Лисья милость

      —1—

      Пространство на несколько секунд замерло — это не ушло от её звериного чутья. Мир, вернее, это место, содрогалось под резкими, беспощадными ударами чакры. Так называли её люди. Много лет назад она появилась в этом мире, отравляя его. Искажённая природная энергия теперь была подвластна почти каждому из тех, кто произошёл от проклятой богини-Кролика.       Резкая, чужеродная, отдающая металлом энергия горечью оседала на языке, заставляя кашлять. Но теперь к ней примешивался тонкий, почти неуловимый аромат. Странный. Притягательный. Лисица растерянно повела носом и припустила вперёд. Пространство содрогнулось снова, стоило ей покинуть убежище. Лисицы теперь жили раздельно и прятались по всей земле.       Пахло кровью, совсем свежей. Лисица подняла мордочку, вглядываясь вверх. Кого-то убили — рядом. Живот неприятно заныл, напоминая, как сильно она голодна. Возможно, там найдётся что-то вкусное. Лёгким движением лап она забралась на уступ, прыгнула ещё выше — и оказалась на склоне, покрытом частями тел и разбросанным оружием. Земля была изрыта глубокими бороздами. В ноздри забился мерзкий дух чакры. Точно шиноби.       Долго не раздумывая, лисица приступила к трапезе. Брезгливо выплёвывала куски плоти, покрытые клановыми знаками. Горчило. Съев пару ещё тёплых трупов, выпив их кровь, она вдруг поняла, что наелась. За спиной покачивались три пушистых хвоста. Она была ещё молодой — не застала благодатных времён, о которых рассказывала мама-лисица. Тогда все жили вместе; шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на какого-нибудь духа. Теперь все попрятались, забились по углам. Она была не лучше.       Лисица мягко перебирала лапами, переходя от одного тела к другому. Ничего интересного.       Или?..       Она заинтересованно засеменила к белому пятну. С головы до ног покрытый кровью и ранами, он источал удивительно приятный аромат. Пасть снова наполнилась слюной в предвкушении вкусного перекуса. Только вот она слишком объелась. Лисица нетерпеливо помялась, переступая с лапки на лапку. Может… Зафырчала в разочаровании. Нет, не влезет. На чужой щеке из призывно открытой раны запеклась струйка крови. Тяга была невыносима. Лисица всё же подалась вперёд и слизнула.       Она даже прикрыла глаза от удовольствия. Словно погрузилась в ледяную воду жарким летом. Даже гадкая чакра не могла перебить этот чистый, свежий вкус. Нет. Она должна сохранить его. В ответ на неприятное касание шершавым языком тело задёргалось, забило крупной дрожью под тяжёлой бронёй. Неужели ещё жив? Или просто предсмертная судорога?       Лисица перевела взгляд ниже. Рана затянулась. Она растерянно захлопала ресницами и, подтверждая догадку, высунула язык сильнее — уставилась на него, будто видела впервые. Потом снова на рану. Хвосты за спиной задрожали.       Так не бывает…       Давно, очень давно, мать что-то говорила. Что-то важное. Но она больше не помнила. Голова фантомно заныла в ответ. Лисица смежила веки на мгновение.       Это было очень интересно. Она облизнулась, вспоминая вкус.       Такая восприимчивость к природной энергии. Он отличался от всех, кого она встречала, от всех, кого успела попробовать. Глубокий вкус и завораживающее упрямство перед собственной смертью.       — Пожалуй, я оставлю тебя себе, воин.       Только он умирал. Лисица инстинктивно толкнула тело мордочкой, чуть пискнув. Решение было очевидным. Она поставила передние лапы прямо на него, стараясь не надавить на раны, и принялась вылизывать. Это было странно — почти инстинктивно, словно на краткий миг она потеряла власть над собственным телом и сознанием.             Перед глазами проносились алые раны, кровь, бесконечная вода, незнакомые лица. Лисица замерла на середине, едва не отплёвываясь от горечи. Здесь был след биджу. Его ранил кто-то, пропитанный ядовитой рыжей мерзостью.       Но она продолжила. И почему-то теперь перед глазами вставали куда более знакомые картины: блеск тёплого меха, шесть ярких пушистых хвостов, вкус чуть сладкого жирного молока и затхлый аромат старого святилища в Стране Травы — там, где она жила раньше. Когда… была жива мама?       Стой, стой, стой. Нет!       Лисица внезапно осознала: всё пошло совсем не так. Почему? Как он смог забрать её силу? Она физически ощутила — часть её больше ей не принадлежит. Растворяется в теле напротив. Восстанавливает его.             Только не это. Она попыталась заглянуть за спину и, увидев, взвыла в голос, вспугивая птиц. Нет! Один из трёх хвостов поблёк. А на языке её собственная кровь смешалась с человеческой.       — Да будь оно всё проклято! — взревела лисица. — Ты теперь точно никуда не денешься! Будешь отрабатывать мою милость годами!       Она спрыгнула на землю и вцепилась зубами в белый мех на загривке. Надо ещё как-то дотащить его до грота.

