, сын, брат, отец». Андрей помнил этот день так ярко, будто это произошло вчера. Его первое видение, двадцать первое февраля. Он только-только отошел от октябрьских потрясений и решил, что он теперь взрослый и девятилетний. А потом увидел вдруг большой кабинет, куда больше, чем у директора детдома, весь отделанный тяжелым, блестящим деревом и зеленой бархатистой тканью. На стене висел портрет Брежнева, а прямо под ним за столом сидел солидного вида дядька и что-то сосредоточенно писал в тетради заточенным с двух сторон карандашом. Это происходило будто не на самом деле, но Андрей никак не мог проснуться. А дядька за столом клевал носом, засыпая, но усердно строчил строчку за строчкой; пока его не сморило окончательно. Блестящая от залысин голова наклонилась, болтаясь, как новогодний шар на нитке, и наделась глазом на острие грифеля. Андрей не знал, что человеческий глаз лопается с тем же звуком, что и сгоревшая лампочка. На тетради расплылось красное пятно, а потом все вдруг прекратилось. Андрей лежал возле стены неподалеку от их общей спальни, и возле его лица успела натечь такая же кровавая лужица. Он думал, что разбил нос, когда упал. Откуда-то бежала воспитка, что-то крича, кто-то из пацанов на бегу доказывал ей, что «Андрюху никто не трогал, он сам навернулся, честно». От страха и нереальности происходящего Андрей не мог рассказать, что случилось. Его отвели к медичке, и он тихо молился про себя, чтобы это никогда больше не повторилось. Уже вечером директор и воспитка обсуждали «нелепую и трагическую» смерть ленинградского чиновника. Невзирая на молитвы, видения продолжились. В десять лет (рыжеволосая женщина споткнулась о складку в разошедшемся кухонном линолеуме — она зияла, как распоротое брюхо — и упала лицом прямо в кастрюлю с кипятком, булькающую на плите; пузыри из воды перекочевали в наполненные жидкостью волдыри у нее на лбу, на щеках, и она, вся красная и обваренная, не пыталась спастись, принимая свою участь) у Андрея окончательно сорвало крышу. Это был День космонавтики. Это была очень яркая, теплая и по-настоящему цветущая весна, но Андрей чувствовал в ней лишь прикосновение голых гнилых веток и пыль искусственных кладбищенских венков на зубах. Во-первых, он понял, что детство, которое и так не было беззаботным, закончилось. Бесповоротно, как заложенная кирпичами и залитая цементным раствором ниша. Во-вторых, Андрею ударом под дых пришло осознание того, что его восприятие жизни никогда не будет прежним, нормальным, давно забытым — каким оно было в пять лет. Корни свои раскапывать он не собирался, как будто знал, что плодов это не принесет. Довольствовался невесть откуда данным ему отчеством и фамилией приграничного происхождения, и в глубине души знал: не найдется людей, которые бы захотели его усыновить и дать ему свою. Обрести приемных родителей было для него сродни фантастики, а в сказки Андрей не верил. И в Деда Мороза, никогда. Андрея преследовала вереница смертей, странных и нелогичных, несчастных случаев: кто-то запнулся за провод и пробил висок об угол стола; на кого-то упал кирпич из окна дома, в котором даже не проводилось никакой стройки; кто-то на спор пытался забраться по сброшенным из окна простыням на четвертый этаж; кто-то подавился водой и так и не смог прокашляться; кто-то упал с велосипеда и наделся на оградку; кто-то прикурил от плиты и у него вспыхнули волосы. Маленький Андрей не понимал, за что бог сотворил с его мозгом такое. Взрослый Андрей подшивал все смерти, свидетелем которым он стал, в отдельную папку. А потом и вовсе завел коробку, куда складывал все, что хоть как-то относилось к октябрю семьдесят второго и этому делу. К двадцати восьми годам Андрей видел все возможные способы умереть. А теперь еще и вспомнил страшилку из детства, что стало дополнительной — если не лишней — деталью к его расследованию. Все погибшие, про которых он смог хоть что-то раскопать, были поселковскими, и это было еще одной зацепкой. Или заусеницей, которую было никак не откусить. Потому что Андрей несколько раз заглядывал в поселок уже во взрослом возрасте — якобы для репортажа. Там царила разруха, такая тяжелая и дышащая посмертным смрадом, что разговоры с мертвыми бы дали больший результат. Родственники девушки, напоровшейся грудью на нож, топили свое горе в алкоголе, и в их безжизненных серых лицах Андрей увидел лишь себя в будущем. Он не говорил им, что видел смерть их дочери. Расследование захлебнулось в зачатке. Андрей гладил Ра, примостившегося рядом с ним на диване, и думал о своей бесполезности.

***

Следующий день встретил его обострением бронхита и ломотой в теле, но отлежаться дома он не мог — нужно было сначала заскочить в редакцию и забрать у Беседина деньги, а потом ехать в типографию, налаживать связи после их заяв. Статья им, видите ли, провокационная. Злость и желание быть услышанным хоть в чем-то заставили Андрея подняться с дивана и покормить котенка. Сам он никогда не завтракал. Иногда и не обедал. А поужинать уже не было сил, потому что он падал как подкошенный смотреть свои кошмары. Сегодня кошмары преследовали его и наяву. Во-первых, послевкусие вчерашнего видения никуда не рассосалось, и Андрей чувствовал себя так, словно его вываляли в грязи. Во-вторых, шел дождь, от которого его кроссовки и джинсовка моментально промокли и суставы заныли еще сильнее, а ему предстояло многое сделать. В-третьих, личное дело Андрея оставалось частью его личности, и он это ненавидел. В-четвертых, сегодня в двери типографии его не пустили. Он пришел ко времени — к половине второго; в это время все здание обычно гудело как огромный макулатурный улей, и слова от властителей печати летели вовсе не печатные. Но, как напела Бесединская птичка, времена изменились, как и их взаимоотношения. Метранпаж Слава стоял возле черного выхода, в своем дорогущем драповом пальто, на которое в честь его дня рождения скидывались все сотрудники — он сам хвастался в мае. Готовь шубу летом, говорил он, клювом не клацай. Андрей тогда еще подумал, что ему самому на день рождения дарят ну максимум крем для бритья и носки. Куда уж практичнее. В руках у Славы была пачка свежих гранок, и Андрей, щелкнув зажигалкой, едва подавил порыв поднести пламя к уголку. Вместо этого предложил Славе сигарету, и тот не отказался. Андрей молча протянул ему конверт; Слава огляделся по сторонам и быстро сунул его в карман пальто. — Вы как, со следующего месяца в типографии «Колокола» печататься будете? — буднично спросил он. — Или они вас вообще только под колонку берут? У Андрея от негодования все внутри засвербило, как при изжоге. Это ж надо!.. Сплетни как слизни по капусте поползли. Ну нет, не бывать такому, внезапно определился он. Подыхать буду, а «ОКО» не сдам, как Москву Наполеону. Хоть Москву он и не любил. — Я не собираюсь ни с кем совокупляться, так Евстигнееву и передай, — сквозь зубы процедил Андрей. Слава пожал плечами. — Понял. Даже не сказал «а как же цензоры?», потому что: — Нахуй цензоров, — напомнил ему Андрей. Хотелось еще напомнить Славе, что зарабатывать на покере — та еще финансовая пирамида. Но Слава прочно укоренился на самой верхушке, и сместить оттуда его могла разве только ядерная боеголовка. Он и Андрея звал играть, но тому хватило ума отказаться. Денег едва хватало только на еду для Ра. Со Славой их держала в узде общая оппозиционная цель, хоть за такую дружбу и приходилось платить. Даже в мышеловках не было бесплатного сыра — сыра там не было и вовсе, потому что в стране господствовал дефицит. — Через три дня будет готово, — сказал Слава. Рукопись и верстку он получил на прошлой неделе: тогда-то «Колокол» и забился снова. Они пожали друг другу руки и разошлись: Слава — в тепло печатного цеха, Андрей — в пронизанную сквозняком и сигаретным дымом подворотню.

***

Андрей чувствовал, что места из детства зовут его обратно. Несмотря на прошлый неудачный опыт, он должен был вернуться, должен был сделать так, чтобы его дело сдвинулось с мертвой точки. Иных точек в его деле не было — люди мёрли, как мухи. Отвлечься он не мог: не помогала даже работа. Даже тот триумф, с которым общественность встретила его статью про конкуренцию двух ритуальных контор; скрупулезно проведенное расследование о коррупции, кумовстве и цепочке фирм-однодневок, вовлеченных в процесс отмывания денег. Шумиха быстро доросла то того, что двери «Последнего пути» опечатали судебные приставы, а «Память» фактически монополизировала рынок. Максим сказал, это было блестяще. Беседин посмотрел на Андрея поверх очков и спросил: — Как тебе это удалось вообще? Андрей поморщился, откладывая в сторону свежий номер «Колокола». Две опечатки и одна лишняя запятая — у них главред на работу приходит штаны протирать или как? Евстигнеев снова звонил вчера. Андрей положил трубку, едва заслышал его голос. Пускай со своими баранами разберется, прежде чем честных журналистов перекупать. — Удалось что? — спросил он. И качество печати у «Колокола» оставляет желать лучшего. И общий стиль беззубый. — Да все вообще, — Беседин обвел рукой редакцию. А вчера говорил, что «я бухгалтер, а не твой личный секретарь, если тебе так надо — подойди к телефону и сам пошли кого и куда надо». Ну, Андрей так и сделал. — Очень просто. У меня нет никакой личной жизни. Андрей с хрустом потянулся, потер глаза, сдвинув очки на лоб. Весь страх, сидевший в нем с детства аккумулировался в отчаяние, в бесконечную злость на самого себя за то, что он ничего не может сделать. Пропажа детей. Необъяснимые смерти по четким датам. Об этом не писали в газетах, это не обсуждалось нигде, кроме детдомовских коек. Андрей должен был вернуться, но возвращаться ему было некуда.

***

Слава больше не спрашивал, слилось «ОКО» с «Колоколом» или нет; он принял черновой вариант будущего номера и сказал, что цена со следующего месяца возрастет. И снова позвал Андрея играть в покер в пятницу. Андрей сказал: — Я не собираюсь проигрывать то, что можно пропить.

***

В пятницу Андрей изрядно поднабрался на междусобойчике в редакции. Это был «День Лехи»; он заявился под конец рабочего дня с двумя бутылками «Арарата» и приказал всем «обхуяриваться». К полуночи пришел Серафим с «догоном» из чего попроще, но было уже без разницы, что пить. Да и день рождения Беседина — тринадцатого — хоть и запоздало, но нужно было отметить. Леха, забрав «крышевальные» деньги, уехал самым первым, а Андрей с полным составом редколлегии и Серафимом в придачу остались «культурно посидеть» еще. Они пили и почти не закусывали, не считая единичных бутербродов из черного хлеба с «краковской»; с жаром обсуждали текущую политическую ситуацию, наговаривая на статью, а то и на две. Убеждали друг друга, что теперь-то точно прорвутся!.. Что они — мастера слова и профессионалы своего дела, и на рынке труда сто процентов не пропадут. Они старались держать лицо и поддерживать настроение, разгоряченное спиртовыми парáми, но Андрей ловил ощущение пляски на костях. Потому что это и было всей его жизнью — впихни что-то между ужасающими видениями, от которых у тебя будет плавиться мозг, вытекая через ноздри. Сейчас вот в этот промежуток впихнулась пьянка. На часах было около двух, когда Беседин сказал: — Давайте сворачиваться. Завтра был выходной, но Андрей все равно согласился — Ра был еще слишком маленьким, чтобы оставлять его на целую ночь одного. — Давайте. Максим, звони по такси, — он хлопнул Максима по плечу. У него была самая хорошая дикция, и диспетчер бы его точно понял. Тот кивнул и поплелся к телефону. За десять минут ожидания машины они успели допить все, что у них оставалось.

***

Андрей жил дальше всех, поэтому остался в салоне последним. — Вот тут высажу тебя? — водитель даже не столько спрашивал, сколько ставил Андрея перед фактом. До его дома оставалось метров триста. Очень хотелось заартачиться: платили авансом и за весь маршрут. — Бенз кончается. Андрей вздохнул. Доплачивать наглому бомбиле за «бенз», который бы магическом образом самостоятельно пополнился в баке, он не собирался. — Хрен с тобой. Дойду, — и вылез из машины. — Не хворай, — напоследок посоветовал он и с силой захлопнул дверь. В том, что его обматерили вдогонку, не было никаких сомнений. Водила и так всю дорогу ныл, что у него семья и бизнес, а пьяных парней по домам развозить, это так — чтобы берега не путать. Чертов альтруист, Андрея чуть не укачало от такого аттракциона невиданной щедрости, ведь «я ж обычно в три раза больше беру — а вы, вижу, ребята ровные». И почему-то был уверен, что за комплименты ему отсыпят еще на чай и водку. У Андрея разыгралась паранойя. Пока они ехали, он несколько раз выхватил взглядом черную «девятку» с очевидно блатными номерами, но никому ничего не сказал. Мало ли разборок в Петербурге?.. Совсем необязательно, что рабочая лошадка газовала по его душу. Он свернул между двумя панельками и невольно поежился — слева был дом Рыжего. Справа урчал мотор. Шаг — шуршание шин по асфальту, шаг — шуршание — шаг. Будто машина превратилась в четырехколесное чудовище, идущее след-во-след с Андреем. А потом дорогу ему преградила та самая черная «девятка», и из нее вылезли трое. Четвертый — водитель — оставался на своем месте на стрёме. Андрей оглянулся, едва не сворачивая себе шею, но бежать было некуда. Да и эти, облаченные по последнему щелчку глушителя бандитской моды, явно умели передвигаться на своих двоих с такой же скоростью, как и на машине. Андрея теснили, надвигаясь на него, и он вскоре оказался загнанным в тупик между стеной сложенного буквой «Г» дома и триптихом из братков. То ли зрение Андрея было виной, то ли они реально до ужаса походили друг на друга. А может быть, у него спьяну просто троилось в глазах. — Допрыгался? — довольно осведомился один из них. Вопрос был риторическим. Сначала Андрей не придумал, что ответить, а потом уже чисто физически не мог — от хорошо поставленного хука в челюсть в черепе все содрогнулось и зазвенело. Из носа моментально хлынула кровь; на ногах Андрей не удержался, и его схватили за ворот джинсовки и еще несколько раз ударили по лицу, а после повалили наземь. Дальше начали запинывать с методичным хладнокровием. Сначала он пытался защититься, закрыв руками голову и подтянув колени к груди, но результатов это не дало. Тяжелые лакированные ботинки прилетали по ребрам, по печени, под дых. Он думал: «Убивать меня точно не будут. Покалечить так, что я больше не встану — да. Но не убьют. Хотя хуй знает, что хуже». И сначала почему-то понадеялся, что таких побоев его организм не выдержит, и вот оно — все кончено. Потом подумал о том, что никто не объяснит Ра, почему хозяин его бросил, и чуть не заплакал. То ли от мыслей, то ли от боли. Он так и не преодолел дом Рыжего, что было сродни какому-то извращенному символизму. Сознание уже заволокло тошнотворной дымкой, когда Андрей понял, что их планы накрылись забетонированным тазом. Попытался приподняться на локте, но по руке пнули с таким ожесточением, что перед глазами взорвался фейерверк. В драку вклинился что-то четвертый, блеснуло лезвие ножа; Андрей вновь уронил голову на асфальт и закрыл глаза. Ему было уже все равно, на чьей стороне воюет новичок, а в животе, казалось, не осталось живого места. Он ослабевшими пальцами удерживал больную руку на груди, ожидая беспамятства. Даже сквозь сомкнутые веки он заметил отблески сине-красных огней; троица наперебой начала орать, что «пора давать по съебам», а Андрея начали дергать и тянуть вверх за руки. Он пытался сказать, что с правой что-то не так и она болит, но ничего не получалось. — Андрей! Бля, здóрово они тебя… Да очнись же ты, — слышал он смутно знакомый голос и, приоткрыв глаза, увидел смутно знакомое лицо. — Ну менты, валить надо! В голове тут же отразилось: «быстрее, быстрее!» из детства; Андрея трясли за плечи и хлопали по щекам, но он никак не мог прийти в себя. Ему мерещились облаченные в красное фигуры без лиц. В красное. В синее. Братки уехали, а они — с Федором! это был Федор! — остались крайними. — Старлей, ему бы в больничку, — донеслось до Андрея как сквозь слой ватного одеяла, обернутого вокруг головы. — Обойдется. Андрей был до странного согласен с ними обоими. Его таки подняли на ноги и начали запихивать в ментовской «бобик»; с трудом и в две пары рук кому-то это удалось. Сидящий рядом Федор продолжал возмущаться, сыпать юридическими терминами, на что ему с мерзкой монотонностью отвечали, что распитие спиртного на улице — это статья и бла-бла-бла. Не распивал? А мы и бутылочку с отпечаточками предоставим. А почему у него лицо разбито — так это мы не в курсе. А вас, гражданин, и вовсе за поножовщину задерживаем. — В отделение, — торжественно объявил старлей. И «бобик» тронулся.

