Оставив смутные мазки // Сегодня

      В доме отключили воду — кастрюли, тазики, ванная были — удивительно — заблаговременно наполнены водой.       Далия не помнил, когда просыпался, а когда проваливался в сон. Он цеплялся за подол безразмерной футболки Венти. Было жарко, светло и темно. Гирлянда перегорела. Шторы пропускали кровавый свет.       Квартира набила оскомину. Светло-желтые стены, темный, заваленный хламом пол. Телек говорит-говорит и снова говорит. Что-то заунывное — погода с новостями, новости с погодой, погода с рекламой. Остаебевшее лицо лыбящейся девушки с блондом недокрашенным смотрит на него даже за закрытыми веками.       Венти тоже ничего не делает, иногда вспоминает о красном чапмане и затягивается, иногда мажет губами вишневыми по плечу. Ноги запутались в змеином клубке.       Говорить не хочется — язык счесался за месяц (или около того — память снова подводит) в области под куполом.       Вчера Венти его почти выкрал — приехал на машине с выключенными фарами. Далия слушал грохот пылинок опускающихся на подсвечники, душой-разумом плавал там. Где это "там" непонятно, даже думать об этом не хотелось. Ничего в принципе не хотелось.       Телефон шумит под ухом. Диван разложен. Венти тянет сигаретный дым. На столике разорвана фольга.       Далия не-хочет-не-может просить — мозг расплавленная в жару резиновая обувь. Тело склизкое. Телефон продолжает трезвонить. Даже открыть глаза уже слишком. Ноша не подъемная, ее на плечи не взвалить, на хребту не перетащить — камень останется у подножия, Сизиф берет выходной. У Венти размазанные трепетной негой любящего его одного — потому что весь мир любит Венти — солнца движения, руки у него пропахли табаком и Далия хочет задохнуться в плаче. Надрывном, переполненным страданиями всего этого любящего одного Венти мира. Но дождь не идет, звезды не падают слезами, дыхание спирает, а не отнимается с концами.       Венти отключает звонок и задорно хмыкает, но даже в этом есть отголосок понимаего могущества. Венти силен не руками-ногами — это бренность и тлен, они мерзкие, дееспособные, только пока отделы мозга способны работать — а собой. Искра знает, что может сжечь мир.       Далия пытается ухватиться за хвост падающей кометы.       Далия хотел бы, чтобы Венти целовал его до помутневшего сознания, чтобы душил до ряби в глаз и мольб — «Еще немного». Далия хотел бы быть убитым Венти, но еще больше он бы хотел убить Венти.       А еще Далия хотел бы, чтобы дали воду, солнце наконец взорвалось, капиталисты умерли в муках, а Неля больше никогда не смела вспоминать его номер телефона. Он снова трещит. Далия ведет головой — поцелуй, прошу тебя, поцелуй — и жмурит нераскрытые глаза.       Венти перегибается через него за бумажками и травой. На них настучат соседи. Венти снова будет искать новую квартиру и новую работу, возможно, в Далии он тоже будет искать что-то новое. И обязательно найдет, потому что он обязательно создал в нем что-то новое. Кинул когда-то семена самых полевых цветов и сорняков, забыл, а те прорастут, потому что Далия любит Венти.       Далия любит Венти. Далия так сильно любит Венти, что слова искажаются, а реальность снова идет рябью. Венти любит Далию. Венти так сильно любит Далию, что делит косяк на двоих и отключает телефон. Рябью уже идет Далия — мурашки скользят под одеждами чрезмерными для жары, чрезмерными для ласкового солнца.       Благо улыбается, благо смеется и роняет на выцветший малиновый: «Тише». Далия не может, он жаден, Далия затяжку делает посильнее, чтобы в темени закрытых глаз руки отнялись, дыхание сбилось и сердце застучало совершенно бессовестно.       Пусть Неля хоть повесится, сожжет дом.       Почти месяц. Они не виделись почти месяц. Руки на себя Далия не наложил, лишь потому что трепетно хранит в себе желание быть убиенным. Трагично и совсем немного романтично. Венти же любит романтику? Сиренью засыпает, сладкими конфетами задаривает, стихи пишет и декларирует ему одному. Всегда ему одному. Далия тоже любит романтику.       