14.06

Воздух над трассой Барселона-Каталунья дрожал от удушливого зноя. Раскаленный асфальт буквально плавил резину, но атмосфера в боксах Mercedes была еще горячее. Весь уикенд пресса гудела об одном: сможет ли девятнадцатилетний Андреа Кими Антонелли одержать шестую победу подряд? Джордж Расселл стоял на поул-позиции, но в его зеркалах горел яростный алый блеск шлема Кими. Джордж чувствовал, как внутри все сжимается от болезненного коктейля из спортивной злости и тщательно скрываемого восхищения. Он был влюблен в своего напарника до безумия. «Для него я просто препятствие», — думал Джордж, стискивая пальцы на руле. Кими же бросал короткие взгляды на идеальную фигуру Расселла. Антонелли казалось, что безупречный британец презирает его. Кими мечтал победить его — и одновременно мечтал, чтобы Джордж хотя бы раз посмотрел на него без этой холодной маски. Пять красных сигналов погасли. Болиды взревели тысячами лошадиных сил. Машина Джорджа сорвалась с места идеально, но Кими на мягких шинах Soft поймал зацеп мгновенно. К первому повороту Elf они подлетели бок о бок на скорости триста десять км/ч. — Джордж, Кими справа. Защищай внутренний радиус, — раздался в наушниках Расселла сухой голос его гоночного инженера Маркуса. — Вижу его! Я не отступлю! — процедил Джордж, жестко блокируя траекторию. Их колеса оказались в сантиметрах друг от друга. Кими рисковал, идя по внешнему радиусу, его болид швыряло на поребриках, но на выходе из затяжного третьего поворота Джордж за счет более чистого радиуса удержал лидерство. — Кими, отличный старт, — послышался легендарный, спокойный голос Боно в наушниках итальянца. — Держись в пределах секунды. Помни про температуру шин, не убей Soft раньше времени. — Он закрывается как стена, — тяжело дыша, ответил Кими. Его сердце бешено колотилось от того, как красиво Джордж защищал позицию. — Но я быстрее. Передайте ему, чтобы не вилял на прямых. К пятнадцатому кругу Антонелли активировал DRS. На финишной прямой его болид буквально прижался к заднему крылу Расселла. Кими рискованно нырнул внутрь перед связкой поворотов, отвоевывая первое место. Но радость была недолгой. Кругом позже в повороте Repsol Джордж, сохранивший свои шины Medium в лучшем состоянии, совершил идеальный перекрестный маневр и вернул лидерство. — Маркус, он сумасшедший! — эмоционально крикнул Джордж в радио. — Он атакует так, будто это последний круг! Мои задние шины горят из-за его грязного воздуха! — Понял, Джордж. Управляй отрывом. Мы идем на один круг дольше до пит-стопа. В этот же момент Кими свернул на пит-лейн ради андерката. Борьба перешла в плоскость изнуряющей тактики. К пятидесятому кругу износ резины у обоих стал критическим. В левой шпильке La Caixa Кими предпринял отчаянную попытку атаки по внутреннему радиусу. — Боно, я захожу внутрь в десятом! — крикнул Антонелли. — Аккуратно с поребриками, Кими. Машина нестабильна, — ровно отозвался Боно. Джордж увидел этот выпад в зеркалах. Он намеренно затормозил на долю секунды раньше, вынудив Кими заблокировать колеса и промахнуться мимо апекса, а сам резко нажал на газ, уходя на прямую. «Черт возьми, Кими... ты убьешь нас обоих. Или заставишь меня сойти с ума», — подумал Расселл, чувствуя, как от страха за безопасность парня у него перехватило дыхание. — Он заблокировал колеса позади меня? Скажите мне, что он не повредил крыло. — сказал Джордж в радио. — Крыло Кими в порядке, Джордж. Отрыв 0.6 секунды. Сосредоточься на темпе. Наступил финальный, шестьдесят шестой круг. Шестая победа Кими буквально таяла на глазах, но итальянец не собирался сдаваться. Болиды плыли по трассе на стертых до корда шинах. В