24.12.20..

      Тишина стояла жуткая. Не капала вода из крана, не мигал жёлтым умирающий фонарь на соседней улице, даже ветер притих и отказывался шептаться с голыми ветвями клёнов.       А потом моргнёшь, и этого уже не будет, потому что этого уже итак давно нет.       Вокруг — ни души. Только тонкая белая полоса петляет, тянется вдаль, окунаясь в тень. Она, как живая, резвится, играя с собственным хвостом, беззвучно грохочет и всё свивается, и свивается в крепкий, пульсирующий светом, клубок. Затем следует взрыв — тоже беззвучный — и кругом становится белым-бело, но только всё ещё тихо. И это не потому, что выпал снег. А он выпал, наверное? Всё-таки конец декабря. Скорее всего, даже Токио припорошило.

***

      Сугуру Гето стонет от отчаяния и заваливается куда-то вбок, падает. Ему не больно: не твёрдо и не мягко, не тепло, но и не холодно. Ему просто никак.       Вдалеке не мелькнёт ни птица, ни самолёт, не покажется тусклое созвездие малой медведицы. Здесь так не принято и никогда принято не было. Вокруг — жемчужный чистый кисель, а сверху только молочно-белая шапка небосвода, простирающаяся далеко настолько, что поглощает не только эхо, но и тягу к жизни.       Время в этом месте тоже не имело свойства течь. Оно, подобно стоячей воде, тухло в неглубокой лужице и постепенно сводило Гето с ума. Это место, думаю, его удобнее было бы назвать Чистилищем (в том числе и потому что Сугуру сам его так называл), ничего из себя не представляло. В нём была только бескрайняя белизна и Сугуру, Сугуру и бескрайняя белизна... и так по кругу. До хруста в костяшках, до пелены, застилающей глаза, до агонии, которая всё не прекращалась. Иногда Гето молился о том, чтобы попасть в ад. Он хотел, мечтал слушать крики грешников, корчащихся от боли в чугунных котлах с кипящей смолой и маслом, вторить им в ответ. Он хотел, чтобы этот отчаянный вопль отражался от каменистых сводов пещер каскадом эха, чтобы он служил доказательством общего единства, доказательством того, что Гето не один, и что Гето чувствует.       Он готов был искупить вину — как угодно. Дали бы шанс — он мог бы подняться на Голгофу с тяжёлым крестом за плечами, с саднящими кровоточащими руками и сбитыми в мясо ногами. Он позволил бы себя распять — радостно улыбался бы каждому гвоздю, входящему в его плоть, надёжно объединяющему его грешное мирское тело и шероховатую неровную поверхностью дерева.       Впрочем, чем он не походил на Христа, так это тем, что был самым грязным на свете эгоистом. Он готов был сделать всё не ради искупления всеобщего, но исключительно ради своего собственного. Он хотел захлёбываться кровью за себя, молиться за себя, снова получить себя в свою собственность. Он смотрел и видел терновый венец, своими ядовитыми шипами крепко вгрызшийся в голову, достающий губительной скверной до самого мозга. Кровь стекала по ушам и заливала глаза, но в белой пустыне малейшее цветное пятнышко уже сродни подарку. Раньше Гето не мог пораниться, даже если очень хотел. Даже если очень пытался.       Сейчас же он наоборот не был в состоянии остановить этот, тихо-мирно журчащий по руслу невидимых белых камушков, поток. В голове стоял туман, который мог посоревноваться степенью белоснежности с обстановкой Чистилища. Даже тело тихо потряхивало. И Гето понял, что где-то далеко в глубинах израненной души, в самом укромном уголочке, зарождается какое-то давно забытое чувство. Оно разрастается, током прошибает всё тело, до самых кончиков пальцев, и Сугуру с каким-то болезненным наслаждением осознаёт, что это необузданный, почти животный, страх. Следом его захлёстывает боль и, противясь ей, он наконец-то видит что-то цветное, не стерильно белое. По обеим сторонам от него протянулись рельсы, а над ними улетали ввысь, к потолку, серые стены Токийского метро. Сибуя?       