Косяк скуривают на двоих. Идея эта плоха в самом своем начале — остатки раннего градуса скребутся о виски, размываются по венам и пульсируют-пульсируют в шее. Ломота в теле, ломота в костях. В прошлый раз закончилась подобная вакханалия слезами горькими, руками перебинтованными, шрамами кусающими даже сегодня.       Венти заумно говорил, что шрамы болеть не могут, что Далия себя накручивает. Далия верит безоговорочно. Шрамы продолжают кусать и их Далия тоже ненавидят — они спорят с Венти, они спорят с Далией.       Далия открывает глаза и первое, что он видит, это стены в крови. Железо раскаленное, эррозирующее. В носу свербит выдуманным запахом, с губ почти слетает усмешка — а, может быть, она слетает и в реальности, — все россказни в красивых книгах о сладкой гнислотности, сладком распаде тела останутся навсегда россказнями. Разложение не может быть сладким, оно оставляет неприятный отпечаток на сетчатке и в мозгу.       Его почти выворачивает. Почти лишь по тому, что запах прожженных сигарет — это Венти и Венти в крови и гнилости быть не может.       Светло-желтые стены, косички и растянутая футболка. Далия дома у Венти.       — Ты чего не на работе? — голос подводит, но у Далии не находится сил возмущаться на самого себя: он выжжен и опустошен. Не осталось ничего кроме косичек и блестящих пьянством глаз Венти.       Они зеленые. С центральной гетерохромией в обоих глазах — свежего, безудержного неба, прыткого и ревностного. Далия хотел бы, чтобы Венти желал, чтобы он видео только его. Но даже без высказанности все, что видит Далия — это Венти. ВентиВентиВентиВентиВенти. Косички изумрудов.       Зелень подснежников колышется, моря опрокидываются, Далия падает в марианскую впадину:       — Доброе утро, красавица, — Венти говорит мягко, всегда ласково, негой укрывающей с головой. Докуривает косяк. Далия чувствует, как сознание ускользает и отпускает руки — пусть скользнет за грань и не беспокоит его больше никогда.       Сторонних мыслей нет, лыбящаяся девушка с рекламы, фотка матери под капельницей исчезли — они бы занимали место, память, Далию. Вдох тяжелый, до пробирающей боли меж ребер расползается электрическим раздраем по нервам. Далия почти забывает как дышать.        Уже давно не утро — прокручиваются новости раз так в третий об одном и том же с маленькими, едва заметными правками. Но солнце улыбнулось, солнце стряхнуло пепел в сторону стены, значит оно только проснулось. Или мир только смог понять, что оно было рядом и все это время перебирало его волосы — грязные и выцветшие.       «Доброе» — отвечают глаза небом и асфальтовой пылью. Они надеются, что Венти как и много раз до этого поймет, примет ответ отсутствующий за ответ присутствующий, озвученный.       Говорить все еще не хочется — язык не поворотлив, мешается, путается и упирается в нёбо мозолями солоноватыми. Кровь тоже соленая.       Зелень умирающая, заразившаяся ядом самой спелой и красной малины, отвечает тоже отсутствующе — «Придумал что-то, наплел».       Далия тянется за бокалом. Венти не любит пить из горла — не красиво. Рука опрокидывает бокал, глаза смотрят только на Венти и почти слезятся — жалко. Далия жалок и трепетно испивает жалость. Виски опрокидываются, пачкают руку. Звона стекала не следует, кровавых ошметков недостает.       Горло обожжено, желудок приятно пуст — у Далии пунктик на извождение себя и своего тела. Оно странное, слушается раз через раз, слишком плотное и ограничивающее. Далия его тоже ненавидит. Ненавидит, что глаза нужно кратко закрывать, чтобы не болели — отрывают от созерцания. Любит открытую шею Венти. Она тонкая, лебединая, мертвенно-бледная, жалостливо трепещущая кровью. Все синяки и засосы пропали. Тянуться к ней — естественнее, чем хватать мысль за хвост. Он тоже кометий, едва заметный, размазанный по ночному небу.       Венти не смотрит на него и это правильно, приятно — быть под чужим взглядом страшно, вдруг увидят то, на что смотреть уже не захочется. Вспыхивают неприятным напоминанием пластыри ленточные, бинты кровавые. В Венти не осталось морали — оковы отброшены давным-давно. Он любит Далию, он заботится о Далии, как бы это болезненно ни было. Говорит обиду, говорит злость, чтобы отрезвить. Камертон.       