скоростном слепом повороте Campsa Кими пошел ва-банк, атакуя снаружи. Их машины поравнялись, понтоны едва не чиркали друг о друга. Кими на мгновение вырвался вперед на полкорпуса, заставляя трибуны взреветь. — Итог предрешен, Кими, это последний сектор. Отдай все, — подбодрил инженера Боно. — Я выжимаю из нее всё! — задыхаясь, ответил Антонелли. Но Джордж хладнокровно ждал своего шанса. Впереди была финальная связка поворотов. Расселл задействовал весь оставшийся заряд батареи, филигранно занял внутреннюю траекторию в шикане и буквально вырвал победу из рук напарника на последних метрах дистанции, заставив Кими сместиться на грязную часть асфальта. В последнем повороте New Holland перегретая задняя ось болида Кими скользнула шире, чем нужно. Джордж Расселл пересек финишную черту первым. Андреа Кими Антонелли финишировал вторым, отставая всего на 0.112 секунды. Великая победная серия юного итальянца была прервана на глазах у всего мира. — Checkered flag, George! P1! — закричал Маркус. — Ты выиграл Гран-при Испании! Потрясающая защита! Джордж молчал. В эфире слышалось лишь его тяжелое, надрывное дыхание. Он выиграл, но триумфа не чувствовалось. В зеркале заднего вида он видел, как замедляется серебряная машина под номером двенадцать. На другой частоте Боно мягко утешал своего пилота. — P2, Кими. Извини, приятель. Серия прервалась, но это отличные очки для команды. Ты сделал все, что мог. — Я упустил её... — тихо ответил Кими, со злостью ударив ладонью по рулю, а затем почти шепотом добавил в эфир, — Джордж... он был идеален. Ни единой ошибки. Машины замерли в закрытом паркинге. Джордж медленно выбрался из кокпита. Вместо того чтобы бежать к ликующим механикам, он остановился и обернулся. Кими все еще сидел в машине, опустив голову на руль. У Антонелли не было сил даже поднять визор шлема. Обида за упущенный рекорд обжигала горло, но еще сильнее жгло изнутри совсем другое чувство. Сквозь пелену слез усталости Кими смотрел сквозь пластик визора на высокую фигуру Джорджа в белом комбинезоне. «Ты победил меня, — думал Кими, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Защищался так, словно на кону стояла вся твоя жизнь. Ненавидишь меня, да? Боишься, что я займу твое место в команде? Если бы ты только знал, что мне плевать на эти пять побед, если ради шестой мне нужно было сломать тебя. Я просто хотел, чтобы ты признал меня равным. Чтобы ты перестал смотреть на меня как на назойливого ребенка. Бог мой, Джордж... почему ты должен быть настолько недосягаемым и безупречным?» Кими судорожно выдохнул, понимая, что его безответное восхищение этим человеком только что превратилось в настоящую катастрофу. Джордж же лишь тяжело вздохнул и направился в сторону весов, абсолютно уверенный, что парень сейчас ненавидит его сильнее всего на свете.

***

Джордж закрыл за собой тяжелую дверь личного моторхоума, отсекая гул празднующего паддока, и без сил прислонился к ней спиной. В ушах все еще стоял шум трибун, но перед глазами стоял только Кими. Весь час после финиша превратился для Расселла в изощренную пытку. В комнате отдыха пилотов Кими демонстративно сел в самый дальний угол, спиной к зеркалу и камерам. Джордж украдкой разглядывал его сквозь отражение, и сердце сжималось от глухой боли. Юный итальянец выглядел полностью опустошенным: взъерошенные кудри прилипли ко лбу, на шее багровел след от комбинезона, а пальцы, сжимавшие бутылку с водой, заметно дрожали. Кими ни разу не поднял глаз, упрямо разглядывая свои гоночные ботинки, и эта его непривычная, тяжелая тишина пугала Джорджа больше любых дерзких выходок. Расселлу безумно хотелось подойти, опуститься перед ним на