Но не это моментально приковало к себе взгляд Гето. На секунду он задохнулся, с ужасом осознавая, что, просиживая задницу в Чистилище, совсем забыл. Забыл этот пронзительный взгляд, летящую переносицу, слегка несимметричные брови. Сугуру знал наизусть мелодию каждого его нерва, каждый даже самый молниеносный жест. Мужчина задыхался, подавляемый грузом осознания того, что он... забыл Сатору.       Ноги казались ватными, и Гето потребовалась не одна секунда, чтобы понять, что потрясение тут ни при чём. Тело ему не принадлежало, язык не слушался, а с его собственных губ срывались такие чужие слова: — О, я просто хочу создать новый мир. Мир, в котором энергия будет оптимизирована. Ты слишком силён, Сатору.       Щупальца тюремного царства натянулись до предела. Кажется, чуть шевельнёшься — лопнут. Но Годжо не мог. — Пока ты на свободе, мои планы не осуществимы.       Тысячи глаз, покрывающих стенки пока ещё разобранного куба, мерзко перемигнулись. — Ты мешаешь эволюции человечества. Не волнуйся, я не собираюсь тебя убивать. Я просто запечатаю тебя.       Морщинка между белёсыми бровями проступила яснее. Гето знал, что это — признак крайней степени отчаяния. — Возможно, на тысячу лет. А когда я закончу, я, так и быть, выпущу тебя.       Сугуру рванул, безысходно-безрассудно. Его блевать тянуло от того, что он видел, хотелось выть и кататься по полу, пристрелить эту тварь, забравшую его тело, застрелиться самому. А потом восстать из мертвых и обнять Сатору — всё что угодно, лишь бы не происходило того, что происходит сейчас, лишь бы этот совершенно незнакомый рот прекратил молоть чушь, а это чужое деревянное тело раздробило треклятый куб на бесконечность частиц и выбросило его в мусорку. А Годжо? Годжо смотрел на него, Гето это видел. Сугуру видел, как он колеблется, как по его скуле стекает тонкая, почти прозрачная струйка пота, как надежда в глазах сменяется разочарованием, а разочарование смещается надеждой. Гето видел, как он рвано дышит, впитывал глазами каждую тёмную капельку крови, отпечатавшуюся на его щеке. Заворожённый, он даже не сразу понял, что последующая реплика предназначалась ему. Не Кэндзяку, а именно ему. — И долго ты собираешься позволять ему помыкать собой, Сугуру?       Без капли ненависти, без упрёков — это всё уже давно иссякло. Ещё тогда, в злосчастном переулке Синдзюку.       Колотить, кажется, стало ещё сильнее, если такое, конечно, вообще было возможно, а страх наконец сменился слепой яростью; отвратительной злостью на себя, обстоятельства, Кэндзяку и вообще весь мир. Рука непроизвольно потянулась к горлу, и Гето с удивлением и толикой радости понял, что она подчиняется. Шею больно сдавило — вышибло весь воздух, голова начала наливаться кровью, Кэндзяку возмущённо прошипел под нос какое-то ругательство и вновь перехватил контроль над телом. Но уничтожило Сугуру не это. В глазах Сатору промелькнуло что-то до ужаса родное: любовь? В них плескалась неприкрытая радость. На выжженом пепелище души, где-то на краю, в щели между бордюром и металлической балкой, проклюнулся росток будущего одуванчика.       Щелчок, вздох, крик, взрыв — натянутые щупальца с треском лопнули, мираж спал. Белая вечность давила ещё сильнее, ещё больше угнетала, заставляла подчиниться. Она больше никогда не позволит Сугуру Гето вырваться из неё.       За считаные мгновения Чистилище убивало всё, — мысли, чувства — оставляя за собой лишь терпкий след пустоты и хлорки.