Только сломанный он в конец — целует на двойной сплошной смазано, развязно, со смехом подбадривающим — «Рано полез, затормозить успела». Он дает столько свободы, чтобы хотелось надеть ошейник на коротких трех звеньях и это уже будет уступкой — три звена огромная пропасть, расстояние, за которое может промелькнуть сомнение в тянущейся к лицу руке. Далия капризничает и канючит, тело изводится желанием вечно горящим, заставляющим моргать. Венти поддерживает жизнь в Далии и заставляет его изнемогать так нежно, как может только любящее всеми фибрами сердце. Далия убивает Венти и заставляет его проходить девять кругов ада у охранной стойки психушки так беспокойно, как может только запертая в стекле эссенция преданности.       Жизнь непрекращающийся круг желаний. Исполняешь одно, появляется второе, третье, пятое. Человек никогда не будет доволен тем, что он имеет сейчас. Далия кривится, задирает высокомерно нос, руки в узел на груди завязывает: не про него, совсем не про него. Звезды предсказали, что он — что-то другое, рождаемое в умерщвлении, тетушки нежно гладили по голове — спасешь.       Спасать всегда хотелось только Венти, но он никогда не желал быть спасенным и вся функция Далии обесценилась. Быть красивым дополнением, самым преданным ожидающим, кутаться в шелках приторных слов всегда приятно, если для этого нужно поглотить солнце, отравить его, потушить, Далия с радостью это сделает.       Жить скучно. Всё однообразно. Звезды не меняют расположений, друзья отказались, потому что: «Я больше не могу жить в постоянной тревоге, что в следующий раз у тебя всё получится», дождь идет, не когда мир этого хочет, а когда ему заблагорассудится. У Венти же в ванной бинты сырые и пластыри с собачками. У них шерсть отливает малиновым и Далия надеется, что это специально.       Умирать тоже безынтересно. Каждый раз на самой грани Венти его останавливает с сигаретой зажатой меж губ. Вишневой и никогда малиновой — вкус мерзкий. Он потакает в самом прямом смысле и всегда давит в самом красивом смысле, он вечное и безудержное логическое нарушение. Ахиллес перегонит черепаху, потому что Венти посмеялся с выводов их математика в десятом классе. Мир так самозабвенно подчиняется Венти, потому что Венти умеет скрывать и открывать все своевременно.       От расщеплений до идеализации шаг короткий, иногда он кажется простым мановением руки под неправильным углом. Венти не скрывает и не выпячивает себя. Он очевидно манипулирует, ставит прямые установки и ограничения, вбивает их. Далия поддается, потому что идти на компромисс с собой вынужденная мера — Венти еще не хочет быть убитым. Ошейник врезается лезвиями, зубы рассыпаются в крошку. Мелкую, грязную и тоже мерзкую.       Далия дождется. У него просто нет другого выбора.       Лежать на Венти приятно, сладко. С кровотоком у него проблемы — что-то из детства и разделенной меж всей семьей скорби по близнецу, — тело холодное и родилось тоже в умерщвлении. Никто кроме Венти не поймет Далию, никто кроме Далии не поймет смысл зажигаемой сигареты, которую потушат через две затяжки. На фильтре вишня, она мягкая, немного липкая и нравится Далии. Далия хотел бы выгрызть ее с его губ, но никогда себе не позволяет — синяки на губах выглядят странно. Венти улыбается, тянет его обратно, потому что мало, потому что не сдерживайся.       Сколько было слов произнесено, сколько слов было скрыто.       Шея мертвенно-бледная, синяки на ней будут выглядеть как трупные пятна. Далия кусает почти до крови. Она у Венти сладкая, как зефир и мятная жвачка. А еще она косвенно льется в его теле. Они почти неделимое целое. Венти закрывает глаза и роняет трясущийся вдох, Далия слизывает отпечаток зубов. Неровный ряд — двойки выступают вперед, скалятся.       