      —2—

      Грот был удобным, чуть влажным. Вокруг располагались камни разных размеров, а в самом низу, стоило пройти по лестнице, выточенной прямо в теле скалы, начиналась настоящая вода. Кто догадался сделать здесь святилище, оставалось большой загадкой. Но лисице нравилось здесь жить.       Она оставила тело воина около полуразрушенного алтаря Инари. Лисица нашла это место довольно давно, как и прижилась на землях Страны Огня. Иронично, что здесь она обрела свой третий хвост и… потеряла. В ответ на воспоминание ей захотелось цапнуть бездыханное тело. Но нельзя было его убивать пока что. Слишком много сил вложено и… потеряно.       На секунду её тело исказилось лёгкой дымкой, словно свет и пространство сплелись в единый жгут, — секунда, и на месте лисицы появилась обнажённая девушка. Она покачнулась растерянно, не понимая, как управляться с телом. Но так ей будет удобнее расправиться с его одеждой. Вскоре та неаккуратной кучей валялась сбоку — там скопилось и оружие, и разрезанные доспехи. Лучше всего сохранилась эта забавная меховушка. Лисица обнюхала её чуть внимательнее — песец или горностай? Хорошая вещица. Она бы оставила её себе. Девушка чуть примерила её на себя и тут же откинула в сторону.       Она смочила кусок ткани в воде и принялась убирать прилипшую кровь и грязь — не хотела нюхать вонь. Вскоре закончила и устало откинулась на камни. Хватит. Нужно просто поспать. Она вновь стала лисой.       Спустя несколько часов пушистые ушки чуть задрожали в ответ на шуршание рядом. Лисица не подавала вида, с интересом ожидая, что произойдёт дальше. Мужчина тихо зашипел. Видимо, ему не удалось встать, но он жив. И это неплохо.       Вскоре чужое дыхание вновь выровнялось, видимо, потерял сознание.