***

      Существует ли хоть что-то вообще на свете, кроме Гето Сугуру? Гето не помнил. Он часами разглядывал свои руки, ноги, пережимал между пальцами круглую дыру в ухе и меланхолично размышлял по поводу того, откуда она могла взяться. Он мусолил странную ткань, из которой состояла его одежда, внимательно и скрупулёзно рассматривал свои ногти, ища на них следы лейконихии — беленьких пятнышек. Кто-то когда-то очень давно (бабушка?) точно рассказывал ему об их значениях в зависимости от пальцев. Появится такое пятнышко на большом — ждёт радость, на указательном — нерадость, дальше покупка, подарок и, самое главное, любовь. Сугуру всегда, сколько себя помнил, часами мог разглядывать мизинцы на обеих руках в ожидании счастливого пятнышка. И сколько он себя помнил, эти два ногтя у него всегда оставались чистыми. Мужчина с грустью мазнул взглядом по указательным пальцам, испещрённым белыми точками. Интересно, почему?       Точно, а кто такая бабушка? На этот вопрос тоже не нашлось ответа. Гето отчего-то отчаянно смутился и крикнул в пустоту: — Я правда не знаю, не смей ржать, Сатору!       Кто такой Сатору? Но тщетно: сфокусироваться не получилось. Зато в Токио, наверное, идёт снег. ***       Когда Годжо очнулся, вокруг он не увидел ничерта. И это самое ничерта его не сильно обнадёжило. Всё какое-то белое и, пожалуй, побесконечнее, чем его Бесконечность. Что это получается? Конец? Финита ля комедия? Жалко, не наигрался ещё. Впрочем, планов на свою посмертную жизнь Сатору не строил, ожиданий не питал — итак понятно, что собаке — собачья смерть. И посмертие, очевидно, такое же.       Из белого в белое — в Токио как раз пошёл снег. Жалеть о прошлом, что-то предпринимать Годжо уже не мог, но сердце почему-то больно сдавило. Слишком многого он не сделал, слишком многих подвёл, слишком много прости задолжал. Он был сильнейшим, но не всесильным, не всемогущим. Он не хотел креста, не готов был к распятию, но был распят и, глотая кровь, был вынужден наблюдать за тем, как на соседнем кресте в предсмертных судорогах корчится разбойник — его друг — был вынужден понимать, что сам он не Бог и никак не сможет пообещать Гето Рай после смерти.       Сатору думал, что вот-вот, хотя бы сейчас, сморгнёт несколько скупых слезинок, но глаза оставались отвратительно сухими — совсем очерствел, скотина. Годжо не помнил, когда он в последний раз плакал. А плакал ли он когда-нибудь вообще? Непонятно.       В носу щиплет при воспоминаниях о чёрных локонах, а на периферии сознания навязчиво мелькает чья-то улыбка, но это всё равно не слёзы. Кстати, а воспоминания-то о ком?..

***

      Гето не знал зачем, но продолжал настойчиво разглядывать каждый пальчик, особенно вглядываясь в мизинцы и цепляясь, как утопающий цепляется за обломки корабля, за ускользающие обломки воспоминаний.       А Годжо шёл. Куда — не знал. Но не слушался зова белого тумана, шёл ему назло, ни на йоту не изменяя своим жизненным принципам. Вдалеке показался силуэт.       Гето сидел, сгорбившись, и смотрел-смотрел-смотрел. На мизинцах обеих рук, как будто бы из неоткуда, выступили два белых пятна. Сугуру смотрел на них и не верил: уж слишком они чужеродно выглядели на том месте, на котором могли раньше находиться только в фантазиях. — Эй, Сугуру, что у тебя там? — послышалось издали родное.       Гето помедлил, но всё же ответил: — Лейконихия на мизинцах проступила. Видимо цинка в крови не хватает или кальция, — мужчина поднялся на ноги.       С минуту они стояли молча, не шевелясь, даже не дышали. Чистилище вокруг нервно бесновалось, белизна шевелилась, заинтересованная из ряда вон выходящим событием: слыханное ли дело, в месте забвения предаваться воспоминаниям. — Здравствуй, Сатору. Я тебя заждался, — Гето произнёс это бережно, слишком бережно.       Ему казалось, что Годжо фарфоровый, и даже громкие звуки могут ему навредить, что он рассыпется в прах и рассеется по ветру, которого, кстати, в Чистилище в принципе быть не может. Внутри всё смешалось — время, места, лица. Нельзя было сказать даже, что из этого постоянно и существует на самом деле, а что выдумка. Фейерверки с разрушительным грохотом взрывались в мозгу, и почему-то дышать становилось всё сложнее и сложнее. Моментально мир схлопнулся, сузился до одной крохотной белобрысой точки Годжо Сатору. — Прости. Сугуру, я… — захлебнувшись воздухом, точка неуверенно подалась вперёд.       Шаг-другой и Гето уже сам не замечает, как несётся другу на встречу, как обхватывает его руками, крепко. До боли в костях. До страха потерять. И теперь мир схлопывается ещё сильнее, ещё сокровеннее — до дыхания и тёплых рук. Они падают, проваливаются куда-то вглубь, в бездну, барахтаются в этом сладковато-горьком привкусе выстраданного счастья.       А в Токио правда идёт снег. Он укрывает своим кружевным покровом дома, палисадники и каменные таблички с, выгравированными на них датами: 24.12.2017 и 24.12.2018. Ах и да, Годжо Сатору всё-таки умеет плакать.