Венти забрал его через месяц или около того, потому что так было удобнее. Далия крутился в круговороте ужаса и мечт о том. Трупный запах въелся в кожу. Далия взял с улицы трех котят. В ванной с них текла кровавая вода от въедливых блох, в кухне они пытались поцарапать друг друга, на руках Далии они умерли. Сначала черный, потом рыжий и напоследок тот, который на подоконнике тянулся к солнцу. У него пятнышко на левый глаз серое было, серая галка меж передних лап и аккуратный рыжий хвост. Они должны были умереть и они умерли.       Далия хочет сделать больно Венти так же, как он делал ему весь этот месяц или около того. Ногти впиваются в плечи ненавистно, злостно, требовательно. Венти не открывает глаз, лишь подставляет шею. Он знает, он всё понимает и от этого на сердце стало бы тошно, если бы в Далии осталось хоть что-то.       Венти позволяет брать Далии всё, что он только сможет унести. У Далии нет рта, но он забирает весь пирог. Жадность.       Сложно быть любимым, сложно любить. Сознание окончательно теряется. Пространство, время — блажь. Далия хочет, Венти позволяет.       Возможно, в этом есть вина самого Венти. Он взращивает в нем эгоцентризм, покупает новые подушки для любимого украшения. И никогда не жалуется.       Конфабуляция или что-то в этом роде — Далия теряется, потому что чувствует, как его собственные зубы впиваются в шею. Картинка размытая, ощущение глушенные. Венти терпит и роняет аккуратные слезы — зерна граната. На свету просвечиваются, сердцевина темная из-за мякоти, а раскусишь, и наткнешься на белизну. Кислые и совсем немного терпкие. У них грани четкие. Далия тоже терпит. Что-то, что они забирают друг у друга, чтобы отдать на темном, захламленном полу, разложенном диване, пружинистой кровати, кухонном столе — в контролируемых условиях. Насколько условия контролируемые вопрос уже другой, главное их так назвать, нацепить бирку, дать имя, поверить в него.       Венти гладит его, обнимает и не сопротивляется, даже когда Далия этого хотел бы. Венти умеет терпеть так, как никто другой не умеет. Так, как нужно одному Далии. Быть охотником, быть жертвой, быть наблюдателем — он понимает то, что нужно прямо сейчас. Он винится и стыдится, отводит глаза в сторону и роняет слезы, задушенно вдыхает и не просит остановиться. Делится стыдом с Далией, делится своими желающими воздуха легкими.       Глаза красивые, кровь мятной жвачки. Далия раскусывает до зеленовато-синей середины, потому что жаден и потому что хочет. Венти остановит, когда будет чрезмерным, а сейчас у него горят щеки и шея. Они малиновые. Руки мягкие, заботливые, сладкие не от липкости виски, а слишком обожания.       Венти виноват во многом. Правда. Венти виноват в тлеющем Далии. Правда. Вина сжирает, чавкает. У нее пасть уродливая, акулья. Венти понимает Далию в самом неправильном смысле из всех возможных.       Далия разучился ронять слезы — звездопады нынче редки и всегда не на том полушарии. Пустота. Далия проваливается в сон беспокойный и нежеланный — под веками мать под капельницей, Неля на коленях, свечи и воск, воск и свечи, свечи и реклама, реклама и новости. Сигаретного дыма нет, потому что Венти его бросил. Оставил. Грустно, за гранью драмы — Далия ненавидит драму больше каждого выписанного рецепта, больше таблеток и расписания их приема. Они подразумевают под собой желание стать лучше, спокойнее, нормальнее в конце-то концов. Венти их покупает, Далия их не пьет — бунт мира против бога.       Четкие рамки ценностей, о которых рассказывали старшие и которые должны были впитаться с молоком матери, никогда не ощущались. Далия их тоже должен был установить — течение жизни заставило бы. Но зачем? Венти белый лист, который ограничивает лишь своим разрешением — сегодня 2к, завтра 300 пикселей и радуйся.       Что-то из разряда пространной беседы о планах на выпуск, пока руки режет. Венти никогда не пытался спасти, не предлагал себя, как ультиматум, скорее, как еще одну возможность, когда места у Далии не оставалось. Быть болезненным правильно и понятно, но тревожно было резать поверх незаживших ран.       Шрамы не красивые в своей задумке, не сильные: «Я смог и переборол».       