корточки и просто забрать эту усталость себе, но он заставил себя остаться на месте. «Он раздавлен тем, что я отобрал у него этот рекорд. Он видит во мне врага, который разрушил его триумф», — думал Джордж, проклиная собственную победу. На подиуме это ощущение только усилилось. Когда Кими вручали кубок за второе место, он поднял его механически, без единой улыбки. В брызгах праздничного шампанского он казался Джорджу невероятно красивым и одновременно трагичным — как поверженный молодой король. Солнечные блики играли на его острых скулах, а в потемневших глазах застыла такая горькая обида, что Расселлу стало тошно от самого себя. Когда их взгляды на секунду пересеклись среди летящих брызг, Кими резко отвернулся. Этот короткий момент окончательно убедил Джорджа в мысли, что парень его презирает. За маской британского хладнокровия Расселл прятал крик отчаяния — он выиграл гонку, но, кажется, навсегда потерял человека, ради одной улыбки которого был готов отдать все титулы мира. Джордж тяжело вздохнул, сбросил на пол гоночную обувь и потянулся к молнии комбинезона. В этот момент в дверь его моторхоума негромко, но настойчиво постучали. Когда ответа не последовало в дверь постучали снова — чуть тише, но с той же щемящей настойчивостью. Джордж замер. Он уже успел стянуть рукава комбинезона до пояса, оставшись в одной термофутболке. Сердце предательски пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Он знал этот стук. Логика требовала нажать на ручку, но необъяснимый, почти животный страх увидеть в глазах итальянца неприкрытую ненависть парализовал его. Джордж сделал шаг назад и тихо, едва дыша, прислонился спиной к обратной стороне двери. Разделявшие их несколько сантиметров пластика и дерева казались непреодолимой стеной. За дверью послышался шорох ткани — Кими, не дождавшись ответа, тоже оперся спиной о полотно двери, сползая чуть вниз. Джордж буквально кожей почувствовал это чужое, усталое тепло по ту сторону. — Джордж… я знаю, что ты там, — негромко произнес Кими. Его голос сквозь перегородку звучал глухо, но удивительно чисто. Расселл затаил дыхание, прижавшись ухом к прохладной поверхности. Он приготовился к удару. Ждал едких колкостей, обвинений в слишком жесткой защите в десятом повороте или хотя бы привычной юношеской бравады. Но ничего из этого не последовало. — Я просто хотел сказать… — Кими сделал короткую паузу, и Джордж услышал его тяжелый, прерывистый вздох. — Поздравляю с победой. Честно. Это была невероятная гонка с твоей стороны. Без единой ошибки. Ты заслужил это P1 как никто другой. Джордж зажмурился, чувствуя, как внутри все переворачивается от острой, почти физической боли. Кими говорил слишком спокойно. Непривычно, пугающе тихо. Обычно вокруг Антонелли всегда все бурлило, искрилось и взрывалось. В паддоке шутили, что этот парень приносит с собой итальянское солнце — куда бы он ни шел, вокруг него всегда было шумно, светло и тепло. Его радиопереговоры были похожи на эмоциональный шторм, его смех заполнял собой весь моторхоум, а в моменты споров он взрывался за секунду, отчаянно жестикулируя. Сейчас этого солнца не было. За дверью стояла выжженная, ледяная пустыня. В этом неестественном, взрослом спокойствии сквозило такое глубокое, тихое отчаяние, что Джорджу захотелось закричать. Расселл вдруг с ужасающей ясностью понял: Кими не злится на него. Он просто… сдался. Решил, что эта гонка окончательно зацементировала их вражду, и теперь забирает свое «солнце» обратно, пряча его за глухой стеной вежливости. — Кими… — одними губами сипло выдохнул Джордж, но из горла не вылетело ни звука. Его рука, зависшая над дверным замком, задрожала.