***

Его здесь знали, это точно. Не такой популярности искал Андрей, когда писал свои первые статьи — да он, по правде говоря, вообще о популярности не грезил. Ему просто хотелось высказаться, быть правым хоть в чем-то. Потому что свое самое главное расследование в жизни он уже провалил. В душной и темной допросной их с Федором по очереди мурыжили несколько часов. Андрей то отключался, сидя за столом, то снова приходил в себя, не понимая, чего от него хотят. В голове было гулко и муторно, перед глазами полыхали черные пятна; они вытягивались, принимая почти человеческие формы, отсылая к детским воспоминаниям, старательно запертыми в сундуке памяти. Андрей бредил. Его заставляли что-то подписать, но у него слишком сильно болела рука и не слушалась, чтобы удержать ручку, даже если бы он захотел. Кровь из разбитого носа капала прямо на заявление, и Андрей, как ни силился, не смог прочитать, что там написано. Может быть, это была и вовсе пустая бумажка. И Андрея, и Федора просили позвонить «доверенным людям», а то «утро же субботнее, никто вас отсюда не выпустит», но ни один из них не взялся за диск телефона в кабинете. Так могли выйти на их друзей, соратников и близких. Андрей не сомневался, что его круг общения и так широко известен, но звонить не стал чисто из принципа. Решил, что не сдастся, даже если его снова будут бить. Больше его не били. Просто несколько раз похлопали резиновой дубинкой поясницу в области почек. В ознакомительных целях — видимо, не хотели возиться, если он от побоев откинется прямо в отделении. Спрашивали про «ОКО» и почему-то про «Колокол». Андрей сказал, что главреда «Колокола» здесь не видит и поэтому сказать про их газетенку ничего не может. Это было лучшим его ответом. Федор посмеялся где-то в глубокой тени. За несговорчивость их обоих отправили в «обезьянник» — до выяснения обстоятельств. Что собирались выяснять — понятно не было. За время допроса Андрею стало еще хуже, и Федору пришлось практически тащить его на себе. Болел правый бок. Болела рука, да и вообще все суставы, мышцы и сам скелет. Кроме них в тесном «загоне» с дверью-решеткой был только еще один парень; он лежал на узкой деревянной лавке и, кажется, дремал. Андрей с Федором с грехом пополам устроились напротив; Андрей привалился здоровым плечом к стене и закрыл глаза. Как им сказали — суббота, день произвола. Основания задержать нарисуем и оформим в рамочку, даже не надейтесь. С Андреем-то все понятно: он несколько раз зигзагом перебежал дорожку не тем и не туда; а Федор… если и вправду был из «этих» же, то его ненавидели уже с отдельным рвением. Андрей старался держать рот на замке, чтобы не было соблазна сболтнуть лишнего. Они и так знали все: адрес прописки, адрес редакции, даже адрес детдома, в котором он вырос. Знали, где и как его можно достать. Андрей пытался устроиться поудобнее, но тело ныло слишком сильно, чтобы дать ему расслабиться; мысли утягивали его в лес. В холодную, влажную темень, где он продирался сквозь ветки, следуя за кем-то, кто слишком хорошо знал дорогу, знал этот лес, знал, что происходит. Андрей не понял до сих пор. Он сквозь забытье слышал как Федор рядом ерзает, хрустит пальцами и пытается что-то кому-то доказать; парень с лавки напротив вел себя тихо, как Ленин в Мавзолее. Андрею хотелось спать, курить, и домой — к Ра. Он тоже бы поспорил и послал бы их сокамерника понадежнее, но силы покинули его уже окончательно, как утекает вода из ванной. Даже не через слив — через досадную трещину. Он состоял из трещин, из которых что-то сочилось: кровь, сукровица, гной. И что-то черное, но это из души, наверное. Он то засыпал, то вздрагивал и возвращался в реальность, в которой ничего не менялось. Только Федор притих, но, судя по злобному дыханию, не спал. Андрей со страхом осознал, что ему придется кому-то позвонить, каким-то образом передать ключи, чтобы Ра не оставался в одиночестве без еды и воды. Он прикидывал, сколько еще всего на него могут нарыть, и сознание снова стало уплывать под рокот тяжелых и слишком громких мыслей. Настолько громких, что первого оклика он не услышал. — …вич, Игнатьев! На выход! Федор легонько потряс его, но боль заставила его скорчиться. Андрей потер глаза; четкости окружению это не добавило. Все те же стены перестроечно-совкового цвета, все тот же парень на лавке. Он лежал, скрестив на груди руки. Прямо перед Андреем стоял Федор и явно пытался его поднять. Андрей спал от силы минут пятнадцать, за которые все ушибы на теле только сильнее налились болью. Он еще не разобрался, что именно ему отбили, но чувство было такое, что его вырвет от первого же движения. — Игнатьев! Федорович! Поживее можно? Или понравилось тут? — у решетки стоял средних лет дежурный, выглядящий откровенно дерьмово. — Да не могу я быстрее, имейте совесть, — пробормотал Андрей и прижал правый локоть к боку. — Печень болит. Их сокамерник как-то странно напрягся и даже сел, резко выпрямившись. Андрей, больше не обращая на него внимания, поднялся, и Федор увлек его в сторону звякнувшей замком решетки. — Вон там дальше по коридору сортир, умоешься, — с неприкрытой неприязнью сказал дежурный. — От Лехи Никонова тебе привет, — выплюнул он уже едва ли не в лицо Андрею. Он иногда забывал, что за ним тоже стоят кое-какие «человечки» и трогать его нежелательно. Вот и Леха — все заочно разрулил, пусть и с опозданием. На часах была половина седьмого утра. Андрея качало как юнгу на палубе, но когда Федор попытался подцепить его под руку, он вывернулся и пошел сам. Туалет был слишком узким для двоих мужчин, и Федор остался в дверном проеме, от чего в Андрее зародилась паника. «Может добить сзади», — подумал вдруг он. Башкой об раковину пару раз — и все. Федор сосредоточенно отражался в зеркале у Андрея за плечом, пока тот оттирал засохшую кровь со щеки и подбородка. Нос заложило намертво, на скуле красно-фиолетовым пятном назревал синяк, угол рта спекся под коростой. В целом, могло быть хуже. Он пытался не тревожить правую руку; в больницу ехать не хотелось. Надеялся, что пройдет само. Наверное, надо было радоваться, что это утро он встречает не в реанимации, а относительно на свободе. Джинсовка была вся в пятнах крови, но пытаться их застирать в грязном толчке ментовки одной рукой — только зря размазывать. Андрей смирился со своим побитым видом и побрел к выходу. Уже немного увереннее, хоть его все еще вело. Федор, вроде бы, не желал ему зла, но с тем, чтобы видеть в людях добро у Андрея были огромные проблемы. — Спасибо, — сказал он. Потому что так надо было. Федор окинул его ироническим взглядом и ответил: — Не за что. В буквальном смысле. Он снова оказался рядом, потому что следил, и Андрею от этого было неприятно и тревожно — он не понимал, для чего его хотят использовать. Разговор он поддерживать не горел желанием, но Федор не унимался. — Так я и знал, что Сара К. — это ты, — выдал он, стоило им только покинуть здание милиции. Личные вещи у них не забирали, а записи из протоколов, по-видимому, просто испарились. — Но взгляд на жизнь у тебя бабский, конечно. — Сексист, — отбрил его Андрей. — А сам поди жалеешь, что я не женщина. В редакцию иногда приходили письма от почитателей с их фантазиями о том, что они бы сделали с Сарой К. за ее хлесткий слог. Иногда это были описания извращенных насильственных сцен, а иногда — эротических. Сам Андрей вторую группу интересовал едва ли. А с первой повстречался вчера. Стали бы они так же бить женщину? Однозначно. Сделали бы и еще что похуже, что вообще-то могли сделать и с ним… Андрей похолодел. До него начало доходить, из какой передряги ему повезло выпутаться. За то время, что они провели в «обезьяннике», случилось настоящее чудо — на улице заметно потеплело, и Андрей даже в своей легкой одежде почти не ежился. Начинало светать. — Ты еще и от похмелья помираешь, наверное, — сказал Федор, гоняя по ладони мелочь. — Давай-ка по пивку и по домам. Андрей прикинул, что на метро до дома ему ехать примерно полчаса. А по пути на остановку миражом в пустыне зиял пивной ларек; он не то чтобы знал расположение всех пивнух в городе, он просто… интересовался. Потому и согласился, и даже не стал спорить, когда Федор вручил ему бутылку сидра вместо обещанной «Балтики». А потом увлек его на скамейку неподалеку от ларька; сказал, что им обоим нужно отдышаться. Андрей все пытался от него отделаться и не мог. Он даже друзей близко не подпускал, а ведь когда-то в его квартире тусовались совершенно незнакомые люди: курили на его балконе, спали в его кровати, отщипывали его по кусочку и питались его энергией. Все это в прошлом — забыться попойки так и не помогли, а лишь угробили здоровье. Он все так же видел смерти, даже когда был вусмерть пьян. А теперь думал: «надо бросать», но они сидели на лавке и тянули явно разбодяженный сидр, в котором от яблока был, наверное, только уксус. — У тебя голова не кружится? Не тошнит? — осведомился Федор. — Кружится. Тошнит, — честно ответил Андрей. Просто чтобы узнать, что тот будет делать дальше. Механически сделал еще один глоток сидра. Ну и погань. — Бля. Плохо, — Федор прищелкнул языком. — Сожительствуешь с кем? Неужели для него оставались еще какие-то белые пятна в биографии Андрея. — С котом, — сказал он. — Кот тебе скорую не вызовет, если вдруг что. — Сожительница тоже не вызовет. У меня телефона нет. А ведь нужно как-то Беседина предупредить, чтобы в понедельник его в редакции не особо ждали. Вот хотя бы с телефона-автомата позвонить и сказать: «Мне пизды дали, а так все нормально. Приду, если смогу разогнуться», — вот и все хваленое красноречие Сары К. Нет, навещать не надо. Дверь не открою, даже не надейтесь. Сколько проблем навалилось разом. Мимо, цокая каблуками по щербатому асфальту, прошла женщина в красном пальто; в руке она несла полиэтиленовый пакет с ванильными эклерами. Угостить коллег на работе, к юбилею, да мало ли, но этот запах кондитерской, это красное пальто, которое сидело на ней как балахон; и вот уже сердце стучит в ушах, и повсюду этот запах, и в груди становится так тесно, что не продохнуть. — Эй, ты чего? — Федор потянул его за больной локоть. Андрей отмер, очнулся от своего воспоминания и понял, что с силой прижимает ладонь к губам и носу. Как тогда… — Ничего. Андрей выбросил недопитый сидр в урну. Хватит. Пора завязывать. — Погодь, — Федор пальцами ощупывал сустав, скрипящий, как несмазанная петля. Маслом или мылом — на выбор. Андрей попытался вывернуться, но чужие пальцы держали крепко. Он ненавидел, когда его держали, задерживали, прижимали; все это пробуждало в нем совершенно хаотическую панику. — Сейчас… — проговорил Федор. А потом вдруг перехватил руку Андрея за бицепс — или что там у него вместо — и худое предплечье и резко дернул, чуть провернув. По глазам сыпануло ослепительно-белым песком, и от яркой боли у Андрея перехватило дыхание. Потом постепенно все начало проходить, и он смог пошевелить пальцами. Покрутил кистью, разминая. — Вывих был, — тоном остеопата поставил диагноз Федор. — Я вправил. Все, можешь дрочить спокойно. Андрей все еще был в шоке и не успел проконтролировать язык. — В честь тебя теперь точно придется разок. Федор вздохнул. — Если б я не знал, что у тебя сотряс — обязательно бы втащил за такие слова. — Не я ведь начал, — Андрей пожал плечами. — Самое время конч… Договорить ему не дали. Федор снова сгреб его за шкирку и оторвал от лавки; Андрей инстинктивно схватился за ребра, как бы показывая, что ему уже хватит, не бей. Но Федор и не собирался, он теперь вел его к ближайшему бомбиле. Он знал дом и подъезд Андрея, конечно же. Ладно. Это еще куда ни шло, но Федор собрался ехать вместе с ним. — Не надо, — попросил Андрей. — Надо, — безапелляционно заявил Федор. Водитель косился на них как-то недобро, и Андрей подумал, что лучше уж так. Одного его в таком виде никто не повезет. Федору по лицу прилететь не успело, и было как-то завидно. Хоть и заметно, что нос у него явно ломанный; а значит, он не понаслышке знал, каково это — когда тебя забивают ногами. Пусть едет, решил Андрей. Он сложил руки на коленях и молчал всю дорогу.

***

— Приве-е-е-ет, — проворковал Андрей, едва ввалившись в прихожую. Ра тревожился, ожидая возле двери — он ринулся наружу, в подъезд, и Андрей в последний момент успел его перехватить. Поднял на руки и прижал к груди, укачивая и почесывая бело-рыжее брюшко. — Ну прости-прости, что меня так долго не было… Дела. Совсем не важные, не то что ты… Пойдем, будем кушать, водички тебе налью… Соскучился? И я… Федор за спиной аж остолбенел. — Ниче ты наседка. Андрей даже на какое-то время забыл, что у него болит поясница, потому что нужно было срочно накормить котопитомца и вычистить у него лоток. Он сказал Федору пока подождать в комнате — чего подождать? — потому что тот никак не выталкивался обратно в подъезд. Хотелось побыть одному. Хотелось спокойно покурить в раскрытое окно; раньше он курил прямо в комнате, но с появлением Ра стал тщательнее следить за проветриванием. Когда дела гордого кошатника были переделаны, Андрея оглушило всей неловкостью момента. В квартире был полнейший бардак, возле дивана выстроилась батарея пустых бутылок. За несколько месяцев. Андрей надеялся, что так. — Мне в душ надо, — переминаясь с ноги на ногу, сказал он. — Иди, — ответил Федор. Сам он никуда уходить не собирался. — А ты? — Что я? В душ с тобой? — Блядь, нет! — Андрей закрыл лицо, будто хотел выцарапать себе глаза. — Уходишь? А Ра уже с любопытством обнюхивал гостя. На диване Андрей обычно спал, но сейчас Федор сидел прямо на простыне. А Ра бодал его руку, чтобы погладили. Ну его и погладили. Собака-ищейка, единственного друга уводит. — Послушай, — Федор говорил так, что Андрей действительно прислушался. Подсознательно он все еще боялся, что его сейчас снова будут избивать. — У меня один информатор уже преставился. Рыжий твой. Так что за тобой я немного присмотрю. По башке тебя приложили нихуево, а в травму ты ехать не хочешь. Слово «информатор» отдавало туалетным запашком подворотен и арок, в которых проводились явки. Эдакая ментовская бюрократия. «Информатор» — та же «крыса» и «стукач», только на облагороженном диалекте. Андрей решил не терять времени на напрасные пререкания и пошел в ванную. Там он долго рассматривал свои синяки, как будто готовился к детдомовской комиссии. На ребрах был синий подтек, под кожей проступили багровые точки. Вроде бы, не сломали. Андрей вообще ни разу ничего не ломал, несмотря на внешнюю хрупкость. Болел живот, бедро, шея. Меньше всего теперь беспокоил локоть, который Федор каким-то чудом вправил, но на нем вдобавок была еще и ссадина. От горячей воды в ушибы застреляло, и никакого расслабления сидение в ванне не принесло. Андрей буквально заставил себя вымыть голову и побриться, чтобы оттянуть время, потому что не хотел снова встречаться с Федором. Он ждал, что хлопнет дверь, но так и не услышал. Из чистых футболок на веревке висела только красная, которую Андрей практически не носил, потому что не любил этот цвет, но сегодня все было против него. Пришлось вырядиться как мишень для быка — они все равно дальтоники. Он потуже завязал растянутые треники на поясе и вышел из ванной как на эшафот. В квартире пахло едой. Федор явно расчехлил НЗ из хрущевского холодильника — тушенку и макароны, и теперь готовил классику по-флотски. Андрей не знал, как реагировать. Он зашел в комнату — проверить Ра — и заметил, что тот лежит на чистом белье у него на диване; Федор, посидев, перестелил постель, а нестираное белье сложил аккуратной стопочкой на подоконник. У Андрея заболело в груди. Он отрешенно потер солнечное сплетение и пошел на кухню. Федор тоже живет один, подумал он. Иначе, с чего бы ему здесь хозяйничать?.. Тоже ведь, наверное спать хочет, почему к себе не идет? Андрей зевнул. Прилично же он проторчал в ванной, раз еду уже по тарелкам раскладывают. Есть не хотелось. Андрей посмотрел на горку макарон и сглотнул. Федор выложил вторую порцию для себя и сел за стол. — Спасибо, — Андрей сел на табурет. Привалился спиной к прохладной стене. Ныло где-то под лопаткой, как от сердца. — Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь, — и Федор начал накручивать макароны на вилку. Андрей ненавидел эту фразу, даже сказанную в шуточном контексте. Когда ему было лет десять, воспитка решила, что он слишком худой для своего роста и решила его откормить. Дежурная повариха должна была следить, чтобы он не отлынивал от еды, и вот это «из столовой не выпущу, пока не доешь» он слышал постоянно. Приходилось как-то утрамбовывать все в себя, а потом по полдня мучиться от боли в кишках. Теперь он был уже взрослым самостоятельным мужчиной, это его квартира, в конце концов — Федор не имеет права ему приказывать. Андрей завис с вилкой в руке, понимая, что Федор не имел этого всего в виду. Он просто хотел позаботиться. — Я был жирным лет в пять, — сказал Андрей. Лет до пяти он вообще себя не помнил, как будто его не существовало. — Потом сильно заболел и похудел. Или наоборот. Макароны удались на славу, но он знал, что много не съест, потому что в такую рань он в принципе не ел. — Хуево, наверное, в детском доме болеть, — Федор посмотрел на него с сочувствием. — Даже не представляю. — Меня в областную больницу клали, потому что наша медичка умела только коленки йодом мазать и активированный уголь давать. А я кашлял так, что легкие наружу лезли. Почему-то он помнил только плохое. Может быть, потому что хорошего в его жизни и вовсе не происходило? Все было как-то смазано. Да, происходило что-то нормальное, а потом он видел сцену смерти, захлебывался кровью из носа, и эти чувства и эмоции были куда более осязаемыми. — А мне вот матушка чай с малиной приносила. В школу разрешала не ходить, — Федор произнес это с какой-то теплотой, которой от него Андрей еще не слышал. Но он помнил только плохое, поэтому решился спросить: — Когда у твоей матери день рождения? — Тринадцатого марта, — сказал Федор. — А что? — Да нет, — в Андрее все рухнуло, но он старался не подавать виду. — Ничего. — Знаем мы твое «ничего», блудный романтик. Колись давай. Еще не хватало, чтоб я вот так щас узнал, что ты для матушки моей сирень ломал. Дам постарше любишь? Андрей пропустил мимо ушей этот поток острот, чтобы сказать тихое: — Меня тоже похищали в детстве.

***

17 июля 1979 г.