      —3—

      Сознание возвращалось к нему тяжело, через боль. Во сне его мучили раз за разом лица учеников — напуганные, хотя каждый уже был джонином. Но они были не готовы остаться без него и принять полную ответственность и за жизнь, и за Коноху. Но старшее поколение должно отойти в сторону и дать место новым идеям, людям и ошибкам. Брат Хаширама погиб, теперь же пришёл и его черёд.       Только вот запах. Тобирама всё ещё был жив и находился в каком-то сыром и влажном месте, он не чувствовал травы, скорее мягкий мох под своим телом. Не было ни крови, ни гари техник. Где он? Неужели кто-то смог его спасти?       Боль напоминала о том, что он всё ещё жив. Но не такая острая, как должна быть. Он прекрасно помнил, как клинки братьев пробили тело, и, конечно, не забыл о том, что раны с предыдущей миссии не успели затянуться. Эта мерзкая ядовитая чакра биджу, которой те были пропитаны с головы до ног, — она проникла в его тело, отравляя и прожигая, словно кислота. Но он упал, истекая кровью, на землю в окрестностях Конохи. Его знобило, а братья напоследок ещё пару раз пробили его тело, чтобы наверняка лишить Коноху Второго Хокаге. Тобирама Сенджу должен был быть мёртв.       Только вот это не было ни предсмертным видением, ни сном. Тело ныло, но не так, как когда он находился при смерти. Нет, совершенно нет. Тобирама был жив, судя по всему — в какой-то пещере. И его кто-то исцелил. Усилием открыл веки. Над ним нависал высокий каменный свод. Где он? Он ни разу не видел подобного места. Скосил глаза. Сбоку в неаккуратной куче валялись его вещи: нагрудник, наручи, кунаи, — словно неизвестный совершенно не видел в них ценности. Клинка не было видно. Его выбили ещё во время боя.       Он попытался приподняться. Мир перед глазами задрожал, а боль пронзила тело с головы до ног. Дикая слабость, словно он провёл в постели неделю, не меньше. Рука, на которую он опирался, не выдержала и подкосилась — Тобирама рухнул обратно на свою постель. Только сейчас до него дошло, что под ним был не только мох. Он был покрыт чем-то мелким. Он поднёс руки к лицу. Это был мелкий рыжий мех. Принюхался. Собака, что ли?       В ответ на его мысли рядом что-то зашуршало. Тобирама замер и перевёл взгляд ниже. У его ног, свернувшись на собственных хвостах, лежала лисица. Только хвостов у неё было целых три, но последний казался чуть странным, практически полупрозрачным. Та дышала ровно и спокойно — спала.       Тобирама замер на месте, заставляя себя думать последовательно. Логично. Только вот лисица во сне зафырчала и прижалась ближе к его бедру. Слишком тёплая, даже горячая. Тобирама вздрогнул. Чтобы он — шиноби, Хокаге — оказался в такой ситуации… кто бы ему сказал — Сенджу бы рассмеялся. Но нет… Память настойчиво подкидывала смутные воспоминания. Касание шершавого языка, вой, звериное фырчание. Не сон. Нет.       Ситуация была смехотворной, если бы не была такой опасной. Лисица была разумной. Призывное животное?       Тобирама оглядел самого себя. Грудь была покрыта шрамами — розовыми, прекрасно зажившими, словно прошло не менее двух недель. Он коснулся собственной груди. Внутри теплилась странная сила. Не чакра — похожа, но не она. И не чакра Девятихвостого. Сила не была враждебной, но всё ещё чужеродной.       — Проснулся.       Он больше почувствовал, чем услышал низкий, гортанный, с лёгким присвистом голос, больше похожий на рык, — словно лисице было сложно и непривычно говорить. Лиса смотрела на него. Её глаза были золотыми, с вертикальным зрачком, абсолютно разумные. Она не двинулась с места, а лишь наблюдала.       — Ты разумная.       — Ты слишком много думаешь, — ответила лиса, махнув хвостом. — Я буквально слышу, как скрипит твой мозг. Мешаешь спать.       Она зевнула. Тобирама внимательно проследил за широким рядом острых зубов. Лиса положила морду обратно на лапы. Сенджу же впервые, наверное, за всю жизнь растерянно замер. Он просто не понимал, что делать с этой лисицей, со своим телом, которое его не слушалось. Тобирама был абсолютно беспомощен и растерян. Лиса лишь зафырчала, словно вообразив себя на секунду кошкой, и лишь глубже зарылась в хвосты.