***

Кими постоял у двери еще несколько секунд, вслушиваясь в звенящую тишину с той стороны. Он надеялся? Пожалуй, да. Глупо, по-детски надеялся, что Джордж откроет эту чертову дверь, посмотрит на него своими пронзительными глазами и скажет хоть что-то. Назовет сумасшедшим, отчитает за опасный маневр в Campsa, просто кивнет. Но за дверью не раздалось ни звука. Молчание Расселла ощущалось как ледяная пощечина. Кими горько усмехнулся про себя, медленно отстранился от деревянного полотна и побрел по длинному, стерильно-белому коридору моторхоума. Каждая деталь вокруг — идеальный порядок, холодный минимализм интерьера — напоминала ему о самом Джордже. О его безупречности, до которой Кими, как ему казалось, никогда не дотянуться. С каждым шагом гоночные ботинки тяжело шлепали по полу, и этот звук эхом отдавался в пустой голове. Внутри у Кими все выгорело дотла. Пять побед подряд, которые еще вчера казались ему билетом в мир, где Джордж наконец заметит его и примет как равного, теперь не стоили ничего. Антонелли чувствовал себя глупым мальчишкой, который возомнил, будто может встать на один уровень с признанным маэстро. «Он даже говорить со мной не хочет, — думал Кими, и к горлу подступал удушливый ком. — Я для него просто выскочка. Шумный, назойливый итальянец, который путается под колесами и портит ему жизнь. Моя шестая победа... Да какая разница. Я просто хотел, чтобы он гордился мной. Чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на свои кубки — с уважением». Ему было физически больно от мысли, что его искреннее, бьющее через край восхищение Джорджем наткнулось на глухую стену британского высокомерия. Кими чувствовал себя бесконечно одиноким в этом огромном, сверкающем мире Формулы-1. Его знаменитое внутреннее солнце, которое всегда согревало окружающих, окончательно зашло за тучи. На ходу натягивая на глаза бейсболку, чтобы никто в паддоке не увидел его влажных глаз, Кими толкнул тяжелую входную дверь моторхоума и вышел под палящее, но теперь такое холодное солнце Каталуньи. Дорога до отеля «W Barcelona» превратилась для Кими в сплошной серый туман. Ему повезло, что медиа-обязанности после подиума прошли как в бреду, и команда выделила ему отдельную машину с водителем, избавив от необходимости делить салон с кем-либо. Антонелли сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как за окном проносятся вечерние пейзажи Каталуньи. Самым страшным испытанием было то, что ждало его впереди. Из соображений экономии времени и логистики в этот уикенд руководство Mercedes забронировало для своих пилотов огромный общий люкс с двумя отдельными спальнями и общей гостиной. То, что еще в четверг казалось Кими тайным благословением и шансом побыть к Джорджу чуть ближе, теперь ощущалось как изощренная ловушка. Электронный замок на двери люкса тихо пискнул. Кими осторожно, словно вор, проскользнул внутрь. В общей гостиной было темно и прохладно — кондиционер беззвучно гнал потоки ледяного воздуха. На панорамном окне, выходящем на Средиземное море, догорали багровые краски испанского заката. Из-под двери спальни Джорджа не пробивалось ни лучика света. «Наверное, празднует свою победу с друзьями. Или просто не хочет меня видеть», — уныло подумал Кими, чувствуя, как сердце в очередной раз пропускает болезненный удар. Он тихо, стараясь не шуметь, пересек гостиную и скрылся в своей комнате, плотно заперев дверь. Здесь, в полумраке, Антонелли наконец позволил себе сломаться. Он швырнул сумку с экипировкой в угол, даже не включая свет, и рухнул на кровать прямо в одежде. Номер пах дорогой кожей, парфюмом Джорджа, который умудрился пропитать даже общее пространство, и той самой безупречностью, которая весь день душила Кими на трассе. Итальянец уткнулся лицом в подушку. Слезы, которые он так отчаянно сдерживал перед механиками, журналистами и самим Расселлом, наконец обожгли щеки. Ему было невыносимо горько. Каждое воспоминание о сегодняшней гонке теперь причиняло физическую боль. Кими раз за разом прокручивал в голове тот злополучный момент в шикане на последнем круге. «Почему ты так жестоко обошелся со мной, Джордж? — безмолвно кричал он в темноту. — Зачем нужно было вырывать эту победу так... безжалостно? Неужели ты настолько сильно презираешь меня, что готов был разбить мою машину, лишь бы не дать мне выиграть в шестой раз?» Кими перевернулся на спину и уставился в потолок. В этой тишине его собственное «солнце», его привычный итальянский темперамент казались ему глупым, ненужным мусором. Он чувствовал себя полностью опустошенным и чужим в этой команде, в этой постели и в жизни человека, ради одного теплого взгляда которого он был готов отдать все свои кубки. Кими закрыл глаза, молясь лишь об одном: уснуть до того, как Джордж вернется, чтобы не слышать его шагов за стеной.