— Давай, Андрюха, «масочкой»! Ртом-носом, ртом-носом, — командовал Рыжий, заводила у поселковских. Как в армии; раз-два, раз-два. Потому что если вдыхать клей из прижатого к лицу пакета только ртом, то это будет уже «лепесток», и растащит не так быстро. «Лепесток» — это лучше для бензина или ацетона. Вымочить в нем тряпку, завернуть в кулек из промасленных газет — и поехали. Только главное не забыться и сижкой не пыхнуть по тихой грусти. — Вдох глубокий, три-четыре! У Андрея голова начала кружиться от одних только дыхательных упражнений. На прилавках только-только появился «Момент», тут же снискав славу в определенных кругах под грифом «Секретно». Если бы не видения, Андрей к поселковским и вовсе бы не сунулся. Со «своими» еще два года чалить, а они уже смотрят косо. Но: у поселковских было то, что хоть как-то помогало забыться. Поэтому, в очередной раз проснувшись от кошмара — ему восемь и он плутает в лесу — Андрей понял: беду нужно встречать в невменяемом состоянии. Он не знал, когда это случится; утром, днем, вечером — да неважно. Факт оставался фактом: сегодня кто-то умрет. И сделать он ничего не сможет, только смотреть через замочную скважину. Как и в том, что они впятером под свои посиделки оприходовали катакомбы монастыря, разрушенного еще в войну. Про него рассказывали много страшилок, но они Андрея уже не пугали. Его больше не пугало ничего, кроме собственной головы. — О-о, норм тя торкнуло, — радостно оскалил зубы один из «шабильщиков», чьего погоняла Андрей не знал. — Ща будут мультики. Те, кто «Момент» уже пробовал, говорили, что приходы от него смешные и разноцветные, как будто посмотрел киножурнал «Фитиль» и шлифанул все это дело «Мурзилкой». Андрею было плевать на юмор, ему нужно было что-то, что вырубило бы его на сутки, потому что — а кто знает? — если он пропустит одно видение, то, может быть, за ним уйдут и остальные? Ведь когда он был маленьким, часто видел какие-то тени, а потом они ушли. Мозг начал склеиваться. Руки, держащие пластиковый пакет с налитым в него «Моментом», безвольно опустились на колени; Андрей сполз по шершавой стене, которая больше не поддерживала его спину. Он почувствовал, как пакет забрали. — Готов, — удовлетворенно сказал еще кто-то, и пакет зашуршал «масочкой» уже в руках следующего охотника за кайфом. Конечно, никаких «мультиков» не было — он бы даже не сказал, что его взяло, потому что то, что взялось за него еще с детства, уж точно не отпускало, смыкая когтистую лапу на кадыке. Он застонал и закрыл разгоряченное, раскрасневшееся лицо руками — обещанная эйфория с радужными глюками не наступала. Наступало неизбежное. Это был жаркий июльский вечер, и на пятом этаже хрущевки с видом на разомлевший от предгрозовой неги щедро озелененный дворик окна были раскрыты настежь. Женщина с мелкой химзавивкой беспечно мурлыкала что-то себе под нос, в полуприседе высунувшись за раму и намывая стекло тряпкой. Рядом с ней на подоконнике стояло ведро с серой водой. На ее оранжевом цветастом халатике распускались пятна от размокшей извести и годовой пыли; она не смотрела вниз, во двор, где на лавках сидели бабульки, а в песочницах возилась ребятня. Скрипели качели. И рама уставшего окна тоже скрипела. Раз-два, раз-два, повинуясь движениям женской руки. Андрей был там. Не телом, но его сознание витало по квартире, в которой царила разруха генеральной уборки. Он чувствовал запах порошка и польских духов «Быть может» — запомнил, потому что ими пользовалась воспитка и периодически хвасталась поварихе и учителям. А он ведь и не думал, что они на самом деле такие дорогие, и просто так их не достать… Андрей хотел сказать: «слезайте, оно того не стоит». Но он не мог, потому что вообще не должен был находиться здесь. Он уже знал. Хотел закрыть глаза, когда в раму, за ручку которой держалась женщина, вдруг ударила птица. Голубь, наверное — он не разглядел; он разглядел только взметнувшийся подол цветастого халатика, исчезнувший за карнизом. Из-за дворового шума и шелеста крон деревьев, с высоты пятого этажа Андрей не должен был услышать звук упавшего на асфальт тела, но все равно услышал. Даже находясь за десятки километров. Птица взмыла вверх, и Андрей содрогнулся всем своим бесплотным существом. В воздухе все еще вился шипровый шлейф «Быть может». Женщина лежала на спине, неестественно подогнув под себя одну ногу. Вокруг нее уже собиралась толпа, и Андрея начало вытягивать из видения, со жжением — как будто он пытается удержать выскальзывающую из ладони веревку — в груди, в легких, в животе. Нестерпимо воняло «Моментом». — ядь… — Кровищей тут все залил, скажут потом, что это мы его… Андрюха, — его потрясли за плечо. Он не отреагировал. — Андрей! — встряхнули сильнее. — Подъем! — заорали уже в ухо. Андрей поморщился и шмыгнул носом, провел под ним ладонью — шла кровь, как и всегда при видениях. От металлического привкуса во рту, в этот раз помноженного на химозную отдушку клея, хотелось собственноручно выпустить себе кишки, чтобы проветрились. Его ставки не сыграли. От видений невозможно было избавиться. А теперь еще и поселковские будут думать, что он припадочный, или что он передознулся, и их всех прижмут менты. И те, кто с ехидцей говорил, что Андрей должен прижечь себе руку сигаретой и окончательно войти в их клуб, теперь смотрели на него как на несговорчивого аптекаря. Он встал и, покачиваясь в такт стенам монастырских катакомб, пошел к провалу входа. Выхода. Его все равно не было, и каждая дверь уводила его все дальше от света и чистоты. Вместо мультиков между хоккейными таймами зарядила нудная реклама. Шайбу! Шайбу! И вот она летит тебе в лоб, через затылок вышибая мозги черно-красной лепешкой. Андрей ждал, что на него накинутся сзади. Или надеялся, что накинутся — но было это слишком по-крысиному. Нормальные пацаны так не делали. — Андрюх, — окликнули вдруг его. Он обернулся. — А? Обнесенные решеткой июльского вечера, поселковские сбились в кучу, испуганные и перемазанные клеем — может быть, их и вправду склеило. И Рыжий сказал, с нотками фальшивой твердости в голосе: — Не приходи-ка ты сюда больше.

***

— …вот я и подумал, что раз ты журналюга, то поможешь как-то раскрутить это дельце. — Федор, я просто хочу спать. Андрей так и не доел свои макароны, клятвенно пообещав, что в обед обязательно. Федор поначалу настаивал, но у Андрея от нервов и детских воспоминаний не на шутку разболелся желудок и от него отстали. Он не мог объяснить, откуда вдруг берется ощущение, что его заперли в тесном коробе как в гробу, ему не хватает воздуха, и у него потеют ладони, и к горлу комом подкатывает тошнота. Его раздражала красная футболка, но он хотел хоть немного себя переучить. Если бы из форточки потянуло запахами выпечки, у него бы точно случилась истерика. Федор каким-то образом умудрялся расковырять все детские раны. Психологически Андрей все еще находился там. «Что ты помнишь?» — спросил Федор. И Андрей ответил: «Практически ничего». Чтобы Федор думал, что он может быть потенциально полезным, но абсолютно бесполезен на данный момент. В этом был весь Андрей, как бы он себя охарактеризовал: неизвестность его изводила, а когда пришла пора разобраться — он сходил с ума от трусости. Стоило бы постыдиться и сожрать себя изнутри еще и за это, но: Он должен был вернуться туда. Физически. И до смерти этого боялся. Федор очень заинтересовался коробкой, в которую Андрей складывал материалы своего расследования. Он долго перебирал газетные вырезки, вчитывался в сделанные корявым почерком заметки. Все, кроме дневника — его Андрей выхватил сразу же, прикрывшись тем, что это очень личное. — А чего тогда рядом с криминальными хрониками лежит? — прищурился Федор. Андрей пожал плечами. — Просто. — Ну-ну, — Федор подкинул на ладони октябрятский значок. — А я свой проебал. Тоже «просто положил» сюда? — Слушай, — у Андрея заканчивалось терпение. — Если ты вот сейчас как-то намекаешь, что я могу или знать убийц, или и есть убийца — то иди нахуй, пожалуйста. Я просто журналист, у меня есть кое-какие связи и доступ к архивам. Да, не всегда официальный, но ты на себя-то, бля, посмотри, Штирлиц недопиленный, — выпалив свою тираду, он откинулся на спинку дивана и обессиленно замолчал. Спать хотелось жутко. Федор чинно восседал на стуле и признаков усталости особо не проявлял. — А я участковым был. По Василеостровскому району, — терпеливо сказал Федор. — Думал, что преступников ловить буду, чтоб как в кино. Ага, щас. Ну, как в кино, конечно было, — усмехнулся он. — Как во второсортной порнухе. Взятки, блат, бытовуха, в общем — выжили меня. Я сначала забухал, а потом частным детективом заделался. Кино все то же, но вроде как, сам себе начальник. Товарищей в органах у меня как не было, так и не завелось, — он пробежался глазами по вырезке с очередным несчастным случаем. — Заводятся только тараканы. И ты. У Андрея на коленях тихонько посапывал Ра, и он старался не говорить громко. Пусть хоть у кого-то будет счастливое детство. — В чем ты меня подозреваешь? — Уже ни в чем. — Вот спасибо, а раньше? Федор отставил коробку на пол и пристально посмотрел на Андрея. — Ну ты сам-то подумай своими стряхнутыми мозгами. Шляешься по кладбищам, навещая могилки исключительно этих вот, из вырезок. Даты с огромным разрывом. С братками шуры-муры, то изображаешь из себя еврейскую женщину… — Антисемит, — вставил Андрей. Федор его проигнорировал, продолжая: — …Сарочку. То пьешь как не в себя, и — по глазам вижу — слишком много знаешь. В поселок ездил. Жертвы ведь оттуда. Кроме тебя, мученик детдомовский. Крыть было нечем. Америку Федор ему не открыл — все и так лежало на поверхности, да и сам Андрей своим чутьем что-то да угадал. Федор не вел себя как гражданские. Выправку и тон никуда не денешь. Из «бывших», значит. Такое себе утешение. — Я часто в лес сбегал, — сказал Андрей. — Вот и добегался. Федор хмыкнул. — У меня фотки с мест происшествий есть, — он легонько пнул коробку ногой. — Тоже не совсем легальными методами достал, конечно. Ну да ладно, мне нужнее. Могу привезти, будем как филателисты своими раритетными находками хвастаться. — Привози. — Там не для слабонервных. — Я не слабонервный. — Ну смотри, — предупредил его Федор. — Там и расчлененка есть. — Чего я там не видел, — по-справедливости заметил Андрей. Федор его не понял, но это было даже хорошо.

***

Андрей отрубился на своем продавленном диване, стоило только запереть дверь за Федором. На все замки, надеясь, что он не вернется. Электрического звонка у него тоже не было — придется потрудиться, чтобы достучаться. Федор был из старательных. Кулаком чечетку отстукивал так, что дятлы бы обзавидовались. Андрей уткнулся лицом в подушку и застонал. К черту расследование, у него все болит. Может быть, Федор сдастся и уйдет? Ра недовольно заурчал под боком. В дверь продолжали долбить. На часах было десять минут шестого, и за окном уже начало темнеть. Снов не было, но Андрей все равно не выспался. Он сунул ноги в тапочки и похромал открывать. — Ну привет еще раз, — и Федор, оттеснив Андрея плечом, вошел в прихожую. Дома он переоделся в чистый свитер и джинсы; только кожанка осталась неизменной. Андрей рассматривал безбожно плывущий перед глазами орнамент на линолеуме. В голове что-то никак не могло встать на место. — Привет. — Ну что ж, Ватсон, приступим? «Ватсону» хотелось совершить заместительный прыжок в Райхенбах. Федор принес с собой три кожаных папки с тесемочными завязками. Настоящие досье на каждую жертву — все, что ему удалось нарыть. Там был и десяток листов, посвященных Андрею. Его фото в одиночестве, сделанные на «мыльницу» из-за угла; кадры с Бесединым, Максимом, Серафимом и даже с Лехой. Фото с кладбища, где его долговязая сутулая фигура призраком замирала возле надгробий. Имен было не прочитать, но Андрей по формам узнал Расчлененного, Выпавшую из Окна и Ручку в Глазу — у него была отделанная мрамором площадка возле могилы. Не последний человек, как-никак. Первый для Андрея. Там было и дело Рыжего, и вырезанные из газет лица поселковских детей. Поворот был настолько серьезным, что Андрей надел очки — они каким-то чудом в своем футляре благополучно пережили все ночные злоключения. — О похищениях никто не заявлял, — рассказывал Федор, отхлебывая чай. Андрею пришлось побыть гостеприимным, а еще он замерз и чайник ставил преимущественно для себя. И накинул фланелевую рубашку в клетку, чтобы Федор не видел мурашек на его коже. — Семьи неблагополучные. Трудные подростки и младше. Для таких на несколько дней сбежать — норма жизни. Но у меня есть точные доказательства по некоторым случаям, что потом эти дети погибли при о-очень странных обстоятельствах. Как Нюберг. А ты кушай-кушай, тут сейчас фарш будет. Фото с того — самого громкого дела — с нападением душевнобольной матери на сына были в двух вариантах: цветном и черно-белом. Андрей смотрел на них с неожиданным равнодушием, пережевывая макароны по-флотски. Настоящая чернуха. Его тяготило то, насколько он очерствел. — А как ты на Нюберга вышел? — спросил Андрей. Федор протянул ему следующее дело. Это был парень, которого прибило, мать его, роялем — как в черной комедии. Три года назад. На фото были только комично торчащие из-под него ноги в кедах. — Он на дискачах мелочевку аптечную толкал, его прижали. Раскололся, сдал серьезного дяденьку-варщика и отделался условкой. Я поспособствовал, с условием, что когда мне что-то нужно будет — он подсобит, — Федор удовлетворенно потер руки. — Ну и начал мне душу изливать как-то раз, мол-де, по малолетке на меня напали сзади, а потом всю ночь из памяти стерли. Инопланетяне, что ли? И вот что удивительно: умер он как раз в двадцатую годовщину своего похищения. Федор задумался. Андрей на автопилоте встал и принялся долго и тщательно мыть посуду. — Аутист, — окрестил его Федор. — Ну я тоже знал, на что шел. Он на тебя и указал, что типа «есть у меня такой знакомый — Андрюша — только он ебнутый какой-то, эпилептик, что ли». Знакомое описание? У тебя как, эпилепсии нет? — Н-нет, — сквозь шум воды выдавил Андрей. Все было ясно, как день. Шестого октября не вышло, и они перенесли все на следующий день, поэтому и видение сбилось… Он убрал тарелку на полку и ополоснул лицо холодной водой. Федор продолжал. — Ну я и решил тебя взять на карандаш. Год тебя пас; с виду — хлюпик слабохарактерный, а газеткой своей кому надо на нервы действуешь, за это уважение тебе. А я как раз начал подмечать статейки с несчастными случаями. Мне даты в душу запали, когда повторяться начали. Февраль, апрель, июль, октябрь. Только в октябре число — шестое. А Нюберг про седьмое говорил. Нестыковочка сраная, не находишь? — Нахожу. Федор следил за ним целый год. Был рядом почти постоянно, денно и нощно, а Андрей ничего не заметил. Он не мог больше прятаться за мытьем посуды и вернулся за стол. — Когда точно тебя похитили? — Федор навалился локтями на стол, вторгаясь на половину Андрея. — Шестого октября. Семьдесят второго. — А Нюберга — седьмого. Того же года. Почему дважды за год? — А у тебя есть доказательства, что похищение в год должно быть только одно? — с наездом спросил Андрей. Федор поскреб бороду. — Тоже верно. Но если допустить без погрешностей, что все погибшие в эти даты были похищены, то у меня два вопроса. Первый: что это за чертовщина?; и второй: почему ты, прости господи, все еще жив? — Потому что мы имеем дело с сектой, ворующей души детей. А смерти после ритуала — это… — Ясно. Я иду к соседям искать телефон и звоню в дурку. А ты пока подбери рубашечку с рукавами подлиннее, чтобы за спиной скрутить удобнее было. Андрей сгрыз уже два ногтя до мяса. Белые стены и пожизненное ширево — следующая остановка. Вот и скажи, что у него видения, которые случаются во время припадков, один из которых видел Нюберг. Андрей за всю жизнь так и не поделился ни с единой душой, и продолжал тащить этот груз на плечах. Как он только действительно не рехнулся? Или — уже все? Он не различает грани между реальностью и бреднями. А Федор все смотрел, и смотрел, и смотрел на него. Подсовывал ему подборку за подборкой — некоторых у Андрея не было. Но случаи он узнавал все равно, потому что сам все видел. Такое не забудешь. И даты все записаны. И схема есть, если соединить их линии расследования. — Нюберг говорил, что в сорок пятом в тех краях на кладбище за лесом пацана убили. Перерезали горло зимой. А весной была победа… Неужели все началось еще тогда? — спросил Федор Андрея, как будто тот был экспертом. Андрей посмотрел на свой искусанный кровоточащий мизинец. — Меня больше пугает то, — проговорил он. — Что это продолжается до сих пор.