      —4—

      Тобирама не знал, сколько времени прошло. Под мерный стук капель с потолка он уснул в сени статуи лисицы со сбитым ухом. Видимо, они были в каком-то храме. Ну и бред творился вокруг. Может быть, он всё же умер, и это его замученный мозг проецирует сумасшедшие картинки? Только вот боль в теле напоминала, насколько всё было реально. Каждый этот острый камень, что впивался в спину, и запах мокрых камней — всё напоминало о жизни. Он пришёл в себя снова спустя несколько часов. Только вот картина перед глазами не радовала: лисица без всякого пиетета зажала в зубах его любимый воротник и свернулась уже вокруг него, наверняка пачкая лапами.       — Отдай мой воротник. Никто не разрешал его брать.       Лисица лениво приоткрыла глаз. Даже не оба — столько самодовольства и уверенности. Чужие ноздри дрогнули.       — Мне он нравится.— Отдай, это досталось от моей матери.— Твоя мать была песцом?       Серьёзный тон — слишком серьёзный для тех глупостей, что она несла. А с каждым часом в этой пещере Тобирама был уверен, что это была именно самка. Слишком любопытная… и гадкая.       — Нет. Я не это имел в виду. Просто отдай.— Нет.       Лисица лишь крепче схватила мех зубами и отбежала чуть подальше. Тобирама не нашёл сил спорить, устало откинулся на камень, пытаясь сесть. По лицу пробежала болезненная судорога, но он продолжил. Получилось.Хотелось есть.       — Лучше сиди. Я тебя зря лечила, что ли.— И зачем ты это сделала?       Лисица промолчала. Вместо этого лишь вцепилась зубами в какой-то мешочек и подтащила его ближе. Внутри были мелкие ягоды и даже пара яблок.       — Вода в гроте питьевая… — Лисица неожиданно робко протянула это, задумчиво мотнула головой, а следом вновь собралась. — Я очень много отдала, чтобы тебя спасти, и теперь ты принадлежишь мне.       Тобирама замер — яблоко практически встало ему поперёк горла. Голод никуда не делся, поэтому он прожевал и замер. Всё это ушло на второй план перед такими наглыми и уверенными словами лисицы.       — Принадлежу…? — протянул Тобирама, чуть с вопросительной интонацией. Но даже в ней проскальзывали нотки дальней грозы, что с каждым порывом ветра становилась всё ближе и ближе. Он явно находил это слово неприятным, вызывающим и чрезвычайно наглым.       Лисица же с интересом зашевелила мордочкой, чуть подалась вперёд, втягивая воздух. В глаза снова бросился третий полупрозрачный хвост. В голове была догадка, что именно вызвало её слова. Только смотрела лукаво, чуть оценивающе и с интересом — как на меховушку, что до сих пор не отдала.       — Да, принадлежишь. Всё очень просто. Ты был мёртв, я же спасла тебя. Никто другой не пришёл тебе на помощь, поэтому ты мой.       — Я не вещь.       — Мне всё равно, как называют это люди, — парировала лисица. — Я зализала твои раны, согрела и кормила. Без меня ты бы стал кормом для ворон.       Тобирама молчаливо продолжал есть. Нужно было есть, чтобы выжить и выбраться отсюда. Лисица жила другими понятиями, по другим условиям жила и понимала мир. Она не была враждебна — не стоило лишний раз её тревожить. Как только лисица расслабится, он сбежит из этого места навсегда.       — Ты сказала, что многое отдала, — произнёс Тобирама, тщательно подбирая слова. — Что именно?       Лисица дёрнула ухом. Хвосты дрогнули за спиной.       — Не твоё дело.       — Ты спасла мою жизнь. Я хочу знать цену.       — Зачем? — в её голосе прорезалось недоумение. — Ты не сможешь это вернуть, всё равно. Оно было… и прошло.       — И всё же.       Лисица зарычала — не злобно, скорее для поддержания дисциплины. Или, скорее, дистанции между ними.       — Ты странный. Тебе какая разница?       Он смотрел ей прямо в глаза — звериные, казалось, они светились в этом полумраке. Нечеловеческие, слишком живые и понимающие. В них читалось раздражение и что-то ещё, что скрылось за ним, — ниже. Тобирама призывал всё своё терпение и опыт, чтобы вести этот диалог правильно, в нужную сторону.       — Мне не всё равно. Я не люблю быть должным.       Лисица медленно моргнула, словно переваривая услышанное. Потом фыркнула и отвернулась.       — Глупый. Ты ничего мне не должен. Это другое.       Она свернулась клубком и демонстративно закрыла глаза, показывая, что разговор закончен. Но прежде чем действительно уснуть, тихо пробормотала:       — Я забыла… много, даже мамин запах. Вот что я отдала. Молчи, просто живи. И не скрипи мозгами. Я хочу спать.       Лисица затихла, тихо посапывая. Тобирама же остался сидеть в полутьме с огрызком в руках. Нужно было что-то делать — об этом и кричал мозг, но… тело было совсем не готово.