***

В тот самый момент, когда шаги Кими затихли в дальнем конце коридора, Джорджа словно ударило током. Оцепенение, сковавшее его тело у закрытой двери, мгновенно спало, уступив место панике. Это спокойствие Кими, этот его тихий, гаснущий голос... Расселл вдруг осознал, что если он отпустит его сейчас, то стена между ними станет вечной. — Черт, черт, черт! — глухо выругался Джордж. Он рванул дверную ручку на себя с такой силой, что та жалобно звякнула. Дверь моторхоума распахнулась, с грохотом ударившись о ограничитель. Джордж выскочил в стерильно-белый коридор, даже не обувшись, в одних носках и сползшем до бёдер гоночном комбинезоне. — Кими! — крикнул он, и его обычно выверенный, аристократичный голос сорвался на сиплый излом. Коридор встретил его оглушительным эхом и пустотой. Джордж бросился вперед, едва не поскользнувшись на гладком покрытии. Сердце колотилось в грудной клетке как сумасшедшее, адреналин, оставшийся после гонки, смешался с чистым, концентрированным страхом. Он бежал так, словно от этого зависел исход чемпионата, но на самом деле на кону стояло гораздо больше. Джордж завернул за угол, ведущий к главному выходу из здания Mercedes, краем глаза заметив удивленные взгляды пары инженеров. — Кими! Подожди! Расселл тяжело толкнул стеклянную дверь и вылетел на душную улицу паддока под палящее солнце Барселоны. Он завертел головой по сторонам, отчаянно выискивая глазами знакомую копну темных кудрей или хотя бы белую бейсболку напарника. Но было поздно. Буквально в пятидесяти метрах от него черная командная машина с тонированными стеклами уже тронулась с места. Джордж сделал еще несколько быстрых шагов вперед, протягивая руку, словно пытаясь удержать уезжающий автомобиль силой мысли. Сквозь глухую тонировку ничего не было видно, но Расселл до боли в глазах всматривался в заднее стекло. Машина плавно обогнула шлагбаум и скрылась за поворотом, увозя Кими в сторону отеля. Джордж остановился посреди шумного паддока. Вокруг него сновали механики, журналисты с камерами и редкие гости, но для Расселла весь мир сузился до этой пустой точки на асфальте, где только что стоял автомобиль. Он тяжело, прерывисто дышал, его грудь вздымалась, а пальцы рук дрожали от бессилия. Солнце Каталуньи нещадно пекло плечи через тонкую ткань термобелья, но внутри у Джорджа все заледенело. «Я опоздал, — пронеслась в его голове страшная, отчетливая мысль. — Он уехал. Уехал, думая, что я высокомерный ублюдок, который даже не соизволил открыть ему дверь». Джордж медленно опустил голову, пряча лицо от чужих глаз. Победный кубок, который всего полчаса назад казался главным достижением сезона, теперь ощущался как тяжелый, ненужный кусок металла. Развернувшись, он побрел обратно в моторхоум, уже точно зная, что этот вечер в их общем гостиничном номере станет для них обоих точкой невозврата.