***

В понедельник Андрей пришел в редакцию. Чуть не задохнулся, пока в ярости поднимался на второй этаж и искал нужный кабинет, ведь и редакция была чужой, и открывались они почему-то на час раньше. Его не останавливали; если человек с разбитой губой и кровоподтеком на скуле на полной скорости идет по коридору, ему лучше не мешать. Все воскресенье он отлеживался, надеясь, что голова перестанет кружиться, но сегодня почти часовая поездка в подземке показалась ему адом. Прищурившись, он нашел нужную табличку на двери и воодушевленно ее распахнул. — Прости, что без стука, — Андрей с неприкрытым удовольствием посмотрел на вихрь бумажных листков, сквозняком сорванных со стола. — Да тебе уже… настучали, — был ответ. Андрей подбоченился. — Любуешься? Мне свет включить? — Я и так все вижу. К сожалению. Андрей смотрел на главреда «Колокола», и ему казалось, что он смотрит на ухоженную и устроившуюся в жизни версию себя. С Евстигнеевым их объединяло отчество и неуловимое внешнее сходство; иногда Андрея так и подмывало спросить, а не было ли у того младшего брата, которого в детстве продали цыганам. А потом думал: да лучше уж в детдоме, чем с таким вот родственничком. Кабинет у Евстигнеева был чистенький, будто он сюда приходил не работать, а фотографироваться для модных журналов. Мажор. И паркет вместо линолеума, и даже окна блестели, точно их натерли газетами конкурентов. В полуподвале «ОКА» окон не было вообще, но Андрея это мало смущало. Чего хорошего в них увидишь в текущей-то обстановке?.. На столе стоял белый телефонный аппарат и новое приобретение — компьютерный монитор. Андрей заглянул из любопытства, но он был выключен. — Ты поговорить хотел, — Андрей обвел себя театральным жестом, мол «вот он я». Вчера еле как вручную застирал джинсовку, чтобы кровь не так бросалась в глаза. — Говори. Евстигнеев поднялся из-за стола и потянулся к пальто на вешалке. — Давай лучше в неформальной обстановке, — сказал он, накидывая на шею красный шарф. — А что, от роскоши воротит? Евстигнеев только закатил глаза и вышел из кабинета, будто и не дожидаясь Андрея; тот хотел было на все плюнуть и поехать восвояси, но уже на улице, возле серебристой «Ауди» с неблатными номерами его окликнули. — Садись. — Все там будем, спасибо, — съязвил Андрей, вспомнив незабываемую ночь в «обезьяннике». — С твоим-то подходом к работе — я и не сомневаюсь. Евстигнеев вырулил на проспект, не торопясь, будто у «Колокола» в запасе было все время мира. Для привыкшего носиться сломя голову Андрея это было сродни пытке: хотелось его подгонять, подгонять, как съехавшую при верстке колонку. Он думал, что его сейчас привезут в заведение, на которое у него не хватит денег, но машина остановилась возле заводской столовой. — Решил быть ближе к народу, — пробубнил Андрей. Евстигнеев вздохнул. — А я и забыл, какой ты собеседник, — и вылез из машины. Ранним утром в столовой было пусто; смена на заводе уже началась, и пятидневщики нагрянут сюда только ближе к обеду. За дальним столиком грустного вида студент ел из плоской тарелки что-то неопределимой консистенции; Андрей от души ему посочувствовал. — Что будешь? — спросил Евстигнеев. — Кофе, — не раздумывая сказал Андрей. — У них только растворимый. — Мне без разницы. Евстигнеев кивнул и пошел на раздачу. Стулья были пластиковые и скрипучие, но в целом тут было чистенько и даже уютно; на стенах шрифтом под трафарет были написаны лагерные девизы: «когда я ем — я глух и нем», «хлеб — всему голова», и соответствующие иллюстрации довольных голодных пионеров. Пол выложен рыжей щербатой плиткой, снующие за прилавком женщины в синих фартуках — достаточно дружелюбные. Андрей погрузился в интерьерные мелочи, чтобы отвлечься, а потом перед ним поставили дымящуюся кружку. Точно такая же стояла и перед Евстигнеевым. — Лучшее место для деловых переговоров, — то ли пошутил, то ли серьезно произнес он. — Всем на нас насрать, гарантирую. Андрей обхватил кружку обеими руками. — Переговоры мне устроили в подворотне в пятницу. Он пристально смотрел на столешницу, изучая каждую трещину, пока Евстигнеев сверлил взглядом кровоподтеки на его лице. Господи, сколько можно пялиться, надоело. Хоть из дома не выходи, пока полностью все не заживет. — Ты же не думаешь, что это по моей наводке? — настороженно спросил Евстигнеев. А то как же — пятно на репутации. — Я думать не могу. У меня сотрясение. — Так дома лежать надо тогда. Сход с темы для отвода глаз. Не знаешь, что добавить — прикройся заботой. Как в детдоме, когда на ворота вешали очередной замóк, чтобы не выпустить беглецов. Беглецам, в свою очередь, иногда удавалось сбежать вместе с замкóм, чтобы сдать его на металлолом в поселке. — «ОКО» я тебе не отдам, — Андрей оторвал взгляд от кофейно-молочной мути в кружке. — И точка. Евстигнеев после одного глотка отодвинул свою. — Да пойми ж ты, — начал он, перекинув шарф через плечо. — Это все фикция. Ваша якобы «независимость», откупы тем-этим, пятым-десятым. Они, — он указал пальцем вверх, — дают вам иллюзию существования и свободы слова, чтобы потом одним рывком перекрыть вам кислородный вентиль. Ты знаешь, скольких талантливых журналистов так перемололо? Вот и я знаю. Эта машина уже не первый год точит на тебя зубы, а ты воюешь не в ту сторону. Если бы там, — снова жест пальцем вверх, — не захотели, чтобы твоя статья про «Последний путь» вышла, она бы не вышла. Ты бы в один прекрасный момент не вышел из подъезда, а материалы бы пропали. — Лучше уж так, — упрямо стоял на своем Андрей. — Чем продаться за кабинетик и подачки от цензоров. — А чем мои подачки отличаются от твоих? — Евстигнеев тоже не собирался сдаваться. — Если мы объединим усилия, то у тебя будет все то же самое плюс свой кабинет, плюс больше защиты. То, что на тебя напали — считай, это был предупредительный в воздух. Тебя спасает только то, что они не хотят, чтобы ты переставал писать статьи. Они хотят, чтобы ты писал то, что выгодно им. А я предлагаю компромисс. — Ты ставишь мне ультиматум. — Я предлагаю тебе стать моим замом. — А я предлагаю тебе отъебаться от меня с такими предложениями, — материться перед портретами образцово-показательных жрущих глухонемых пионеров было неловко, но ситуация требовала крепкого словца. — «ОКО» будет существовать в первозданном виде столько, сколько получится. Пока я не сдохну. Десять лет, год, месяц — неважно. Все. Евстигнеев задел его за живое, но виду подавать было нельзя. Обо всем этом Андрей догадывался и сам; с ним в любой момент мог произойти один из «несчастных» случаев, к нему просто-напросто могли прийти домой, в конце концов. Но по какой-то причине угрозы ни к чему не приводили, и даже избили его, что называется, не критично. А будь он крепче мышцами и здоровьем, так и вовсе бы оклемался за пару часов. Все было относительно. Но Евстигнеев был абсолютно, стопроцентно прав. Еще немного, и жизни не дадут ни Андрею с редколлегией, ни их детищу. Будущее вырисовывалось нерадужным. Евстигнеев задумался слишком уж сильно; с его лица спала маска делового выражения, и он стал походить на простого человека. Не на перекупщика литературных рабов, а… на себя. — А помнишь, когда тебе было лет шесть, я тебя на велике учил кататься? — спросил вдруг он. — Помню, — Андрей кивнул. — У тебя была красная складная «Кама». А на следующий год ты, как ни в чем ни бывало на ней и проехал мимо, когда меня под забором щемили поселковские. У Андрея тогда отобрали несколько вкладышей от жвачек, одного пластмассового индейца и чехословацкую крону. После этого шмона он начал приставать к старшим в детдоме, чтобы научили его драться. Так и не вышло до сих пор. Серафим заставил таки его отработать несколько ударов, но в стрессовых ситуациях Андрей терялся и замирал как бревно, а почему — сам не мог понять. С Евстигнеевым как раньше они больше не общались: гордость Андрея была непропорционально большой для его возраста. Евстигнеев тоже не горел желанием угождать первоклашке. — А знаешь, как я жалел тогда? До сих пор жалею, что не остановился, — Евстигнеев сгорбился под осуждающими взглядами нарисованных пионеров. — Но мы уже не дети, и я больше не хочу молча смотреть, как тебя щемят. — Да нет, — Андрей вздохнул, — столько лет прошло, а ты все так же ссышь заступиться. Но конкретно за тот случай я уже не в обиде. Да и с его ли послужным списком людей, которых он не спас, обижаться? Вот уже два десятилетия он не может прервать цепочку загадочных смертей. Не ангел далеко. А если и ангел, то нелетающий — перьями давно набили игольчатые подушки для высокопоставленных грешников. Евстигнеев снова потянулся за кружкой. — Может и так, но я много что осмыслил после одного случая, — он сделал мелкий глоток и поморщился. — Когда мне было одиннадцать, со мной что-то необъяснимое произошло. В семьдесят третьем, зимой. Там, в поселке… В общем, у меня из жизни куда-то пропало почти восемь часов. У Андрея почва ушла из-под ног. Этого он никак не мог ожидать. Поселковским он Евстигнеева никогда не считал — у его семьи там была дача, куда они наведывались раз в несколько недель. На приличной машине — так говорили детдомовские старшаки — в одежде, какую на рынке не найдешь. Ленинградский средний класс, что для нифига не имущих детей приравнивалось к династии Рокфеллеров. Да и дом был не чета другим — отделка под орех, забором добротным обнесен. И огород урожайный — соседи завидовали. Ну и сынок тоже не будущий ПТУ-шник, Ванька-не-дурак-Евстигнеев. Держался особнячком, в разборках с детдомовскими не участвовал; так с самого детства он то пропадал, то снова всплывал в поле зрения Андрея. Отучился на режиссерском, сначала делал фото для журналов, а потом начал собственное дело с места в карьер — Андрей тогда еще доедал песок в институтской песочнице. Его «ОКО» появилось двумя годами позже. И до сих пор у него осталось чувство, что он не состоялся как главред и журналист; что он подбирает крохи со стола кого-то опытного, уверенного, знающего себе цену. Знающего цену, за которую Андрей продастся с потрохами. — Никому не рассказывал, а тебе вот… захотелось, — Евстигнеев мялся, как двоечник, пытающийся придумать убедительную отмазку. — Мы же с собой собаку привозили, помнишь? Лайку, — он улыбнулся краешком рта. Андрей кивнул. Лайку он помнил. Ласковая была, только дворняг боялась. — Ну и вот, она как с цепи сорвалась — со двора убежала в лес, я за ней, а потом… — он вдруг затормозил, прямо как его «Кама». Педали иногда прокручивались, и можно было улететь через руль. — Я очнулся, когда отец доставал меня из сугроба, уже снегом припорошило. Тошнит, замерз жутко — но не до обморожения, значит, не так уж долго я именно провалялся там. Говорит, что Лайка вернулась через час, а я нет. Они с ног сбились, не знали где искать, а потом вдруг… будто случайно нашли под утро. А я не помню ничего. Вообще ничего. Мне потом даже после пьянок так память не отшибало. Закончив рассказ, он выдохнул, будто снял груз со своих плеч и переложил его на плечи Андрея — удвоил, утроил. — Вы поэтому не приезжали больше? — спросил Андрей. Евстигнеев кивнул. — Дачу продали в тот же год к лету. Место там… нехорошее, — он явно недоволен был подобранным словом, но деваться было некуда. — Я не суеверный человек. А страшилки ты и сам слышал — про похищения, про зомбаков, что детям мозги промывают. Эксперименты военных. Вот это вот все. Андрей пил свой кофе, не обращая внимания на вкус. — Кошмары до сих пор снятся, поди, — на пробу забросил удочку он. Евстигнеев покачал головой. — Да нет. К счастью. Родители разобрались, что ничего… страшного со мной не сделали и больше мы этой темы старались не касаться. Потом я и вовсе забыл. А раз уж мы с тобой начали про детство говорить… — он снова замолчал, будто тоже застрял в том возрасте, когда самым важным казалось вовремя сбежать искупаться на речку, когда взрослая жизнь казалась мечтой, а проблемы исчезали с восходом солнца. Семьдесят третий. В грядущем феврале будет как раз двадцать лет — Евстигнеева похитили в тот день, когда Андрей словил свое первое видение. Тик-так, как механизм в бомбе. Он посмотрел на часы. — Мне идти надо, — Андрей отставил пустую кружку. Под ней на столешнице отпечатался влажный кружок, как крышка колодца. — Спасибо за доверие, наверное. Даже и не знаю, что еще сказать, — он зацепился взглядом за красный Евстигнеевский шарф. — Береги себя, что ли. Они так ничего и не решили, но Андрей решил все для себя. Он был уже на пути к двери, когда Евстигнеев сказал: — И ты. Он не знал, что ему осталось жить четыре месяца.

***

У Андрея не было ни единого контакта Федора, и ему отчаянно хотелось убиться о стену. Такое нарыть!.. Настоящая, живая жертва похищения, которую еще можно спасти! Он не желал Евстигнееву зла, не мнил себя вершителем судеб — ходили слухи, что тот и вовсе собирается перебраться в Сербию, передав дела некоему доверенному лицу. И выглядело все так, будто этим лицом в обозримом будущем и мог бы стать Андрей, согласись он на кресло зама и сокращение материала «ОКА», но карьерный рост ценой собственных принципов интересовал его меньше всего. На данный момент его интересовал исключительно Федор, как бы двусмысленно это ни звучало. Оставалось только ждать, когда тот выйдет на него сам; а он выйдет — он знает даже домашний адрес. Андрей сгорал от нетерпения и распирающей его изнутри энергии — вот она, зацепка. Всю жизнь их с Евстигнеевым что-то связывало, то и дело их пути пересекались, а теперь еще и похищение. Андрей вошел в редакцию — уже свою, родимую — с опозданием на два с половиной часа. И, несмотря на то, что они были знакомы уже больше семи лет, произвел на Максима и Беседина неизгладимое первое впечатление. Он видел свое отражение утром в зеркале, да. Бледный, как моль, и синяки стали только ярче. Уже протестировал новый имидж на Евстигнееве, но в целом — после кофе голова больше почти не кружилась. Болели ушибленные ребра и синяк на животе, но было уже терпимо. Осталось только перестать раскусывать разбитую губу, чтобы поджила. — Не, ну, — Беседин положил телефонную трубку, хотя только что набирал на диске номер. — было ожидаемо. Максим отвлекся от набирания текста на машинке. — А ты говорил — в запой ушел, — сказал он Беседину. — А у человека вон — уважительная причина. Кости целы? — это уже Андрею. Тот заливал в стакане заварку кипятком; в подвале было сыро и прохладно. — Помирать пока не собираемся, — ответил он. Беседин поднял свой подстаканник в призывном жесте. — Звучит как тост. Андрей так не ко времени начал храбриться, потому что чувствовал — страх не приеминет запустить клешни ему в грудь; нужно морально готовиться, хоть ему и не хватило даже двадцати лет. — А я сейчас у Евстигнеева был, — решил не скрывать Андрей. Беседин навострил уши. — И как? — Ну, конструктивного диалога у нас не вышло. — Результат налицо, — съязвил Максим, явно намекая на синяки. Скула все еще ныла. Андрей с силой потер ее ладонью, чтобы убедиться. — Ты бы… не лез, куда не надо, — негромко сказал Беседин. — Прибьют тебя. Все, что копилось в Андрее долгие месяцы, начало прорываться наружу. Выплескиваться на тех, кто был ему по-настоящему дорог; кто выручал и переживал за него, а значит был наиболее уязвим. — А вы че, все решили уже, да? — он окинул взглядом офис, ища перемены. Их пока не было, они были куда глубже — в сердцах. — Кто последний выходит, тот гасит свет? Максим в литотдел, ты банкиром будешь, а я, видимо, как Стругацкие, буду свои рукописи хранить у Серафима под кроватью. В верстке следующего номера никто участвовать не будет? Ответом на его вопрос стало молчание и то, что пробормотал Максим: — Так-то еще пожить хочется. — Живи, — Андрей присел на край стола, держа подстаканник между колен. — Тебе-то кто не дает? Че вы себя ведете так, будто я вас тут запер и держу? Холод в редакции был просто собачий; такой, что отсыревшая известка падала с потолка едва ли не в чай. Одному сидеть будет еще холоднее; ну, если Беседин с Максимом действительно разбегутся, то черновики клепать можно будет и дома. Там было хоть чуточку потеплее. Там был Ра. Он-то точно не предаст, если всякие Федоры не будут наведываться специально, чтобы почесать его за ушком. — Давайте работать, — сказал Беседин, видя, что Андрей начал распаляться уже всерьез. — Всем хуево, я понимаю. Если говорить только за себя, то я из-за всякой херни сбегать не собираюсь. Но тебя мне жалко чисто по-человечески. Андрей снова расковыривал разбитую губу языком. В конце концов почувствовал металлический привкус. Его успокаивали, как ребенка, чтобы потом все равно провернуть свои взрослые дела у него за спиной. — Не надо меня жалеть, — он пересел на стул. Тот был таким же холодным и отсыревшим, как и все вокруг. — А кто еще, раз ты сам не можешь? — Максим протянул ему свои наброски для нового номера. Мысли по поводу литературных новинок, краткая выжимка шумихи вокруг приостановки деятельности «Последнего пути» — неплохо, неплохо. Андрей достал из нагрудного кармана чехол с очками и надел их, чтобы по-скорому вычитать. Сделал несколько правок ручкой прямо поверх записей Максима и вернул ему обратно. — Урыл. Максим улыбнулся, но быстро скроил серьезную гримасу. — Все выходные старался. Андрей уважительно кивнул в его сторону и принялся разбирать по косточкам газеты конкурентов. В такие моменты ему казалось, что он может контролировать в своей жизни хоть что-то.

***

Из редакции он выбрался поздно. Самым последним — погасив свет — хоть и предлагали проводить. Андрей стоически отказался. Ну не будут же его дважды за неделю бить по печени в подворотнях?.. Поэтому, когда его схватили за рукав джинсовки и потянули куда-то за угол, он начал смеяться, как помешанный. Это даже ошарашило держащего его парня, но он не подал виду. — Слышь! Андрей же, да? Поговорить надо. Сюда, быстрее, быстрее! Звук его голоса щелчком передвинул переключатель в голове. Они знакомы. И о-очень давно. — О, так, — в потемках и без очков Андрей вглядывался в смутные черты — это был их с Федором уже-не-молчаливый сокамерник из «обезьянника», но все началось гораздо раньше. На его запястье блеснули неубиваемые «Командирские» часы. — Это был ты. 3.

6 октября 1972 г.