—5—

      Шли дни. Тело воина восстанавливалось. Она старалась, искала для него еду. Однажды даже принесла зайца. Воин лишь хмурился и принимался чистить туши, разделывать их. Лисица с грустью смотрела, как он откладывает в сторону вполне съедобные части, тратит время, чтобы пожарить всё это над костром. Просто переводил пищу. Но её не слушался. Она изо всех сил старалась научить его, как делать правильно, объяснить, словно глупому лисёнку, что всё это глупости… Но нет. Оставалось лишь тяжело вздыхать и чихать от дыма костра.       Она поймала себя на том, что смотрит на его руки, когда он разделывал добычу. На то, как двигаются жилы под кожей, как перекатываются мышцы. Втягивала запах — терпкий, тёплый, с примесью дыма; в ответ на это во рту скапливалась слюна, хотелось укусить его. Голод, но другой.       По ночам лисица сворачивалась рядом или вовсе прямо на нём, спокойно засыпая. Её накрывало странное чувство единства, словно она обретала часть себя. Ведь тот насквозь пропах ею. Все должны были знать, кому он принадлежит. Только вот чем здоровее становился человек рядом с ней, тем беспокойней он делался. Уже нельзя было остановить его ни рычанием, ни укусом за руку.       — Мне нужно уйти.       Этот вопрос разрушил мир между ними, тонкий, как осенняя наледь.       — Хочешь вернуться в свою деревню?       — Да.       Лисица недовольно зарычала, переминаясь с лапы на лапу.       — Они не смогут без меня, идёт война.       — Но ты же уже умер ради них. Ты же понимал, что они смогут жить без тебя.       Лисица поморщилась от глупости его суждений. В голове начинало привычно трещать от попыток понять.       — В Конохе остался мой клан, я должен о нём позаботиться.       — Я не понимаю.       Она искренне не понимала, чего ему могло не хватать. Почему он раз за разом пытался уйти, плутал по этим лесам, а потом всё же возвращался, когда заканчивались силы. То-би-ра-ма — как его звали другие люди — не мог выйти из этих земель сам. В этой зоне всё жило по своим законам, подчиняясь лисьей воле.       — У тебя кто-то есть в Конохе? Другая… — лисица замерла, растерянно подбирая слово. — Самка?       — Нет.       Лисица искренне не понимала. В груди поселилось странное чувство. Стало тяжко и неприятно.       Она резко отбежала в сторону, спустилась вниз, к воде, и так и не вернулась. Слышать всё это в разгар зимы, когда близился самый интересный лисий сезон… Было… как это люди называют? Обидно. Наверное, да.       Лисица прекрасно чувствовала, как в первые недели после того, как она принесла его сюда, вокруг крутились шиноби. Искали его тело, может быть, надеялись найти живым. Те плутали по лисьим тропам, пока она дурила их и заводила всё глубже в леса. Спустя ещё пару недель патрули стихли — снизились до обычного, привычного появления шиноби на грани сознания. Лисица была рада. Терпеть их больше необходимого она не хотела.       Лисица дождалась, когда Тобирама вновь уснёт, легко сменила форму и окунулась в воду. Вода сомкнулась над её головой. Здесь было чуть холодно, но приятно — коснуться камней, отвлечься от подступающего к телу жара. Со вздохом девушка всплыла. Её слух оставался таким же острым, и она прекрасно слышала еле ощутимые шаги по гальке. Как бы шиноби ни старался, лисица чувствовала его совершенно на другом уровне. Она намеренно стояла в воде к нему спиной, чтобы не выдать насмешливым лицом, что прекрасно знает, ощущает этот взгляд. Потом встала чуть в профиль, давая тонкому лунному свету просачиваться сквозь трещины в своде грота и падать прямо на её обнажённое тело. Лисица принялась медленно, медитативно омывать себя. Спустя пять минут, дав полный обзор, она позволила себе поднять взгляд и посмотреть ему прямо в глаза.       Неужели даже так он захочет уйти? Возможно, ей стоит позволить ему — пусть осознает всё то, что потерял. Только вот с каждым днём близился брачный сезон, и хоть она не была обычной лисицей, нельзя было упускать из виду, как сам лес наполнялся манящими ароматами, как тело становилось тяжелее и хотелось находиться всё ближе и ближе.       Она видела, как дёрнулся его кадык, как тёмные глаза прошлись по её телу — и всё равно Тобирама сделал шаг назад, обратно в темноту.       Глупый, глупый. Она знала, чувствовала, как он смотрел, как его запах на секунду изменился — стал гуще, ещё более влекущим. Лисица всегда чувствовала его силу, которая откровенно влекла, но в этот момент она не понимала, чего хочет: укусить или прижаться, пустить ему кровь, но не слишком сильно, просто чтобы почувствовать её вкус. Но несмотря на всё это, Тобирама всё равно хочет уйти.       Лисица плавно выбралась из воды. Влага каплями скатывалась по телу и длинным волосам, а человеческое тело стало неудобным, неказистым. Она вернулась в привычную форму и отряхнулась. Поднялась лёгкими прыжками наверх, собираясь обсохнуть у костра. Ночь начиналась, а значит, пришло время охоты. Тобирама делал вид, что спит. Лисица не собиралась его обличать. Она тяжело вздохнула, чуть пища от нетерпения, переминаясь с лапы на лапу. Не могла этого вынести, но… она его отпустит.