***

Дверь гостиничного люкса закрылась с едва слышным, почти интимным щелчком. Джордж вошел в номер, как заходят в склеп. В просторной гостиной царил глубокий полумрак, кондиционер беззвучно разрезал пространство потоками ледяного воздуха, а за панорамным окном на темную гладь Средиземного моря медленно опускалась каталонская ночь. Джордж не стал включать свет. Он давно переоделся в боксах — сейчас на нем были простые черные джинсы и мягкое темно-серое худи команды, но эта привычная одежда не приносила облегчения. Наоборот, без сдавливающего грудь огнеупорного комбинезона Расселл чувствовал себя пугающе уязвимым. Он бросил ключи на стеклянный журнальный столик и тяжело опустился на огромный кожаный диван в центре комнаты. Сил не было. Джордж облокотился локтями о колени и спрятал лицо в ладонях, пытаясь заглушить гул в голове. Из-под двери спальни Кими, расположенной в глубине коридора люкса, не пробивалось ни единого лучика света. Антонелли был там. Закрылся. Спрятался от всего мира и, самое главное, от него. Джордж сидел в абсолютной темноте, собираясь с духом. Каждая секунда этого гнетущего ожидания казалась вечностью. Извечный внутренний аналитик, который обычно помогал Расселлу просчитывать тактику на гонку до сотых долей секунды, сейчас давал сбой. Джордж перебирал в голове сотни сценариев: что сказать? Как объяснить свое глупое, трусливое молчание у двери моторхоума? Как признаться девятнадцатилетнему парню, который штурмом взял его команду и его сердце, что эта победа на трассе Каталунья — самое горькое, что случалось с Джорджем за всю его карьеру? «Он ненавидит меня. Теперь точно ненавидит», — как мантру повторял про себя Джордж, и от этой мысли в груди становилось тесно. Безупречный британец, всегда знающий, как держать себя перед камерами, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он заставил себя сделать глубокий вдох, собираясь наконец подняться, подойти к этой проклятой двери и постучать. И в этот момент тишину номера разрезал едва уловимый, рваный звук. Джордж замер, перестав дышать. Ему показалось? Он прислушался так сильно, что зазвенело в ушах. Из-за стены спальни Кими донесся еще один звук — тихий, задушенный всхлип, который Антонелли, очевидно, отчаянно пытался спрятать в подушке. Затем еще один, более тяжелый, переходящий в тихое, беззащитное рыдание ребенка, у которого отобрали последнюю надежду. Этот звук подействовал на Джорджа хуже любой аварии на скорости в триста километров в час. Внутренний контролирующий стержень, который Расселл выстраивал годами, просто разлетелся в щепки, мгновенно лишив его всякого самообладания. Гордость, страх выглядеть глупо, тактические расчеты — всё это перестало существоваться. Мысль о том, что его солнце, его яркий, вечно улыбающийся Кими сейчас плачет в темноте из-за него, отозвалась в сердце Джорджа невыносимой, физической болью. Джордж резко поднялся с дивана, едва не перевернув столик. В два широких шага он преодолел разделявшее их расстояние, оказался у двери Кими и, даже не думая стучать или спрашивать разрешения, решительно нажал на дверную ручку, толкая дверь внутрь. Дверь распахнулась с негромким стуком, и в полумрак спальни ворвался слабый отсвет из гостиной. Кими испуганно вздрогнул, мгновенно запрятав лицо в подушку, но было поздно — высокая, замершая в дверном проеме фигура Джорджа отчетливо выделялась на фоне дверного косяка. Антонелли замер под одеялом, чувствуя, как внутри все сковывает леденящий стыд. Сердце заколотилось в самые ребра. Мысли заметались в панике, одна страшнее другой: «Зачем он пришел? Поиздеваться? Увидеть мой позор?» Кими был абсолютно уверен, что сейчас Расселл сорвется на него. Что этот безупречный, стальной британец включит свой фирменный лекторский тон, холодно посмотрит сверху вниз и скажет, что нечего тут реветь из-за проигрыша. Что настоящие профессионалы не устраивают истерик из-за прерванной серии побед. От этой мысли Кими захотелось провалиться сквозь землю. «Я окончательно упал в его глазах, — с горьким отчаянием подумал он, судорожно сглатывая слезы. — Теперь он точно видит во мне лишь сопливого, слабого ребенка, которому не место в Формуле-1. Он презирает меня еще сильнее». Собрав последние остатки гордости и