Еще лет в пять Андрей был пухлым жизнерадостным карапузом, а потом с ним начало происходить что-то странное. Сначала появились тени. Одна, две, три, слишком нелогичные для дня и слишком темные для ночи, они стелились по полу плотными жгутами, как девчачьи скакалки; вились по стенам, сплетаясь в узоры на шершавой штукатурке. То растягивались до самого потолка, то сплющенными жабами сидели по углам. Моргали пустотами глаз — сквозь них просвечивали шкафы и стулья, занавески и невкусный суп со звездочками в тарелке. Смотрели, следили неусыпно, неустанно; так, что Андрей не мог спокойно спать и есть, чем жутко раздражал взрослых. Его в числе таких же страдальцев-потеряшек только-только перевезли из дошкольного детского дома в школьный — уже для детей постарше. Пугали дедовщиной и варварскими методами воспитания, и на здоровье Андрея сказывалось еще и это. От постоянных нервов у него начались рези в желудке и часто болела голова. Никто не мог понять, в чем дело. Его безрезультатно водили по врачам под беспрестанный бубнеж воспитки, что «все он выдумывает», но Андрей не выдумывал. В виске и правда стучало, живот и правда постоянно был закручен в узел. Всему виной были те самые тени, но взрослым говорить о них было нельзя. Он прозвал их чернецами. Потому что свой страх нужно было как-то назвать; потому что чернецы, по правде, не были тенями. Они были самостоятельными сущностями, и Андрей не мог понять, чего они от него хотели. Он пытался с ними разговаривать, когда оставался один — а попробуй остаться один в общей комнате на десять пацанов — но они никогда не отвечали. Просто были рядом, постоянно, как ресница в уголке века — хоть до красноты расчеши, а не достать. Он изо всех сил старался не обращать на чернецов внимания, но все их внимание было обращено на него. Иногда они походили на плотную черную гуашь, размазанную по альбомному листу реальности, иногда — на мазки акварели. То вязкие, как гуталин, то похожие на дым от костра. В детдоме Андрея называли странным. Дразнили, что мать отказалась от него именно из-за этого, хоть и сами были такими же брошенными. Андрей вздыхал и со скрипом учился давать сдачи. Но со временем даже отъявленные задиры стали относиться к нему как к одному из чернецов: есть и ладно, нет так нет. Раньше могли язвительно пройтись еще и по весу, но к восьми годам Андрей стал худым как щепка — всему виной была перенесенная по зиме пневмония и месяц в больнице. Весь этот месяц чернецы не отходили от него ни на шаг, и ему снилось, как они лезут к нему в глотку, заполняют собой больные легкие и душат, душат, душат его изнутри. Он пытался кричать, метался и безудержно кашлял, захлебываясь мокрóтой; потом прибегали доктора и ставили ему уколы. Андрей ненавидел уколы. Андрей ненавидел чернецов, а чернецы ненавидели его, но разойтись по разным сторонам они почему-то не могли. Октябрь липнул к коже нудной моросью, но в свободный после занятий час Андрей не хотел оставаться в серо-коричневых детдомовских стенах и, преодолев преграду из гнутых железных прутьев забора, отправился в лес — «подышать», как он это сам называл. За ним, конечно же, отправились чернецы, но он, как мог, притворялся, что не видит их силуэты за деревьями. Настроение у него с утра было неважное. За завтраком он случайно разбил пустую уже тарелку и выслушал поток ругательств сначала от поварихи, а потом и от воспитки. Им не было дела до того, что Андрей испугался внезапно выросшего перед ним чернеца на две головы выше него — определенной формы у них не было, но чаще всего они являлись ему в образе вертикальных столбиков или натянутых веревок, о которые можно было споткнуться. Андрей так и не мог понять, были чернецы осязаемыми или он просто был неуклюжим. В лес, вообще-то, ходить было нельзя. Андрею особенно — ему, когда на него обращали внимание, и дышать было нельзя, но сегодня он был в крайней немилости и решил, что отсутствия его никто не заметит. Воспитка со своими любимчиками, наверное, засела в общей комнате смотреть всякую ересь по пузатому «Рубину». Андрею телевизор смотреть не разрешали, ссылаясь на то, что он потом перебудит всех своими кошмарами. Несправедливо. За восемь лет в жизни Андрея вообще было очень мало справедливости, и он надеялся, что станет проще, когда он вырастет. У него будет свой дом, свой телевизор, свои книги… Из детдомовской библиотеки запрещалось их брать с собой в спальню — помнешь или запачкаешь; да и свет выключали уже в девять. Андрей вышел за периметр в половину пятого; собирался быстро пройти до оврага и тут же обратно, потому что незнакомая часть леса его пугала. Была она какой-то… слишком темной, что ли. Да еще и истории эти. Старшие пацаны говорили, что из поселка дети пропадают — на ночь буквально — а потом возвращаются обратно, как будто их подменили. Слишком тихие и правильные, ну прямо как Андрюха! Андрюх, тебя не похищали, часом? И начинали ржать. А ведь Андрей ни тихим, ни тем более правильным не был никогда: он бунтовал против чтения скучных детских книжек и принципиально их не открывал, потому что ему хотелось читать про космос и древний Египет. Бунтовал против скучных предложений в прописях, потому что ему хотелось придумывать свое. Ну и что, что почерк кривой и знаков препинания нет? Разве это влияет на смысл? С запятыми у Андрея была взаимная вражда. Была ли у него вражда с чернецами? Он затруднялся ответить. Физически они его не трогали, но донимали одним своим присутствием. Вот и сейчас один юркнул в кусты, будто играя с Андреем в догонялки. Небо хмурилось, и вмиг будто потемнело еще больше. Как будто это чернецы растянулись до невероятных размеров, накинув на лес непроницаемую пленку. Задерживаться тут он не собирался — дождь все так же накрапывал, а его легкая не по-осеннему куртка не была такой уж непромокаемой, и за шиворот уже успела протечь влага. Не хватало еще простыть… Тогда точно опять вызовут врача, который будет тыкать в него иголками. Нет уж, такого «счастья» Андрею было не надо. У него и так проблем выше крыши, что даже тут, в лесу, казалось, что он не один — и это не считая чернецов. Было тут как будто что-то еще. Чужое. За спиной хрустнула ветка. Крак. Как надкушенный сухарь. Андрей остановился, но звуки не прекратились — шаги, это были чьи-то осторожные шаги. Он задержал дыхание и прислушался: точно, эхо доносило их с разных сторон. Кто-то подкрадывался, но звук опережал; чернецы же всегда ходили бесшумно — они просто появлялись, плыли над полом и не выпускали Андрея из виду. Нужно было возвращаться; часов у Андрея не было, но он не думал, что пробыл в лесу больше часа — просто потемнело слишком резко. Зима ведь скоро, а там и день рождения, но сначала… Нужно было выйти на тропинку, по которой он пришел сюда. Этот путь Андрей знал, и ни разу еще с него не сбивался, как бы ни ворчала воспитка: «вот заблудишься, ищи тебя потом!» А он думал, что его и искать-то не станут. Детей вон из поселка не искали — они приходили сами. Воспитка такие разговоры пресекала строгим воплем: «хватит этой чуши!» Но она все равно чего-то боялась. Андрей боялся всего. Пахло хвоей и влажной землей. Подошвы ботинок утопали во мхе — пацаны говорили, что сразу за оврагом находится болото, а потом — заброшенное кладбище. Андрей, как ни всматривался между мачт стволов, кресты и надгробия увидеть так и не смог. «А потом дети оттуда возвращаются как зомбаки, — не унимался сосед с левой койки. — Мозги жрут!» Сосед с койки напротив был настроен более скептично: «Да бред это. Андрюх, что думаешь?» Андрей на это просто молча пожимал плечами. Раз чернецы существуют, почему бы и зомбакам не существовать?.. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то сожрал его мозги. Овраг сегодня выглядел крайне недружелюбно — такой уж был день. Случается ведь, что ни сделай, куда ни глянь, а все какое-то блеклое и унылое. На сердце у Андрея было тяжело и неспокойно, а шаги становились только громче. Ближе, ближе, слишком уж азартно — голодные зомбаки так не ходили. Андрей представлял, что они медленные, как улитки, и шаркают ногами, и сбежать от них сможет даже он со своей слабой дыхалкой. Между молодыми елями промелькнуло что-то красное. Яркое, как пионерский галстук. А потом еще раз. И еще дважды — Андрей успел насчитать четыре фигуры в длинных красных одеяниях, прежде чем сорваться с места и во всю прыть припустить по тропинке. В ушах засвистел ветер, но даже через этот свист он услышал брошенное ему вслед: — Лови!.. Андрей петлял между елями, цеплялся рукавами куртки за крючья кустов, перепрыгивал через выступающие из земли корни; наивно надеялся, что сможет сбить преследователей со следа. Но в нем заканчивался завод, как в игрушечном паровозике, который и без того ехал прямиком в стену. Андрея схватили за шкирку так резко и сильно, что ворот куртки впился в шею; он безуспешно царапал скользкую ткань ногтями, но от быстрого бега и нехватки воздуха темнело в глазах. — Быстрее! Держу! Это была женщина. От нее пахло конфетами и сдобой — почему-то вспомнилась сказка про пряничный домик. Андрей вырывался, и она на секунду выпустила его из хватки — он рванул вперед, но на груди тут же сомкнулось кольцо рук, обрамленных красной тканью. — Быстрее! Из лесу бежали еще трое в красном. Вместо лиц у них были черные провалы и Андрей крепко зажмурился, чтобы чернота не смотрела на него. Он был так напуган, что перестал замечать даже чернецов — они прятались где-то под кустами и в овраге. Андрей слепо лягался и изворачивался, а потом его схватили за волосы и потянули голову назад. К носу и рту крепко прижали пропитанный чем-то сладковатым платок, но он пах не так, как та женщина-кондитерская… Пряничный домик был мышеловкой на курьих ножках. Андрею показалось, что один из чернецов разверзнул свою бездонную пасть и проглотил его целиком. Прежде чем в его голове лопнула единственная лампочка, он успел услышать только: — Все.

***

— Просыпается, что ли? — А не рановато?.. Должно было хватить. — Да я тебе говорю — точно. Черт бы его… Говорила женщина, потом мужчина, потом снова женщина. Андрей непроизвольно дернул ногой, будто начал проваливаться в пропасть — как иногда бывает во сне — и почему-то пришел в себя. В его голове действительно взорвалась лампочка и теперь осколками царапала мозг, иначе с чего бы ей так сильно болеть?.. Андрей моргнул, но все расплывалось. Он видел только какие-то детали: свечи по углам комнаты, и в их дрожащем свете над ним склонились четыре провала, окаймленных красными капюшонами. Андрей хотел закричать и не смог. А потом понял, что это были не провалы — это были маски. Черные и сетчатые, как у фехтовальщиков — Андрей как-то видел такие по телевизору, пока его не прогнали из комнаты — с золотым ободом по краю, что отблескивал во всполохах пламени. Казалось, что у них нет лиц, или что каждое лицо — это гигантский зрачок. Их балахоны были подпоясаны золотыми же шнурами с кисточками на концах. — Неси еще, — приказала женщина. — Времени мало. Мужчина возразил: — Хватит с него. И так кости одни — сейчас опять вырубится. Другой мужчина добавил: — Что-то с этим столько возни. Третий мужчина промолчал. Андрей закрыл глаза, чтобы не видеть чернецов, которые снова были тут как тут — стояли возле стен, как часовые на посту. В носу жгло, и его то и дело заворачивало в вихрь, от чего начинало тошнить. Он сглотнул, но слюны почти не было. Женщина сказала: — Так нельзя. Так оно не явится. Мальчик должен быть без сознания… Я принесу из машины еще… Она не договорила: ее шаги исчезли в дверном проеме. Мужчины последовали за ней; «как шестерки» — сказали бы пацаны в детдоме. Оставшись наедине с чернецами, Андрей прислушивался к тому, что происходит снаружи. Сколько он спал? Почему ему так плохо? Так сильно у него в висках не ломило никогда. Он лежал, кажется, на каком-то деревянном столе, который неприятно холодил поясницу. Куртка задралась вместе с футболкой под ней, и на коже выступили мурашки. Андрея трясло от холода и страха, и он никак не мог проснуться окончательно. Нужно было встать, но тело не слушалось; он чувствовал себя ватной елочной игрушкой, которая сорвалась с нитки и упала на пол. Сознание снова начало куда-то уплывать, а потом его с силой хлопнули по плечу. — Вставай! Бегом, пока они не видят. Голос срывался за грань паники, хоть он и пытался говорить ниже, как взрослые. Андрей открыл глаза настолько резко, что даже чернецы испугались; вместо них перед ним стоял мальчик примерно его возраста. Темные волосы, губы сжаты суровой нитью. Куртка теплее и надежнее, чем у Андрея, за спиной рюкзак. — Ты настоящий? — тупо спросил Андрей. — Нет, блин, искусственный, — раздраженно отозвался мальчик. — Вставай давай! Или хочешь, чтоб они из тебя душу вынули? Андрей вяло помотал головой. Как это — вынуть душу? Воспитка вот иногда говорила: «ты мне всю душу вымотал!», но ведь это было не взаправду. Неужели ее и правда можно как-то достать из человека?.. А его упрямо тянули за шиворот, пока ему не удалось сесть. Голова сразу же заболела сильнее, и Андрей выдохнул сквозь сжатые зубы, растирая ладонью лоб. — Ударили тебя? — мальчишка вдруг посерьезнел. — Нет, — прошептал Андрей. Голос все никак не возвращался. — Платок какой-то под нос сунули… А потом я не помню. — Понятно. Андрей с трудом слез со стола, и его волоком потащили к двери. — А… — Ушли, — успокоил его мальчик. И тут же напугал еще сильнее: — Только не ори. Орать у Андрея сейчас не получилось бы при всем желании — сил совсем не было. А пацан его не зря предупредил: когда Андрей увидел залитые лунным светом горбы могильной насыпи, он чуть было не нырнул обратно в непонятное помещение, расставив приоритеты, что люди в красном были хотя бы, действительно, людьми. — Господи боже, — вырвалось у него. Его проводник сказал только: — Да если б. И повел Андрея прочь от небольшого бревенчатого строения; обернувшись несколько раз, Андрей убедился, что это был, хотя бы, не склеп. Сторожка, скорее всего. Только вот сторожа нигде поблизости не было. Пацаны в детдоме говорили, что он и сам уже стал зомбаком, и… — А ты чего тут делаешь? — спросил Андрей своего Проводника. С ними шли еще и чернецы, но как-то робко, будто притихли — если немые бесплотные твари вообще могли притихнуть. Через Проводника, вроде, кресты не просвечивали. На зомбака он тоже не походил. — Решил мамке на день рождения подарок сделать, — сказал он. Шел он чуть впереди, и Андрей вопросительно смотрел ему в затылок. — Порадовать ее своим отсутствием. Андрей пробормотал: — Нельзя так про маму. На что ему ответили дерзким: — Про мою можно. Андрей пожал плечами, но остался при своем несогласии. У него вот вообще мамы не было — а он был бы и рад, если б была хоть какая-то. Ему очень хотелось верить, что просто так получилось, и когда-нибудь она заберет его домой. Может быть, у него даже будет брат или сестра. Может быть, они заведут кота… В детдоме с этим было очень строго. Воспитка даже птиц кормить не разрешала, мол, все подоконники изгадят. Погруженный в свои мысли, он едва поспевал за Проводником. С территории кладбища они вышли достаточно быстро и тихо — даже покрытые чешуйками голубой краски ворота не скрипели — и вошли в ночной лес. Андрей зачем-то спросил, сколько сейчас времени. Проводник деловито задрал рукав куртки, посмотрел на настоящие «Командирские» часы и сказал, что половина одиннадцатого. Андрей догадывался, но услышав правду, похолодел еще сильнее. С ним сделалось что-то, от чего из памяти выпало несколько часов. И то — «рано проснулся». Он хотел поскорее добраться до детдома, но и там его ждала взбучка — воспитка уже вся извелась, сто процентов. Живьем его сожрет, как те зомбаки с кладбища… Овраг предстал перед ними черной дырой, но Проводник сказал, что его можно обойти по кромке, «только шею себе не сверни». Тропка там была шириной с две ступни, сдвинутые вместе. Кое-как, цепляясь за стволы елей и обдирая руки о кустарники, им это удалось. Когда Андрей в очередной раз остановился, Проводник сказал: — Ты дышишь как старый дед. Андрей мог бы объяснить, что у него не так давно было серьезное воспаление легких, но вместо этого попытался дышать потише. Так они шли еще какое-то время — Проводник то и дело посматривал на часы, но кукушкой не нанимался — и Андрей отставал все сильнее и сильнее. Вскоре он едва ли мог разглядеть рюкзак Проводника на тропе в нескольких метрах впереди него. Проводник обернулся и выдохнул: — Быстрее. — Да не могу я быстрее, — пробормотал Андрей, прижимая локоть к правому боку. — У меня печёнка болит. От колик его скрутило на сторону, во рту отдавало горечью. — С чего бы ей болеть? — раздраженно простонал Проводник. — Дыши глубже и пройдет. Наверное, он был все же чуть старше. А может, и не «чуть», и Андрею так казалось. Значит, был умнее и опытнее, и надо было его слушать, если они не хотели попасться обратно к людям в красном. Андрей попытался дышать глубже, но выходило не особо. Он стиснул зубы и решительно ускорился, но смог осилить лишь несколько шагов. Его повело, и он едва нашарил ладонью ствол ели — иначе точно бы упал; согнулся, чтобы отдышаться, и его вдруг начало рвать. Тут уже и до Проводника дошло, что Андрей не врет и не преувеличивает — ему действительно плохо, он пытается сдержаться, но из его горла толчками льется какая-то черная жижа, как после активированного угля. Активированный уголь Андрей не пил уже очень давно. Кажется, черная рвота попала подошедшему Проводнику на ботинки. Кажется, Андрей даже извинился, но поделать ничего не мог. — Это от хлороформа, — неуверенно сказал Проводник. Андрей, не рискуя разогнуться, прохрипел: — Эт че? — Ты говорил, тебе платок сунули в лицо, и дальше ты не помнишь. Тебя усыпили, — чуть ли не на пальцах начал объяснять Проводник. — Это вещество такое — хлороформ, от него человек быстро засыпает, а потом бывает очень плохо. Я в кино видел. — Я телевизор не смотрю, — то ли с гордостью, то ли с сожалением сказал Андрей. Какой кошмар, подумать только. Усыпить человека чем-то, от чего его потом тошнит такой вот черной дрянью. Честное слово, лучше уж уколы… Проводник протянул ему походную фляжку — в ней был теплый еще сладкий чай. От этого вкуса на глаза навернулись слезы, и Андрей, пока думал, что его не видят, быстро вытер их рукавом. Еще не хватало разныться, как ребенку. От оврага идти было еще с полчаса; каждый шаг давался с великим трудом, и дорога была готова наброситься на них как голодная кобра. Проводник то и дело нервно оглядывался, но странные люди в красном их почему-то не преследовали. Андрей надеялся, что уже и не будут, потому что бежать он точно не смог бы. Один раз он даже упал на колени, отбивая их о вымытые из земли камешки, и ему показалось, что больше он не поднимется. — Ну давай же, давай, совсем немного осталось, — Проводник за капюшон тянул его наверх, как будто из глубоководья к воздуху. — Пожалуйста. Потерпи. И Андрей рассеянно кивал и поднимался снова. Когда перед ними наконец-то предстали детдомовские ворота, он понял, что не готов. — Пошли со мной, — предложил он Проводнику, но тот покачал головой. — Мне пора уже. И протянул Андрею руку; тот подумал, что это чтобы пожать, но на его ладони лежал октябрятский значок. — Это мне? — с недоумением спросил Андрей. Он совсем недавно потерял свой, от чего воспитка разве что не задымилась. А смысл? Вся эта атрибутика надевалась только в дни комиссии. Тогда же их досконально осматривали доктора — чтобы на видных местах не было синяков. Андрея же угораздило не только потерять значок, но еще и свалиться с дерева и ободрать локти с коленками. Воспитка недвусмысленно предлагала запереть его в кладовке на время проверки. В кладовке стояли банки с компотом, и Андрей подумал, что особо возражать не станет. — Тебе, тебе, — Проводник торопливо развернулся и пошел прочь от забора настолько быстро, насколько это было возможно. Андрей же устал так, как никогда в жизни еще не уставал; он побрел вдоль забора к той самой, хорошо знакомой дыре между прутьями. Пролез и поплелся к крыльцу. У детдомовских были «терки» с поселковскими, и об этом знали все — от поварихи до директора. Знала и воспитка, поэтому заранее старалась держать «мелких» в ежовых рукавицах. Андрей придумывал себе разнообразные казни, но в конце концов решил, что он и так уже брошен собственной матерью, а значит — хуже быть не может. В конце концов, детдом — это не навсегда. Как и все в жизни. Как и сама жизнь. Он остановился перед сáмой дверью. Как сказал тот пацан: душу вынуть? Андрей в себе души не чувствовал, но сердце колотилось так, что болело в груди, как вспышка в солнечном сплетении. На первом этаже горел свет. Там, наверное, решается его судьба… Андрей постучался только один раз — дверь открыли настолько резко, что его чуть не сшибло с ног. Перед ним стояла воспитка, и вся ее чопорность и скука пошли трещинами; ее волосы были сбиты в ком, а на лице застыли восковые потеки слез. — Анн-Дмитрьна, простите, я на ужин опоздал… — выпалил Андрей и вдруг повалился в ее объятья. Это был первый раз за несколько месяцев, когда он назвал ее по имени. — Андрюша! — и это было первый раз за несколько месяцев тоже. — Живой! Слава богу, нашелся!.. Дальше он ничего не понял, но, кажется, полуобморочное состояние и потрепанный вид спасли его от наказания, какое бы ни готовилось по его душу. С ним носилась не только воспитка, но и сам директор; уложив Андрея не в общей спальне, а в тесной бытовке, они громко перешептывались о том, что «как бы сверху собак не спустили», но Андрею до этого не было никакого дела. Собак он не боялся. Да и значок ему подарили так кстати — не нужно будет краснеть перед комиссией. Было только немного жаль, что он так и не поблагодарил того пацана из леса.