      —6—

      Утром Тобирама проснулся сам. Рядом не было ни привычного шороха, ни треска огня, ни звука камней, перекатывающихся под мягкими лисьими лапами. Её не было рядом. Лишь привычная статуя святилища смотрела сквозь него — тоже лиса. Все они окружили его и сжали в удушающих объятиях; рыжие создания пришли по его душу — в своей жестокости, в этих удушающих пытках были ничуть не легче отряда Кинкаку, что чуть не отправил его на тот свет.        Он не спеша поднялся и принялся одеваться без особой спешки. Даже с его способностями сенсора отследить её было практически невозможно — она была просто другой, абсолютно. Воротник лежал рядом с ним, насквозь пропахший лисицей, как и он сам. Тобирама понимал, что это значит. Финал.       Сон сегодня был беспокойный: всю ночь перед глазами стоял изящный женский образ. Длинные волосы с чуть рыжим отливом спускались волной вниз, чуть прикрывая грудь. Он верил, что она не знала, что и как делает — и подозревал, какие цели та преследует. Тобирама не мог дать ей выиграть, поэтому лишь оставалось терпеть эти сны, что окутывали его дурманом.       Она сидела неподалёку от входа. Хвосты подрагивали за спиной. Третий чуть окреп, но так и оставался полупрозрачным.       — Там, снаружи, — она повела носом в сторону выхода, — твои люди больше тебя не ищут. Слышишь? Уже недели две как тихо. Они думают, что ты мёртв.       Тобирама замер на месте, нахмурился, сдерживая судорогу, что на секунду пробила тело.       — Тропа через лес откроется, — продолжила лисица. — Следуй за огнями. Я с тобой пройдусь только до ручья.       Она спрыгнула вниз и, не оглядываясь, побежала, погружая чуть тёмные на концах лапы в уже выпавший снег. Снаружи было холодно. Это место встретило его тишиной. Птиц не было слышно, он не чувствовал других животных. Его сенсорные способности были абсолютно бесполезны здесь. Чистая аномалия. Лисица двигалась впереди, не проваливаясь сквозь наст, хвосты плавно двигались. В утреннем свете её шерсть была особенно хороша.       Она остановилась у ручья, покрытого льдом, — словно на границе. Вдали мерцали синие огоньки.Он сделал шаг, второй — и неожиданно замер. Не удержался, всё же обернулся.       — Иди.       На месте лисицы стояла девушка, закутанная в простую юкату. Слишком легко для зимы, но та совершенно не мёрзла. Янтарные яркие глаза со звериным зрачком следили за ним. Она качнула рукой с цепкими ногтями — острыми, звериными — и призвала небольшой зонт, что защищал её от снега, который неожиданно начал падать.       — Ты говорила, что больше не помнишь матери.       Лисица моргнула. Вопрос застал её врасплох.       — Всему своя цена. Но я недавно вспомнила запах.       Тобирама смотрел на неё ещё мгновение.       — Скажи мне своё имя.       Лисица хитро улыбнулась.       — У меня нет имени.       — Я назову тебя… Хиноэ.       — Глупое имя, человек, — хихикнула лисица, только слышалась в этом лёгкая наигранность.       Тобирама резко отвернулся и шагнул через границу, ступая чётко за лисьими огнями. Лес за спиной сомкнулся, на секунду содрогнулся, задрожал, размылся и исчез.             Лишь её яркое одеяние в последний миг мелькнуло среди деревьев — и лёгкий смех в ответ на это имя.       Хиноэ…       Коноха встретила Второго хокаге молчанием. Ученики не верили своим глазам, как и обычные жители. Хирузен крутился вокруг него, весь осунувшийся, такой невысокий и нелепый в этой шляпе.       Тобирама лишь прижал к себе заплаканную Цунаде, что не верила, что второй дедушка вернулся живым, и кивнул Мито.       Вскоре жизнь вернулась в привычную колею. Войны, приказы, штаб. Только изредка ночью, когда бесконечные отчёты и дела клана заставляли засиживаться допоздна, Сенджу позволял себе чуть задуматься и вывести на тонком листке бумаги знакомый образ, скорее даже размытый контур.       В груди до сих пор фантомно горела чужая, нетерпеливая, живая сила.       Думал о том, всё ли ещё она в том гроте… Всё ли с ней хорошо, не грозит ли ей опасность. Это повторялось множество раз, и в конце дня Тобирама мог лишь позволить себе скомкать лист рисовой бумаги и бросить в огонь, чтобы никто не узнал о его маленьком, практически мальчишеском секрете.