сил, Кими медленно приподнялся на локтях. Он не стал включать свет, пряча заплаканное лицо в тени своих растрепанных кудрей. Когда он заговорил, его голос — вопреки бушевавшей внутри буре — прозвучал пугающе спокойно, тихо и ровно. Так, словно в нем навсегда выключили то самое яркое итальянское солнце. — Джордж… уходи, пожалуйста. Выйди. Расселл не шелохнулся, продолжая смотреть на него из темноты. Кими сжал край одеяла побелевшими пальцами и попытался выдавить самую фальшивую в своей жизни умиротворенную интонацию. — Со мной все в порядке. Правда. Я просто… устал после гонки. Тяжелый день. Иди отдыхай, ты заслужил эту победу. Пожалуйста, оставь меня одного. Каждое слово давалось Кими с трудом, он молился, чтобы Джордж просто развернулся и ушел, избавив их обоих от этого унижения. Однако Джордж не ушел. Вместо этого он сделал медленный, тяжелый шаг внутрь комнаты, и дверь за его спиной тихо, отсекая весь остальной мир, закрылась. Джордж не произнес ни слова. Вместо этого он сделал еще два медленных шага вперед, преодолевая разделявшее их пространство. Пол под его ногами не издал ни звука. В полумраке комнаты его высокая фигура казалась Кими огромной, почти пугающей тенью, но в этих движениях не было ни капли агрессии. Только какая-то странная, несвойственная Расселлу нерешительность. Джордж подошел вплотную к постели и плавно, осторожно опустился на самый край матраса. Пружины отеля «W Barcelona» тихо просели под его весом. От Расселла пахло прохладой вечернего города, кондиционером и едва уловимым, дорогим парфюмом. Этот знакомый аромат заставил Кими затаить дыхание. Джордж сидел так близко, что Антонелли чувствовал исходящее от него тепло, но британец по-прежнему молчал. Он просто повернулся к Кими и замер, упрямо дожидаясь, пока напарник поднимет голову. Эта звенящая, тяжелая пауза давила на плечи. Кими больше не мог выносить этого испытания. Пытаясь доказать самому себе, что он не трус, и готовый встретить любой холодный, пренебрежительный взгляд, итальянец наконец заставил себя поднять глаза и посмотреть Джорджу прямо в лицо. В комнате было темно, но багровые отсветы заката, пробивающиеся сквозь панорамное окно гостиной, ложились на точеный профиль Расселла. И то, что Кими увидел в его глазах, заставило его онеметь. Там не было презрения. Не было высокомерия, триумфа или желания прочитать лекцию. В широко раскрытых, потемневших глазах Джорджа застыла такая глубокая, кричащая боль и острая, невыносимая нежность, какой Кими не видел никогда в жизни. Безупречная маска британского джентльмена была полностью уничтожена. Его губы были плотно сжаты, а на бледных скулах ходили желваки — Джордж отчаянно пытался справиться с подступающими к горлу эмоциями. Он смотрел на заплаканное лицо Кими, на его припухшие веки и растрепанные кудри так, словно перед ним лежало самое хрупкое и дорогое сокровище в мире, которое он сам же только что безжалостно разбил. Какое-то мгновение они просто смотрели друг другу в глаза, и в этой тишине воздух между ними стал настолько горячим, что дышать стало почти невозможно. Джордж медленно, словно боясь испугать, протянул руку. Его длинные, подрагивающие пальцы коснулись щеки Кими. Кожа итальянца была горячей, влажной от слез, и этот контраст с прохладными пальцами Расселла заставил Антонелли судорожно вздохнуть. Джордж бережно, едва ощутимо провел большим пальцем по его скуле, стирая соленую дорожку. Этот жест был настолько интимным, полным такой отчаянной, накопившейся нежности, что у Кими перехватило дыхание. — Зачем ты врешь мне? — тихо, почти беззвучно спросил Джордж. Его голос, обычно такой ровный и поставленный, сейчас ломался и дрожал. — Зачем говоришь, что все в порядке? Кими замер, не в силах пошевелиться под этим прикосновением. Он во все глаза смотрел на Расселла, чувствуя, как внутри рушатся последние защитные барьеры. Джордж опустил голову, его плечи под мягкой тканью командного худи судорожно вздогнули. Он убрал руку от лица Кими, но лишь для того, чтобы сцепить собственные пальцы в замок, пытаясь остановить дрожь. — Это худшая победа в моей жизни, Кими, — выдохнул Джордж в темноту комнаты, и в его словах звенящим эхом отозвалась неподдельная, глубокая боль. — Худшая. Я пересек финишную черту, и