***

После той ночи чернецы исчезли из его жизни, и Андрей было подумал, что теперь все наладится. Но потом случился февраль семьдесят третьего.

***

— Так это ты был моим Проводником, — Андрей не верил, что когда-то скажет эту фразу. Язык был будто чужой. — В лесу. — Ты реально проблевался там каким-то гудроном, — ответил Проводник. Проводник по тому ужасному сну, который преследовал Андрея с детства. — Выходит да, — такое хрен забудешь. Вкус желудочного сока и этой черной дряни намертво прилип к глотке. — Я почти внушил себе, что все выдумал. Но смерти раз в год напоминали. Проводник только хмыкнул. Говорил он все так же, хоть и голос давно сломался, но интонации и истерические нотки — быстрее, быстрее; только тронь и рванет — остались в нем до сих пор. Очень своеобразный фонетический код. — Федор, — он первым протянул ладонь. — С той ночи представиться не могу. — Да вы издеваетесь, — прошипел Андрей, но руку пожал. Сам хотел, чтобы на него вышел Федор, и вот — пожалуйста. Поосторожнее с желаниями надо бы. Этот Федор совсем не был похож на предыдущего — был суетливым и каким-то маниакальным. Он, не спрашивая Андрея о планах на вечер — а тому было особо нечем заняться, потому что, кажется, он бросил пить — потащил его по улице, весь такой настойчивый, что Андрею в грудь закралось очень нехорошее предчувствие. Смеяться больше не хотелось, даже от нервного срыва. Вместо нервов были только оголенные кровоточащие провода, которые коротили при любом движении извилин. Подумал — расплачивайся здоровьем. Федор привел его к общажного типа зданию, сказав, что «временно» работает здесь в котельной. — В бытовке кантуюсь пока, — он зазвенел ключами и отпер засаленную и закопченную дверь. — Заходи. Зажегся свет, и Андрей увидел уходящие вниз пять или шесть ступеней, но спускаться по ним с Федором за спиной у него не было никакого желания. «Он помог мне в детстве, — думал Андрей. — Я могу ему доверять». — Хоромы тут у тебя, — иронически сказал он, оглянувшись. Комнатка — меньше их редакции, а из мебели — только шкаф, табурет, стол и кровать в углу. — Сменщик в запое, — Федор пожал плечами и жестом указал Андрею на кровать. — Везет мне на алкашей, — он притворно вздохнул. — Да и хер с ним. Цой справился — и я вывезу. Андрей посмотрел на стоящую в углу лопату. — Да Цою уже ни горячо ни холодно. Федор чернушное замечание не оценил. Бытовка действительно походила на логово маньяка: на стене красовался самодельный стенд из примерно той же коллекции газетных вырезок, что были у Андрея. Между некоторыми фотографиями пуповиной были протянуты красные шерстяные нитки. Одна из них соединяла Андрея с Евстигнеевым, а рядом был мелом начертан знак вопроса. — Я не особо далеко продвинулся, — как-то виновато сказал Федор. — В Иркутске ухаживал за больным отцом. Два месяца назад его не стало, а меня все не отпускала та ночь, понимаешь? Будто ты все так же звал меня из сна. Ебаный лес. Ебаный ты, — он с неожиданной злостью схватил со стола «бортовой журнал» смен и, раскрыв на последних страницах, протянул его Андрею. — Узнаёшь? На желтоватых, заляпанных сажей листах был нарисован алтарь — вкривь и вкось расставленные свечи; фигуры в длинных балахонах, небрежно, но точно набросанные черным грифелем. Их было четверо и они склонились над деревянным столом, больше похожем на грубо сколоченные доски. На столе лежал спящий мальчик в полурасстегнутой куртке. В бытовке было тепло, но холод зародился где-то в животе, затянул солнечное сплетение эклипсом, раскидывая ледяные щупальца по всему организму. В жилах стыла кровь. — Все как в тот день, — негромко сказал Андрей. Конечно же, он узнал. Федор был неплохим художником, кстати говоря. — Все как в тот день, — согласился тот, чуть успокоившись. Это дело волновало его едва ли не сильнее, чем Андрея. Он разве что не почувствовал приторно-сдобный запах женского парфюма. И, прежде чем Андрей мог подумать, с его языка типуном соскользнул болезненный вопрос: — Зачем твоя мать меня похитила? И Федор, не моргнув и глазом, ответил точно так же, как в детстве: — Чтобы вытянуть из тебя душу.

***

Андрей порывался пересмотреть свои новоприобретенные приоритеты относительно хлипенькой трезвости — больно уж паршивым был тот сидр после сотрясения — но водки у Федора не было. У него был только алюминиевый чайник, который он вскипятил на плитке, и коробка заварки. — С ромашкой, — зачем-то уточнил он, ставя перед Андреем щербатую кружку. Наверное, она и принадлежала запойному сменщику, но это было делом девятым. — По тебе-то видно, что помогает, — съехидничал Андрей. Закусывали ирисками «Золотой ключик», от которых жутко сводило зубы. Зато Андрей преимущественно молчал, слушая исповедь Федора. Прямо пионерлагерь какой-то. — Ну, так мать мне и сказала, что «сына больше у меня нет», и вообще — раз свалил к папаше, то и сгнию от синьки так же, как он, — Федор за своим рассказом рисовал что-то все в том же журнале смен. — А я вообще не пью. На тот момент батя тоже в завязке был. Это было страшно, это было в какой-то мере даже удивительно — все эти годы у Андрея не было четких доказательств, что он ищет определенный образ, а не порожденный неокрепшим разумом призрак прошлого. — Говорят, там убили ребенка в сорок пятом, — осторожно напомнил Андрей. Федор вскинул голову, отвлекшись от рисования. — Я ушел после того, как узнал, что она это придумала. Ромашка была бессильна. Преследующий Андрея кошмар прокручивался в мясорубке реальности, выпадая из железного жерла червями леденящих душу подробностей. Потому что в сорок пятом это и вправду было настоящим жертвоприношением, которое привлекло в мир что-то… что не жаждало крови. Оно хотело других материй — так это понял Федор. Не стоило ему копаться в личных вещах матери — а ведь он просто хотел найти, куда она запрятала книгу Жюля Верна, отобранного за двойку по математике. А наткнулся на ее дневник. Он и начинался с записи о феврале сорок пятого: «мы решили сделать это, чтобы приблизить победу». Дальше шло описание, как мать Федора, тогда еще десятилетняя девчонка, уговорила троих своих друзей заманить в сторожку шестилетнего мальчика. Позвали его якобы на день рождения — он тогда и правда был у одного из участников ритуала. «Мелкий до последнего думал, что это игра». Андрея передернуло. — Они убили только одного? Федор кивнул. — Перерезали горло, — и снова принялся рисовать. — Взяли какого-то заморыша из многодетной семьи, те бы и выдохнули, что им на один рот меньше кормить надо, — он водил карандашом по бумаге слишком уж увлеченно. — Но то… божество? демон? Жертву не приняло. Точнее, приняло, но с оговоркой, что теперь эта четверка будет ему служить. Но что это они его к себе привязали кровью. Андрей видел эту статью еще до того как о ней обмолвился предыдущий Федор; старые хроники. Внимание приковывала только дата. Там было написано про замерзшее тельце, а про преступников — одни догадки. Все упиралось в беглых зэков, но никак не в группу детей. — И после этого они стали приносить в условную жертву ребенка раз в год, в день рождения кого-то из… культа? — уточнил Андрей. В нем начала просыпаться журналистская натура, так не ко времени — Федор нуждался в сострадании и поддержке, но их Андрей ему дать не мог. Потому что у него не было на то примера. — Да. Так и вышло: четыре всадника, четыре времени года — дни рождения у них символично выпадали раз на сезон. Четыре года войны… — он закусил ластик на карандаше, смотря на рисунок. Андрею со своего места не было видно, что там. — Они начали называть себя адептами культа «Дитя ветров». Брали кого-то младше себя. Слабее, меньше. Из необеспеченных семей. Приводили на алтарь, и там… совершали ритуал. «Дитя ветров». Звучало жутко своей невинностью. Как и все в этой истории. — После которого жертве оставалось жить двадцать лет, — сказал Андрей. Федор отрикошетил: — Они не знали. — Покрываешь этих убийц в медленной перемотке? Федор его выпад проигнорировал. — Естественно, я в тот же вечер заявил матери, что с этой тетрадкой пойду в милицию. Она посмеялась надо мной и сказала, что пишет книгу, и чтобы я перестал маяться ерундой. Я сделал вид что поверил, — он криво усмехнулся. — А сам понял: моя мать — убийца. Боялся, что она ночью и мне глотку вспорет. Андрей слушал, уже сбавив градус наездов. Федор был девятилеткой, и рычагов давления на мать у него было полный ноль; но он подмечал детали в ее поведении и какие-то странные удачи, которые ей всегда сопутствовали. Выигрыши в лотерею — не особо крупные, но достаточные, чтобы соседи начинали охать и ахать; автомобильные права с первого же экзамена, повышения на работе, а потом — ее единственную из бухгалтерии не подвели под статью за финансовые махинации. И так постоянно. Ей везло. Категорически, абсолютно и бесповоротно — «Дитя ветров» дуло на ее жизнь, как дуют на ранку ребенку. Федору казалось, он сходит с ума. А еще — он скучал по отцу, по запаху мазута и дальней дороги, который окружал его защитной дымкой. Тот работал дальнобоем и дома появлялся редко; когда Федору было шесть, мать решила, что муж ей больше не нужен, и выгнала его из дома — переписав на себя квартиру — уже окончательно. Запретила общаться с сыном, но он все равно узнал, что отец перебрался в Иркутск. Обнаружив буквальные скелеты в шкафу, Федор загорелся идеей переехать туда же. — Я бы так же сделал, — сказал Андрей, чтобы подбодрить. — Но я про своих вообще ничего не знаю. Да и не хочу. — Вот я и сделал, — Федор протянул Андрею готовый рисунок. Там был изображен детский дом — у Андрея кольнуло в сердце — с одним-единственным горящим окном на первом этаже. Там сидели воспитка и директор, думая, как им найти пропавшего Андрея. — Когда мы с тобой разминулись. Батя ведь все равно звонил мне иногда. И вот сказал, что будет проезжать по трассе, и я решил рискнуть. Видел бы ты его лицо, когда я его стопорнул… Ночь, одинокий дальнобой зевает за рулем, борясь со сном. И вдруг свет фар выхватывает детский силуэт на дороге; дальнобой в шоке тормозит и потом, в еще большем шоке узнает в случайном путнике собственного сына, перемазанного кладбищенской землей и с чьей-то рвотой на обуви. То еще зрелище. Тут впору и инфаркт схватить. — Могу представить, — уверенно сказал Андрей, представив. На него воспитка тоже смотрела так, словно он из могилы вылез. Спрашивала потом, не помнит ли он чего… такого. Что обычно просят держать от взрослых в секрете. Андрей тогда ее не понял. Он и так много чего не рассказывал. В те годы в области ловили еще и педофила. Когда директор сообщил, что он пойман — это был июнь семьдесят пятого — воспитка громко выдохнула, положив руку на грудь. — Они не были официально разведены, — сказал Федор. — Потому и проблем особых не было. Я пытался завести с ним разговор о дневнике и культистских мерзостях, что там были написаны, но он, естественно, не верил. Так мы и жили. Он в рейсах, за мной присматривала его тогдашняя женщина — мы даже поладили. А потом… Отец сорвался после звонка матери в мое совершеннолетие, и больше трезвым я его не видел до сáмого инсульта. Я даже не знаю, чего она ему там наговорила. Да еще эти тени… — тут Федор остановился настолько резко, что в воздухе что-то схлопнулось. Андрей поперхнулся чаем. — Какие тени? Федор повертел в пальцах затупившийся карандаш. — Ты только не подумай, что я из дурки сбежал, — предупредил он. Андрей кивнул. — Но с той ночи в лесу я начал видеть что-то странное. И принялся точить грифель перочинным ножом c синей изолентой на ручке. Андрей ждал, пока тот настроится на волну разговоров. Кучка опилок на столе неуклонно росла. — Ты начал видеть странное, — напомнил ему Андрей. Федор дернулся, как от удара. Оглянулся по сторонам. — А, да, — отложил ножик и снова придвинул к себе журнал. Начал рисовать; видимо, так речь давалась ему проще. — Тени. Когда спровадил тебя обратно в детдом, понял, что по трассе я иду уже не один, — он задумчиво почесал щеку, глядя на набросок. Начал быстро что-то исправлять. — А вместе со мной шли как будто… Такие черные столбы. Но они не всегда ими были, они могли катиться шариками, как бы прыгая по кочкам, могли стать плоскими, как коровьи лепешки, а могли цепляться жгутами за ноги. Собственные слова ввели Федора в замешательство и он замолчал. И Андрей первый раз в жизни понял, что он такой не один. — Это чернецы. — Что? — Тени, — Андрей вытянул шею, чтобы посмотреть, что рисовал Федор, но тот захлопнул журнал, заложенный карандашом. Чтобы не сглазить, ясно. Андрей тоже никому не давал читать незаконченные черновики статей. — Я называл их чернецами. Федор посмотрел на него с какой-то инквизиторской ноткой во взгляде. — Ты тоже их видел? — До той ночи, — сказал Андрей. Оба задумались. Определенно, с ними обоими произошло что-то паранормальное, потустороннее; одна способность Андрея — притягивать к себе чернецов вытеснилась другой: видеть смерти людей, над которыми в детстве был совершен ритуал. Кого забрало «Дитя ветров». — А потом они приклеились ко мне, — ответил Федор, но страха в его словах не было. — Безобидные, вообще-то. Если с ними дружить, то они… могут прикрыть тебя, когда нужно. — Это как? — не понял Андрей. Он чернецов просто боялся до ужаса. — Подкармливать их темнотой. Почаще выключать свет, и все такое, — как само собой разумеющееся выдал Федор. — Я тоже не сразу понял. Думал, теперь вот точно — с ума схожу. А они… в ту же ночь помогли мне без проблем дождаться бати, а ведь в тех краях еще и извращенец шнырял. В общем, эти тени делали меня незаметным, где надо. Подумать только: у Федора получилось приручить чернецов. Андрей же был слишком пугливым для таких подвигов, старался не оставаться в темноте, не высовываться из-под одеяла до самого утра. Хорошо, что хоть в детдомовском коридоре на ночь оставляли тусклое освещение — если сильно хотелось в туалет, можно было добраться до него почти без страха. — Ты и сейчас их видишь? — спросил Андрей. — Нет, — Федор пожал плечами. Даже как-то тоскливо. — Они вмиг пропали накануне нашей встречи в ментовке. Так я и попался на вождении без прав, — он хихикнул себе под нос. — А надо-то было проехаться до кладбища. — Не, ну… — Заткнись, — Федор махнул на него рукой. — Я ведь тоже несчастные случаи мониторил. Тебя хотел найти, надеясь, что живой. Даже не думал, что узнаю по какой-то ебанутой фразе. Что ты идти быстро не можешь. — А я тебя узнал, когда ты начал меня подгонять, — Андрей улыбнулся, понимая весь абсурд ситуации. — И по «Командирским» часам. Это все те же? — Ага, — Федор гордо потряс в воздухе рукой. — Столько лет и ничего им не делается. — А чернецы куда пропали? — это и правда не давало Андрею покоя. Поступили бы они так же и с ним?.. — Понятия не имею, — Федор удовлетворенно мотнул головой, глядя на рисунок. — Наверное, прицепились к кому-то другому. В детстве Андрей, конечно же, не знал, что чернецы — это монахи-отшельники, добровольно ушедшие от мирской жизни. В ритуалах культа красных балахонов определенно была околорелигиозная подоплека. Федор называл этих сущностей просто «тенями», потому что его средством выразительности было рисование, а не тексты. Он выдернул лист из журнала и протянул Андрею. «Обезьянник», три силуэта — один лежит на лавке, один сидит по стойке «смирно», и третий в изнеможении привалился к стене. Их невольная встреча; по периметру тесной клетки стояли чернецы во всех своих агрегатных состояниях. Перспектива была заложена так, что казалось, что они выходят из груди прижатого к стене человека — Андрея. Джинсовка с закатанными рукавами, ладонь здоровой руки придерживает выбитый локоть. У Федора-детектива, даже схематически набросанного, меж бровей залегла суровая и недовольная морщина. Федор-проводник скрестил руки на груди, думая о чем-то своем. Может быть, и о том, как найти Андрея, еще не зная, что судьба уже свела их вместе. Дитя ветров и чернецы. Они обменялись проклятиями. Андрей думал, что погоня не удалась по счастливой случайности, потом — потому что мать Федора намеренно дала ему уйти, пусть и прихватив алтарного ягненка. Но теперь стало ясно, что ее не остановило бы ничего, и им удалось скрыться только благодаря чернецам. А когда Андрея выполоскало той черной поганью, из него вышел и сверхъестественный магнит, к которому они липли. И он как-то передался Федору. Это был своеобразный дар, ключ к которому Андрей так и не подобрал. — А ты-то… как жил после похищения? — поинтересовался Федор. Андрей понял: сейчас его прорвет. Даже глазам вдруг стало горячо, будто вот-вот зарыдает, а пацаны наперебой будут талдычить, что он не мужик. Потому что невозможно быть «мужиком» в двенадцать лет, когда ты в мельчайших подробностях видишь смерти случайных людей и у тебя из носа хлещет кровь. Воспитка даже измеряла ему давление, которое было низким, и заставляла сдавать кровь на гемоглобин, который тоже был низким. Андрей чуть ли не падал в обморок при виде шприцов и катетеров, и колесо Фортуны слетало с оси. Своих детей у нее не было; «больше», говорила она. И от этого «больше», произнесенного сухим и горьким тоном, хотелось забиться с головой под одеяло. Андрей сказал: — А я больше и не жил. И рассказал Федору все, что двадцать лет висело камнем на его груди.

***

Домой он добрался к половине одиннадцатого. Бедный Ра… Так скоро совсем от него отвыкнет. Андрей уже подходил к подъезду, нервно докуривая вторую сигарету, когда в свете лампочки над входом засек знакомую уже фигуру в кожаной куртке. — Ну привет, — Федор-детектив невозмутимо протянул ему холодную ладонь. — А я тебя два часа уже караулю. — Я проводил расследование, — как-то совестливо пробормотал Андрей, просачиваясь в желтоватое тепло подъезда. — Хуевый из тебя следак, Андрюха. Опять обласкали. Андрею было не привыкать; он открыл дверь, на автопилоте поймав Ра в проеме. — Вот кто у нас самый настоящий следопыт, да? — и прижал к себе зевающего котенка. Как же быстро он растет… И по весу уже не напоминает горстку пуха. Вот так мимо проходит вся жизнь. Федор по-хозяйски прошел на кухню ставить чайник, пока Андрей кормил котенка и вычищал его лоток. Это как-то странно его успокаивало. Глаза, наверное, все еще были красными — потому что он не удержался и немного всплакнул от детских воспоминаний, но стыдно уже не было. В нем будто начала трескаться какая-то корка, под которой находилась его больная душа — ее ведь так и не смогли извлечь. Нужно было учиться жить с ней, помочь ей зажить, как следует. Сперва Андрей поделился историей Евстигнеева. Да, у нас есть жертва, не совсем из поселковских; да, ставим на контроль. Федору стало полегче работать «в лицах», да и Андрей был уверен, что по этому их делу до февраля следующего года несчастных случаев ждать не стоит. В остальном все покрывала исповедь Проводника. И так всегда: нужные факты лежат на самой верхней полке, а тебе не хватает стремянки и роста, чтоб достать. Или же наоборот: стремянок дохера — смотри не ебнись во всех смыслах — а вместо полок только голые стены. И в этом аду, обнесенном черными прутьями как «обезьянник», они с Проводником застряли вдвоем. Столько мук вынесли, на двоих употребили столько соли, что не дай бог в наркологии узнают, и вот — все свелось к бестолковой ерунде. Им не поверят. От несчастий не сбежать, а демоны — внутри и снаружи — так и норовят покромсать на куски. А обладателем самых опасных клыков может быть и ребенок. Дитя. Нужно было свести эту историю в мистический минимум, чтобы она стала удобоваримой для скептично настроенного Федора. Андрей поведал ему про тезку, про то, что похитителей было четверо, и одна из них — женщина. Мать. Его выслушали с показушным терпением. Потом начали валить, как на экзамене. — А чего ж ваш брат журналист не раздул из этой мухи полноценный геликоптер? — Это тебе не Ашрам Шамбалы и не Джонстаунские самоубийства, — покачал головой Андрей. — О таком не говорят, потому что не знают, что делать с общественным резонансом. Дети на месте? На месте. Все вернулись домой, кроме пацаненка с перерезанным горлом — их первенца. Федор, они реально заручились поддержкой темных сил, верь этому или нет. Федор всматривался в янтарную бездну чая, застывшую монолитом в стакане. — Зассали. — От лица всех журналистов скажу честно: да. Федора мотало от мнения к мнению. Он то считал, что сорвал бинго и на его совести теперь жизни двух психов как левой и правой палочек «Твикс», то говорил, что им нужно собраться вместе как мушкетерам и засунуть кардиналу Ришелье подвески прямо в… — Ладно. Одна голова хорошо, а три — Змей Горыныч, — определился Федор. — Заночую сегодня у тебя, а завтра пойдем к этому твоему кочегару. Андрею очень не хотелось, чтобы Федор у него ночевал. — У меня спать не на чем. — У тебя есть пол. — Мужской. Как говорится, чем богаты. — Доставай из кладовки раскладушку и не компостируй мне мозг, Коломбо. Андрей вздохнул. В проеме крошечной кладовки не было даже двери, а Федор на зрение не жалуется. Правда сегодня на ужин одни бутерброды, но зато с нормальной колбасой. Даже Ра оценил. — Вот, — Андрей поставил перед Федором сложенное книжкой лежбище. — Уговорил. Федор довольно потер руки. — Отлично. С меня утром яичница. И начал располагаться. Он в детдоме бы точно ходил в авторитетах, с таким-то напором. Андрей уже привык по-тихому пить в одиночестве, потому что возраст был уже не тот, чтобы выслушивать болтовню в компаниях. Кто, куда, кого и как, и все тому подобное. Наверное, он остепенился, в какой-то степени, взял на себя ответственность за Ра, за «ОКО», да даже за себя. Пока он переодевался и чистил зубы, Федор уже успел улечься под одеяло — сам все взял из шкафа. Андрей вздохнул еще раз. Со времен юности у него очень редко кто-то вот так хозяйничал и готовил ему человеческую пищу. Если еще и Ра придет спать к Федору, а не к нему… Нужно было ложиться и морально готовиться к завтрашнему дню. Этот Федор жаждал очной ставки с другим Федором, и Андрей понятия не имел, как они поладят. Он даже про видения свои пока что рассказал только одному, хоть это, наверное и было грубой ошибкой. — Ты сможешь их выследить? — спросил Андрей. Информации — завались, а если учесть, что там еще и сын спит и видит, как бы их всех сдать… Хотелось хоть чуть-чуть побыть оптимистом. — Спи, — пробурчал Федор. — Ладно, — Андрей устроился поудобнее. Ра лежал с ним на диване — маленькая победа. — Спокойной ночи. — И тебе. Федор заснул моментально, стоило только Андрею замолчать. Он все лежал и вглядывался в темноту над ним, но она была пустой, без чернецов. Сон пришел незаметно.

***

Оба проснулись от того, что раскладушка не выдержала натиска Федора и разложилась уже на атомы. От грохота и мата спавший у Андрея на груди Ра подскочил в полете шмеля и оцарапал ему шею. — Вот это я понимаю: «до первых петухов», — рискуя получить подушкой и не только по лицу, прокомментировал Андрей. Он приподнялся на локте и, едва сдерживая смех, смотрел как Федор философски возлегает на руинах своей постели. — Не кукарекай, — душевно предупредил он. Андрею почему-то стало еще смешнее. — Ты сам напросился. До будильника оставалось еще целых сорок минут, но спать больше не хотелось. В ожидании обещанной яичницы Андрей пошел заваривать кофе. Федор, в отличие от раскладушки, не пострадал. Он вошел в кухню как раз в тот момент, когда Андрей прикуривал от газовой конфорки. То видение ничему его не научило; или же — он полностью осознал, что от несчастной случайности не спасет даже чрезмерная осторожность. — Сгинь от плиты, — Федор отогнал его к подоконнику. Андрей приоткрыл створку и выдохнул дым в уличный мрак. — Жить надоело? — Ага. — А чего так? Чернецы. Смерти. Культ «Дитя ветров», Федор первый, Федор второй. Все это лежало на чаше весов с подписью «непосильное бремя». Чаша с подписью «можно вывезти» болталась пустой в необозримой дали. Фемида снова поддалась человеческому фактору и все напутала. — Да как-то оно все, — Андрей начертил в воздухе «Х» сигаретой. — Хуево. Федор разбил в сковородку три яйца — последние. — Иногда в этом вся и прелесть, не думаешь? — В хуевости? — В разнообразии. Относительно одной хуйни другая кажется уже чем-то пиздатым. А если привыкнуть, так и стабильностью назвать можно. Андрей стряхнул пепел в банку. — Понял. Стабильно хуево. И молчал до тех пор, пока Федор не позвал его есть. Он и сам задумался по-серьезному, осознавая, что они подобрались очень близко к чему-то опасному. — Сейчас к кочегару твоему пойдем? — спросил Федор. Андрей без энтузиазма ковырялся вилкой в яичнице. — Не. Мне в редакцию надо. Переговоры с типографией по поводу нового номера, подсчет денег на «крышу» и мелкие расходы, нервные перекуры и Бесединские перлы. Пропускать такое было никак нельзя. Был вторник, двадцатое число. Как быстро пролетело время от сна, видения, до… этого всего. Андрей уже и не мыслил себя без постоянного морального перегруза. Наверное, сними с него этот терновый венок и он точно загремит в дурку от контраста ощущений. — Ясно. Тогда потом. Андрей пожал плечом. Работу никто не отменял. — И много тебе платят за вторжения в частную жизнь? — спросил он Федора. Журналистом ведь был, как-никак — а тут прям рубрика «интервью» вырисовывается. — Нормально, — ответил Федор. — Просят обычно любовников и любовниц выслеживать, реже — рыть инфу на бизнес-акул, но там и гонорар соответствующий, потому что грохнуть могут. — А меня и без гонорара. — Не хвастайся. Андрей сказал, что ему пора бежать, завтрак доесть он не успевает, но за заботу спасибо. Федор тоже встал и начал собираться, и минут через десять оба были готовы. Разошлись у подъезда. День начинался максимально странно.

***

В редакции было подозрительно тихо, когда Андрей вошел. У него снова закололо в груди, потому что такой тишины он не любил. А с виду — все хорошо. Беседин не ведет матерно-дипломатических переговоров по телефону, Максим не изображает языком тела муки творчества. Откуда-то появилась нормальная заварка, и даже Евстигнеева никто не обсуждает. Его будут обсуждать в грядущем феврале, если Андрей не поторопится. При беседе с Федором-проводником он, конечно же, опять смалодушничал. После его пламенной речи Федор сказал: «кажется, я знаю, как это закончить», и психика Андрея в очередной раз встала на предохранитель. Он решил, что время еще есть — до зимы нужно было свыкнуться с мыслью, что ему снова придется вернуться туда. В сторожку. Потому что по сведениям Федора его мать с подельниками иногда собирались там между ритуалами, и можно было их накрыть всей шайкой. Но: нужны были железные доказательства, показания жертв, и дело назревало нешуточное. Андрей правда не смог бы указать на своих похитителей — мало того, что прошло двадцать лет, так и из опознавательных знаков ему в память запали только женские приторно-сладкие духи. Ну и красные балахоны, конечно же. Если брать в целом, то это полный ноль. Допроси Евстигнеева — тот помнил и того меньше. — Андрей, — вкрадчиво позвал его Максим. Видимо, завис Андрей совсем уж заметно. — А? — У меня тут на сборник кое-чего наскреблось. Андрей развернулся к нему так резко, что Максим, наверное, сразу же засомневался в качестве материала. — Покажешь? — К тому и веду, — Максим с готовностью и каким-то благоговением протянул Андрею тетрадь. — Вот. Только честно. — Будет честно, — честно и сказал Андрей. — Спасибо за доверие, правда. Максим кивнул и добавил: — А ты давно ничего не писал. Андрей осознал вдруг — и точно. А поначалу ведь чуть ли не в каждый номер вываливал свое «ненавижу стихи, но так обожаю поэзию». Даже не хватало мыслей в рифму, ломаного слога; писал Андрей обычно когда ему было очень плохо. То есть: хуже, чем обычно. Но не настолько плохо, как сейчас — его накрывало медным тазом апатии, хотелось весь день лежать и смотреть в потолок. Или в стену. Время его не лечило, только калечило. Но в глубине непроходимых дебрей самосознания вдруг забрезжил маячок надежды. «Кажется, я знаю, как это закончить». — А мне сказать нечего, — ответил Андрей. Придумать бы что-то, хоть несколько строчек, чтобы прожгли насквозь чье-то сердце. Как писал Максим: «В нимб угодил — весело? На нем и повесился». Чувак, прыгнувший выше головы. Это было сильно. А если лезть вон из кожи, то от тебя останется только истекающая кровью освежеванная туша, а цели так и останутся звездами в терниях. Максим играл на ностальгических образах, в чем-то заимствуя их у Андрея; про «Эверест бутылок», «заря — озаренье», «оборванец — маленький принц». Чувствуй себя как дома, где холодно и одиноко, и твою печаль сгладит только кошачье мурлыканье. Дальше — меньше, больнее, пока из груди не выворотят последние корни души. И круг замыкался. Все вокруг — ложь, симуляция, а на самом деле Андрей так и не сошел с того алтаря. Проводник завел его в никуда. Снова запахло сдобой. Андрей читал черновик будущего сборника, забыв о времени. Забыв даже, что хотел предложить пару правок, потому что именно здесь поэтом был не он. Он вообще себя поэтом не считал, если уж на то пошло. Ему бы выдать мыслеизъявление на три листа, как тезка-Болконский с его дубом и небом Аустерлица, только о соснах и куполе из чернецов, о свечах и масках, похожих на фасеточные глаза ницшеанского насекомого. О том, как он бесконечно смотрел в пустоту. И это было страшнее смерти. Надо будет сказать Максиму, что стихи продирают до позвоночника, но завтра — сегодня слова на язык Андрею уже не ложились. Из редакции он снова вышел последним. Его встретила черная «шаха», а за рулем сидел Федор. Призывно помахал рукой, и Андрей шумно выдохнул. Он и не заметил, что не дышал, а теперь даже голова закружилась. — Напугал? — спросил Федор. — Не дождешься. — Пожалуйте-с в карету, — шутовским реверансом пригласил тот. На рычаге коробки передач красовалась бордовая роза, в потемках походящая на эспонат «Кунсткамеры». — У друга одолжил вот «ласточку». Так быстрее будет до кочегара твоего ехать. На метро заебешься гонять. — А я привык, — и Андрей залез внутрь. Там было не особо тепло; пахло освежителем-«елочкой» и одеколоном. Щедро, будто пытались перебить запах табака и перегара. Федор спросил адрес котельной; Андрей назвал. Машина тронулась. Андрей решил, что хуже уже не будет и закурил прямо в салоне. Рядом с Федором ему казалось, что его сейчас свалит простуда. Прямо-таки нокаутирует. Он украдкой потрогал лоб, показавшийся слишком сухим и горячим. Наверное, выглядел он слишком уж несчастно, потому что Федор начал притормаживать возле аптеки, но быстро передумал. А жаль. Андрей собирался пошутить про презервативы. Федор, видимо, предчувствовал, поэтому и не свернул с дороги. И вдруг решил огорошить вопросом: — А какой он? — Кто? — не понял Андрей. — Другой Федор, — пояснил другой Федор. — Не знаю, — сказал Андрей. — Я ж его только один раз видел, — три технически, но первый раз он был слишком нанюхан хлороформом, а второй слишком побит, чтобы впихнуть Проводника в рамки характеристик. — Невротик почище меня. Но рисует хорошо. — Не знаешь, — повторил Федор. — Верно все. Про себя-то не знаешь ничерта. Андрею стало как-то неуютно. Не сказать, что до этого он был в зоне комфорта, но состояние граничило с отметкой «нехорошо». — Своя душа — потемки. — А в чужой черт ногу сломит, — поддакнул Федор. Андрей ткнул «елочку» пальцем, и она закачалась гипнотическим маятником. Некуда было девать руки. — Твои черти ходят на костылях в моей душе, выходит? — Да ты поэт. — Не без этого. Их разговоры ни к чему не обязывали, пока они ехали до котельной. Мимо проплывали огни сонных зданий, стоящие по стойке «смирно» фонари; вечер был густым, со стелющимися у асфальта белесыми прядями тумана. И уже на подъезде Андрей почувствовал, что переживал он не зря: Федор-проводник готовился к бегству; у него за спиной был рюкзак, и он то и дело поглядывал на свои «Командирские» часы. Когда «шаха» остановилась, Андрей открыл дверь и прямо со своего места закричал: — Ты куда намылился? Проводник будто скинул с себя один из слоев личности. — О, Андрей, привет, — он пошевелил пальцами в темном воздухе. — И… — Федор, — услужливо представился Федор. — Федор. Взаимно, — тезка Федора буквально утюгом выгладил свой голос, чтобы тот не срывался. — Вы на машине? Отлично, — он вставил в петли на двери котельной навесной замок и запер его четырьмя оборотами амбарного ключа. — Ритуал почти начался.

***

Они ехали так долго, что у Андрея заныла поясница. Его засунули на пассажирское сиденье, заставив пристегнуться потуже. Федор-кочегар мотался по заднему, как неприкаянный. Неужели так быстро? Раз — и возвращение в места детского кошмара, он не готов, не готов, не готов… — Я выяснил, что они вербуют новых участников культа, — сказали сзади. — Нужна свежая кровь. Во всех смыслах. Сегодня обряд посвящения… Андрей ойкнул, когда машина подскочила на очередной кочке. — А как узнал? — Мне было видение. — Что?.. — пришлось прикусить язык. Он вот так обыденно об этом говорит? — Сколько у нас времени? — не отвлекаясь от дороги спросил Федор-детектив. — В обрез. — Ну смотри, шиз, если это какая-то подстава… — Клянусь чем хочешь. Могу даже матерью, — и Федор вновь стал Проводником, как запомнил его Андрей. — Вот тут налево. Они свернули с асфальта на грунтовку — ехать было еще прилично. Андрей обычно ездил в поселок на автобусе, но рейсов было всего два в день. Федор давил на газ, уверенно даже в потемках — судя по всему, водителем он был опытным, хоть и без собственных колес. Андрею всучили бумажную карту и фонарик, чтобы работал штурманом. Видимо, тезке Федор за рулем особо не доверял. Ориентироваться на местности Андрей умел с грехом пополам: из окрестностей он знал только дорогу в лесу до оврага и обратно — до детдома. Но он, как мог подсказывал основные точки, дублируя высказывания Проводника или их опровергая. Чаще их мнения совпадали. — Истину глаголишь, — кивнул Федор. Тот, что недоверчивый. Тот, что детектив. Андрей устал уже мысленно путаться. Федор-второй дольше был для него Проводником, чем Федором, поэтому он решил про себя называть его так. Он не любил навешивать ярлыки, но тут само как-то напрашивалось. — Слушай, — начал было Андрей, и ему вдруг поплохело от того, что он собирался сказать дальше. — А… это — «свежая кровь»… Это значит, что новые культисты должны снова принести в жертву ребенка… по-настоящему? Он обернулся на сидящего сзади Проводника. Один короткий кивок. — Выблядки, мать их, — выругался Федор, сжимая баранку. Потом до него дошло, чью мать он помянул, и он замолчал. — Да ты прав, — сказал Проводник. Андрей не знал, что они еще могут сделать. У культистов — защита из самих недр ада, «крыша» из преисподней, а их всех запрут в четырех стенах или с решеткой или обитых войлоком, если сунутся. Поэтому соваться приходилось вот так — с ноги выбив дверь в местную алкотеку, как пьяный панк в надеждах согреться в ментовке. Со спасательной шлюпки на бал Сатаны. Во что бы то ни стало нужно было спасать бедного ребенка, и больше всего Андрей боялся снова не успеть. У него были лишь видения последствий, так почему бы Проводнику не притянуть к себе обратную сторону луны? Кровное родство с культисткой вполне могло стать катализатором, маркером нового цикла. Члены культа старели, бессмертие им даровано не было — только безбедная жизнь и адекватное долголетие; у матери Проводника давно уже была своя фирма, где она под прикрытием рулила «челноками», у остальных, по логике, дети и внуки тоже были обеспечены хлебом с икоркой. Не кабачковой. Те самые элиты, на которых пасть просто так не разинешь — если ты не журналист-самоубийца. Андрей вспомнил год до выхода из детдома, зажатое в пальцах лезвие и звенящую пустоту осознания, что дальше не будет уже ничего. Кроме смертей. Воспоминания наливались краской по мере приближения к его изуродованной альма-матер; не было больше ни детдома — снесли после коррупционного скандала с замешанным в нем новым директором; старого «отправили на пенсию» — ни воспитки, что сгорела от одной из тех болячек, о коих женщины молчат до последнего. Не было даже ограды, через гнутые прутья которой Андрей с пацанами совершали свои «самоволки». Больше не было ни плохого, ни хорошего. Был только лес, страшный овраг, заброшенное и разворованное маргиналами кладбище за ржавой оградой с редкими хлопьями голубой краски, и сторожка. Они еще не подъехали достаточно близко, но мираж уже брезжил, будто сам воздух этого места был галлюциногенным. Карта упала с коленей, когда Федор резко дал по тормозам. Андрей хотел было спросить, чего это он, но в следующий момент уже не мог сделать и одного вдоха в крепком захвате ледяных ладоней Проводника, прижимающих его голову к спинке сиденья. Так, что он почувствовал биение собственного сердца в жиле над ключицей; краем глаза увидел блеск иглы от шприца в твердой руке Федора, одним нажатием поршня впрыснувшего что-то ему в шею. Все произошло настолько молниеносно и отрепетировано, что он даже не успел испугаться. Тряпичной кукле, в которую его превратил транквилизатор, не пристало бояться доброго дяденьку-кукловода. Сначала по одной лопнули все ниточки, управляющие ватными конечностями, а потом Андрея накрыло деревянной марионеточной крестовиной. Или — на нем поставили крест. И настала тьма.