все, о чем я мог думать — это то, как сильно ты меня сейчас ненавидишь. Ты уехал из моторхоума, ты закрылся здесь… А я стоял там, в паддоке, и проклинал этот чертов кубок. Проклинал каждый метр этой дистанции. Кими потрясенно моргнул, не веря собственным ушам. Мир вокруг него словно перевернулся с ног на голову. — Ты… ты проклинал победу? — сипло переспросил он. — Но ведь ты так жестко защищался. Ты выжал меня на грязную часть трека в шикане… Я думал, ты хочешь уничтожить меня. Показать, что я просто ребенок, который путается под ногами. Джордж резко поднял на него глаза, и в них блеснули слезы. — Потому что я до смерти боялся, Кими! — с отчаянием воскликнул он, подавшись вперед. — Боялся, что если я уступлю тебе хоть сантиметр трассы, если дам слабину, то ты увидишь, как сильно ты на меня влияешь. Я защищался на пределе, потому что рядом с тобой на треке у меня отключается мозг. Я схожу с ума, когда ты близко. Я думал, что для тебя этот чемпионат — всё, а я лишь досадное препятствие, высокомерный англичанин, которого нужно победить. Я выигрывал гонку ради команды, но внутри молил Бога только об одном — чтобы ты не разбился из-за моего маневра. Чтобы с тобой все было хорошо. Джордж судорожно вздохнул, заглядывая в самую глубину потемневших глаз Антонелли, и его голос упал до ломающегося шепота. — Мне не нужны никакие титулы мира, Кими, если цена за них — твои слезы в темноте. Если ради этого ты должен забрать у меня свое солнце. Кими замер на долю секунды, вслушиваясь в эхо этих невероятных, оглушительных слов. Вся та ледяная стена, которую он так тщательно строил вокруг себя последний час, с грохотом осыпалась, оставив после себя лишь чистую, звенящую легкость. Внутри него, пробивая тучи обиды и усталости, лавиной вернулось то самое горячее итальянское солнце. Он больше не думал. Не взвешивал риски. Не боялся показаться слабым. Кими резко подался вперед, сбрасывая одеяло, и буквально рухнул в объятия Джорджа, обвивая руками его шею. Расселл от неожиданности покачнулся, но тут же, словно повинуясь древнему инстинкту, мертвой хваткой вцепился в талию парня, утыкаясь носом в его мягкие кудри. В этом отчаянном, судорожном жесте было столько накопленной боли и облегчения, что у обоих перехватило дыхание. — Дурак... какой же ты дурак, Джордж, — всхлипнул Кими прямо ему в плечо, сильнее сжимая пальцы на ткани его худи. — Какое препятствие? Какой высокомерный англичанин? Он слегка отстранился, всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть Расселлу в глаза. Его лицо было совсем близко, дыхание обжигало губы, а по щекам снова текли слезы, но теперь это были совершенно другие слезы. — Мне плевать на этот рекорд, — горячо, сбиваясь с дыхания, зашептал Кими, и в его голосе наконец заискрились прежние, живые эмоции. — Плевать на эти пять побед подряд! Ты думаешь, я гонялся ради кубков? Да я каждую из этих гонок выигрывал только ради одного, Джордж... Только для того, чтобы ты наконец посмотрел на меня! Чтобы ты перестал включать своего идеального робота перед камерами и заметил меня. Не как напарника, не как перспективного юнца, а... меня. Кими судорожно выдохнул, коснувшись своим лбом лба Джорджа, отчего тот судорожно сглотнул. — Я думал, ты презираешь мой хаос. Думал, что я раздражаю тебя своей скоростью, и ты видишь во мне только угрозу для своего первого номера в команде. Я плакал там, в машине, на закрытом паркинге, потому что решил, что ты ненавидишь меня так сильно, что готов был вытолкнуть меня с трассы, лишь бы не видеть моей радости. Господи, Джордж... я же люблю тебя. Люблю так, что на стартовой решетке смотрю не на огни светофора, а на твое заднее крыло. Джордж слушал его, и на его лице медленно расцветала совершенно сумасшедшая, неверящая улыбка. Впервые за весь уикенд его глаза сияли абсолютным, беспримесным счастьем. Он бережно взял лицо Кими в свои ладони, большими пальцами стирая новые капли слез, и тихо рассмеялся — легко, свободно, сбрасывая с себя груз многомесячного молчания. — Значит, мы оба худшие тактики в истории этой команды, — прошептал Джордж, нежно прижимаясь своими губами к губам Кими в их первом, долгожданном и трепетном поцелуе, который окончательно стер между ними все границы и недопонимания.