***

То, что гналось за ним все это время, наконец завершило охоту, сомкнув клыки на его горле. Андрей нервно дернул кадыком, пытаясь отдышаться, будто пробежал марафон. Даже в правом боку кололо точно так же. На щеку отблеском падало тепло от стоящей в изголовье свечи, высушивая на коже дорожку от слезы. Андрей расклеил слипшиеся ресницы, уже зная, что он увидит. Двое в красных балахонах, подпоясанных золотистыми шнурами. Они стояли спиной к Андрею, о чем-то советуясь вполголоса. — А ты уверен… — Да. Только быстрее. — В ад торопишься?.. — прошептал Андрей. Говорить было трудно. Пошевелиться он не мог и вовсе — хоть и не связывали. Чувствовал только, что алтарный стол, на котором он лежал, был мал ему в длину. Ноги затекли. Спина болела, атмосфера давила на грудь, и ему было никак не откашляться. Они повернулись — масок на них не было, только недоуменные лица, наполовину скрытые капюшонами. Они выглядели как-то дешево, помято и потасканно, даже сглаженные близорукостью Андрея. — Это… для общего блага, — сказал Проводник. И Андрей сказал: — Иди к черту. Все так же, как в детстве — искать его не будут. Беседин попросит Леху и Серафима прошерстить окрестности, но там ничего не найдут, потому что свежую кровь культ «Дитя ветров» уже получил. В руке у Федора — детектива-оборотня, библейского предателя — был нож с золоченой ручкой. Возле стола был начертан круг с причудливыми рунами, а в его центре стояла серебряная чаша на длинной кованой ножке. В самом темном углу стояли две желтые канистры. Проводник посмотрел на свои «Командирские» часы и выдал беспристрастное: — Пора. Федор в пламени свечей был похож на суженого из баллады Жуковского, который «бледен и унылый»; Андрей должен был умолять их не убивать его, вырываться и громить алтарь, но смог только зажмуриться в ожидании прикосновения холодного лезвия к горлу. Федор потянул его за руку — воспоминание яркое, как вспышка «Кодака»; «Спутник» — прием — пальцы разжались в бессилии и бритва стала пластинкой железа — и сделал надрез. Не по вене даже, так — расцарапал кожу на предплечье. Андрей не удержался и посмотрел: из ранки удалось выжать лишь пару капель в чашу, и еще пару — на пол, туда, где меловыми линиями была начертана паутина для нечистой силы. — А оно точно… — спросил Федор Проводника. Тот даже не дал ему закончить вопрос. — Да. Так было написано в дневнике. Господи боже, подумал Андрей. Они — последователи тех маньяков, нет, они — и есть маньяки. Гребаные культисты-мракобесы, а я двадцать лет не Проводника искал, а искал свою смерть. И никто к ним не явится, потому что Федор и Федор — просто-напросто пешки в игре больших и серьезных оккультистов. И им была дана команда «фас» на Андрея, которого не удалось сдать в демонический ломбард еще в детстве. И никто к ним не явится, злорадно повторял Андрей. А в следующий момент оно явилось. Сначала смотреть на его лицо было нестерпимо больно — как на солнце или на сварку — а потом оно начало менять форму и облик, превращаясь в… — Ну привет. Мы даже и не думали, что так вырастем. Это прозвучало с настолько искренним детским удивлением, что Андрей на мгновение выпал из своего транса и смог пошевелиться. Даже сесть, потому что шок был настолько велик. Перед Андреем стоял он сам. В возрасте восьми лет, и одетый совсем по-летнему: в коричневые шорты и черную футболку с Винни-Пухом. Если это и было предсмертной галлюцинацией взрослого Андрея, то самой четкой и подробной: он видел и выболевшую ямку от ветрянки у себя на виске — шрам там остался до сих пор — и ободранное колено, и сползшие носки под сандалиями. «Он» улыбнулся; криво, по-андреевски, но в глазах его застыла совсем не детская серьезность. — Ты и есть Дитя ветров? — спросил Андрей. Рука все еще кровоточила, и он разогнул манжету джинсовки, чтобы прижать к порезу. Не смертельно. Именно это — точно нет. И Дитя ответило: — Мы подумали, что так тебе будет проще. Оно вобрало в себя десятки душ, не мня свою телесную оболочку в бинарной системе — оно было выше этого. Или ниже, из самой воронки ада, где Люциферу бы стоило отрастить четвертую голову, чтобы жрать всех членов культа одновременно. Но Дитя выглядело как маленький Андрей, и его буквально разрывало от диссонанса. Его будто выдернули из лета семьдесят второго — на щиколотке был виден кусок пластыря; в детдоме не было горячей воды, и Андрей случайно уронил на пол полный ковш кипятка, и брызги попали ему на кожу. Там на всю жизнь остались белые пятна от волдырей. Дитя скопировало даже это. Но внешность обманчива, и за невинным фасадом худенького светловолосого мальчика крылось нечто ужасное, и взрослый Андрей молил: пожалуйста. Пусть мне не придется это убивать. Убивать его. Себя. Я не вынесу, пусть… пусть Дитя победит. Две фигуры в красных балахонах стояли по обе стороны от прóклятого Дитя, как его стражи. — Теперь ты вынешь из меня душу? Дитя сделало шаг вбок, но будто не могло переступить через меловые черты, заключенное в магической ловушке. Дотянулось носком сандалии до стоящей на полу чаши и пнуло ее; кровь размазалась по серебру стенки, в пламени свечей выглядя почти черной. — Мы хотим, чтобы нас освободили, — сказало Дитя. — Нам плохо, у нас совсем не осталось сил, чтобы служить тем людям. Пойми. Мы не просили их о жертвах, но принимали их, потому что таковы условия ритуала. Мы погубили много людей и проведем Вечность в покаянии, но… — оно вытерло левый глаз кончиками пальцев. — Нам нужна свобода. Вернуться обратно в Колыбель, запереться на семь печатей, чтобы больше никто нас не достал. Не пытался «спасти» нас из заточения, потому что иначе… Мы не сдержимся. Их жажда власти заставит нас, и грядет хаос, буря столетия, армагеддон… И Андрей слушал, внимая каждому слову, потому что так работала психологическая установка — никто не слушал Андрея в детстве. Ему было некому выговориться, а сейчас… Дитя плакало. Шмыгало носом, как того требовала хилая осязаемая оболочка, и стыдилось своих слез. Оно было заложником в этой извращенной круговерти — а взамен давало власть, деньги, успех и юридические лазейки, которые инсайтами приходили в умы резко поднявшихся предпринимателей. Андрей слез со стола и тоже ступил в круг. — Что им грозит? — Полнейший крах, — ответило Дитя, подняв на него заплаканные глаза. — Потеря капитала, смерть в течение года — но это будут последние смерти. И ты их уже не увидишь, — оно, наверное, хотело обнадежить Андрея, но вышло как-то не особо. — Но все стоящие на очереди души вернутся обладателям. Они будут жить, не думая о ритуале. Дитя нервно ковыряло кожицу возле ногтей, превращаясь в обычного мальчишку, каким и был Андрей в свои восемь лет. Нескладным и непоседливым, резким на язык, но слабым физически. Настоящим. — Что мне сделать? — Что сердце подскажет, — ответило Дитя, пожав одним плечом. — Божествам суть ритуалов неподвластна. Их придумывают люди… Оба Федора на время их диалога будто бы погрузились в другое измерение — они продолжали дышать, но смотрели прямо перед собой, и на их лицах не было ни единой эмоции. Они выполнили свою функцию: заставили жертву поверить, что он — жертва. Потому что только жертвы могли по-настоящему понять друг друга. Сердце Андрея подсказывало ему только то, что нужно бросать столько курить, если он не хочет слечь с инфарктом лет в тридцать пять. А еще — что будь у него крестик на цепочке, он отдал бы его Дитю, на которое навалился непосильный груз ответственности за десятки смертей. И освободить его мог только такой же ребенок. Обмен веществ на рынке душ — они оба стали в своем роде барыгами в этой цепочке. Так велел закон адептов. У этого Дитя точно так же не было родителей, одна лишь извергнувшая его из себя утроба, что не дала ему души, но дала разум. Оно понимало, что творит, но было связано людскими фантазиями и жаждой наживы. Крестика у Андрея с собой не было. Он посмотрел на запястье, где на экранчике оригинальной «Монтаны» отщелкнулась электронная минута. Оно собралось провести Вечность в заточении, но как оно узнает, что Вечности пришел конец? Андрей быстро расстегнул ремешок. — Протяни руку. Дитя повиновалось. Циферблат перекочевал на бледное запястье, слишком тонкое, но в браслете можно было убавить деления. Займется, если больше будет нечем. Оно покрутило рукой, примеряя и оценивая подарок от смертного и сказало: — Прикольно. У нас такого нет. А потом вдруг крепко обняло Андрея; тот, не ожидав, охнул, но обнял в ответ. Он и не помнил, когда его кто-то обнимал в последний раз; а теперь вдруг почувствовал, что недостающий кусок души пришили обратно. Не совсем аккуратно, да и заживать будет еще долго, но на месте зияющей дыры теперь красовалась заплатка, наметанная детской рукой. Их окружило свечение, настолько яркое, что у Андрея заслезились глаза; он несколько раз с силой моргнул и начал различать в стене белого света отдельные силуэты — детские, мальчики и девочки, в одежде по моде разных времен, и он интуитивно почувствовал, что это души тех, кто погиб при странных обстоятельствах начиная с сорок пятого года. Нулевая жертва. Он пропустил лишь восьмерых, а на Колыбели было семь печатей. Но восьмой печатью и было само Дитя. Убиенные ритуалом находили свое упокоение здесь, на месте своей отсроченной гибели. Все они были запечатаны в этом дне, как послание о помощи в бутылке, сброшенной с корабля в море при крушении. И вдруг все исчезло. И Дитя, и души, которые оно забрало — те, наверное, отправились в райские кущи, и уж точно не в Колыбель заточения. Андрей стоял в центре круга, а возле его ноги лежала перевернутая ритуальная чаша. Нож с золоченой ручкой со звоном упал на пол — у Федора непроизвольно разжались пальцы. — Это че щас было?! — выдохнул он. Сорвал с себя капюшон и схватился обеими руками за голову. — Слышь, шиз? Проводник тяжело дышал. Почему-то у него из носа шла кровь. — Да откуда я знаю, — пробубнил он, вытирая лицо рукавом. — Бля. Теперь еще и стирать придется, — и задрав ткань, прижал к носу уже рукав куртки, что была под низом. Андрея бы уже не удивило, если бы он увидел в сторожке еще и чернецов. Он даже высматривал их эластичные фигуры в хороводе свечных фитилей, но они растворились в круговерти взросления окончательно и бесповоротно. — Уебки вы конченные, — с чувством произнес Андрей, — вот вы кто. И направился к выходу первым. Было ясно как день — дуэт из Федоров был в сговоре, они знали, чем можно подловить Андрея: ритуал, ребенок, убийство. Тут он не имел права струсить. Только вот тем самым ребенком, что никак не мог выбраться из леса, и был он. И двадцать лет назад, и сейчас. Ритуал завершился. Когда Андрей вышел на воздух и увидел кладбищенскую разруху, его вдруг затрясло; так, что он сначала долго не мог поджечь сигарету, а потом удержать ее в пальцах. Все чувства и эмоции собрали в кучу и взболтали блендером наживую прямо в грудной клетке. Подступающая истерика немного глушилась транком в организме, но от него вдобавок могли начаться отхода с бессонницей и головными болями. — У меня фармацевт знакомый есть, — Федор, как всегда, подкрался незаметно и положил Андрею руку на плечо. Тот инстинктивно вывернулся, но детектив не отступал. — Поделилась, как и чем можно надежно вырубить мужика средней комплекции, но так, чтоб без особых последствий. — Нас хлороформом вырубили в детстве, — выдохнул Андрей между затяжками. — От него к херам сжигается слизистая носа и тошнит. — Вот поэтому я от него и отказался, — сказал Федор. — Мерси-блядь-боку, — Андрея опять передернуло. — Я иголок до смерти боюсь. От одного вида шприца чуть богу душу не отдал. Шея теперь тоже болела. Да и синяк останется сто процентов — как будто ему мало тех, что все еще отцветали на лице. — Все должно было выглядеть максимально реалистично, иначе не сработало бы, — Федор разглаживал переброшенный через предплечье красный балахон. Второго Федора — Проводника — не было видно. — Я с ног сбился, пока по театральным студиям хламиды эти искал. Андрей поперхнулся табачным дымом. — С-сука, — совершенно непредсказуемо его разобрал смех. Как от хапки кустарного самосада. — Они там поди решили, что на них облава будет за свободу взглядов, — он притоптал окурок и тут же потянул вторую сигарету из пачки. — Вот и решили отмазаться самыми уебищными халатами для сутеров. — Смейся-смейся, — проговорил Федор с каким-то облегчением. Но Андрей вдруг спохватился и ему резко стало не смешно: — А где Федор? В смысле — другой Федор? Ответом ему стало пламя, войлочной набивкой вылезающее сквозь бревенные щели сторожки. И первой мыслью стало: надо бежать туда. Внутрь, чтобы не дать свершиться еще одному ритуалу. Канистры в углу. Родство. Да даже бутафорский красный балахон. Паленым мясом пока что не воняло. И тут он появился. Вышел через дверь с гордо поднятой головой; ей же ударился о притолоку, чертыхнулся трехэтажным и так же гордо пошел дальше. На нем все еще болтался нелепый халат, который, в принципе, можно было уже и не стирать — подол тлел веселой бахромой сразу в трех местах. — Поехали, — сказал он, едва не сметая Андрея и Федора своей мантией. — Пока нас менты не приняли. Он на ходу содрал балахон и зашвырнул его на заднее сиденье «шахи». Залез следом. Андрею было некуда деваться, и он сел на пассажирское, где все так же под бардачком валялись карта и фонарик. Было паршиво от собственной доверчивости — а ведь это был первый раз за много лет!.. И вот тебе результат. Усыпили, как кота перед кастрацией и вывезли в лес. Скажи спасибо, что не в багажнике по частям. Федор оперативно дал по газам. На циферблатах начался новый день, но «Монтана» Андрея канула в Вечность вместе с недолюбленным Дитя. Он не жалел. Часы не жалел. Бедное Дитя ветров все равно было жалко — от того, во что его превратили ничтожные людишки. — Как долго вы знакомы? — задал риторический вопрос Андрей. Его все еще штормило от театральной инсценировки, в которой ему выпала роль подсадной утки. — С ночи в «обезьяннике», — с готовностью отозвался Федор-детектив. — Когда я тебя домой закинул, потом пошел к себе за папкой, этот вот, — он кивнул назад, — меня остановил. Сказал, что в курсе моего расследования, видел меня в архивах. Ну и поведал всю вашу сказочку. — И ты поверил? — Нет конечно. Но стало очень интересно. — А что потом? — По делу информировал. — Стучал, — выцедил Андрей. Проводник возразил: — Помогал, вообще-то. — Помогал стукачеством. — Но ведь сработало. Андрею нужны были гарантии. Четыре года без видений, «чистый цикл». Тогда он, может быть, поверит, что выбрался из этого кошмара хотя бы на одну треть. Оставалось еще кое-что нерешенное. — Ну и, — Андрей скрестил на груди руки. — У кого из вас сегодня день рождения? — У меня в июле, — Федор на мгновение отвлекся от дороги, но тут же вернул контроль. — У меня в декабре, — сказал Проводник, и после маленькой эффектной паузы добавил: — Формально. Но шесть лет назад мы с батей на фуре с грузом намотались на столб и чудом выжили. Так, отделались парой трещин. И по праву стали считать тот ебанутый день нашим новым днем рождения. — Двадцатое октября, — сказал Андрей. — Так вот почему ты так торопился. — Мать писала, что это единственное условие, которое остается неизменным. На свой день рождения ты приносишь в подарок жертву для Дитя. — Жестоко, — взгляд Андрея прыгал с карты на дорогу. Очки носить все-таки нужно; он достал их из кармана — какие живучие в своем чехле — и водрузил на нос. Так-то лучше. — А почему с Рыжим это сработало? Проводник пожал плечами. — Ритуал запустился еще с тебя. С твоего страха, эмоций, а дальше — как и сказало Дитя: «божествам людское непостижимо». Дитя выразилось не совсем так, но Андрей ответ принял. — Сплошная фикция, получается. И одежда ваша, и моя «жертвенность», и даже день рождения. Все держалось на одной только вере в то, что все срастется. Сторожка за спиной полыхала по-настоящему; удаляясь, она превратилась в пламя зажигалки, а потом в оранжевую точку подожженной сигареты. Потом и вовсе исчезла, и только черный дым напоминал. Им больше негде будет собраться, и их последователям тоже. — Вся жизнь — театр, — вздохнул Федор. — А люди забыли присесть на упавший сценарий к удаче. Да и одно начинается вешалкой, другое может ей закончиться, но это я отвлекаюсь. — Рули дальше, — Андрей отогнул манжету джинсовки — проверить порез. Он уже не кровоточил и начал затягиваться. Хотелось домой и проспать лет десять-пятнадцать; по факту — меньше, потому что скоро надо будет кормить Ра. Федор включил магнитолу; о них не передавали в новостях, но Андрей решил, что непременно напишет о падении империи предпринимателей-на-крови во всевидящем «ОКО». Проводник, откинувшись на спинку сиденья, дремал. Андрей закрыл глаза и последовал его примеру. Вскоре его утянул сон, но в нем не было ни темного массива леса, ни хлещущих по ногам веток, ни подгоняющего его голоса. Только мерный шорох автомобильных шин и запах освежителя-«елочки».