Просыпается Далия ближе к закатному солнцу. За окном кровь и сведенные брови неба тучами — завтра будет дождь. На языке остаток скуренного косяка и выпитой бурды из бокала — Венти не любит прямой алкоголь и мешает его со всем, что под руку попадает. Под ухом сердце бьется, а сам Венти играет в очередную вариацию тетриса или это судоку — разобрать не получается, глаза отказываются работать исправно. В легких скребутся кошки, еще немного и Далия кашлять начнет. По лопаткам проходится рука. Потерянные крылья.       Нега, а значит пора вставать. Руки ненадежные, подводят в почти самый последний момент, Венти подхватывает и помогает встать. Глазами провожает.       Мир шатается, коридор кружится. Хочется не понятно чего. Умыться как вариант. Вода отключена — в ванне ее полно. Далия пилит ее взглядом раз, два, три, десять, а затем теряет цифры и числа больше не складываются.       Холодно на коже, а под ней — жарко, томно, изводяще. Вода капает с носа, в отражении что-то, что должно называться Далией, но Далией являться не может. Под глазами с расширенными зрачками, пожравшими всю радужку цветастую, залежи синяков. Сон в области обрывался каждые три часа неясными силуэтами, шепотом непонимаемым, а после пропадал прочь, но целовал в плечи и обещал вернуться. Малина смылась почти полностью — где-то урывками угадывается, не более, корни отросли.       Руки трясутся. Мелкий тремор от косяка ли, от распирающей ли ненависти. Бритва сияет, переливается и манит. Возможно, она о чем-то просит, возможно, просят ее. Разбирать ее непривычно — открывать коробку, заклеенную скотчем, с фломастерной надписью: детские игрушки. Давно забыто, навевает ностальгию. Что-то на уровне ковыряний в точилке красной, дешевой, раздаваемой в первом классе на первое сентября очередным политиком, но не дотягивает. Винтик тогда поддаваться не хотел совершенно, сопротивлялся из последних сил, может быть, предлагал передумать. Далия упорный и упертый — хочу, значит получу.       Венти смотрит из зеркала с зажженной сигаретой или вторым на ненадежной памяти Далии косяком. Кончик горит апельсином итальянским — у них кожура чуть красноватая. А после уходит, Далии гадать не нужно, что он вернется, вопрос лишь во времени, из течения которого он выпал окончательно. Моргает один раз, второй, а после из рук бритву забирают и вкладывают что-то железное. Дым ударяет в глаза, они слезятся. Логически Далия понимает, что прошло больше двух секунд — в одной аудитории на двадцать шесть человек, не может быть двух людей с днем рождения в одной дате, — практически зацепиться не за что.       Зачем были нужны лезвия уже и не ясно, Далия взялся за первое, что пришло в голову, потому что не хотелось целовать Венти. Точнее хотелось — это фоновое желание, которое толкает-толкает-толкает вперед, а потом оттягивает за плечи от машины, — но так приглушенно, что и незаметно. Рапира эта такая же, как и десятки до нее, как и десятки после нее, ничего примечательного, Далия вертит ее и так и сяк, но найти что-то интригующее и заставляющее расслабиться не может. Венти опирается плечом о кафельную плитку в полуметре от него и не пытается коснуться — соблюдает дистанцию, о которой не просили. Пепел летит на пол, в колонке начинает играть «Всё вышло из-под контроля» и Далия смеется. Она висит на проводе в коридоре около роутера. Венти почему-то радости с ним не разделяет, наоборот смотрит как-то странно, будто Далия бочка с порохом, а фитилек у нее подожжен.       Лезвие проходится по подушечкам указательных и больших пальцев, Венти тянет ему косяк, Далия затягивается. Крови здесь быть и не должно — неприятные, едва заметные порезы, чтобы быть и фонить на протяжении дней и во снах, но она все равно проступает — рапира новенькая, а Далия ее давно в руках не держал.       Вода спокойная, свет только из двери, его заслоняет Венти и это тоже смешно, иронично. Теперь Далию не вмазывает, а заставляет мягко течь мороженым. Брюки мокнут. Жарко, безумно жарко. На ухо пытается жужжать здравомысленность — алкоголь и наркота понижают температуру, а не повышают, Далия отмахивается. Венти мычит последние слова в «Шелкопряде» и закатывает рукава.       Дорожная пыль растворяется в воде холодной. Рукава рубашки прилипают к коже. Венти держит за плечи, чтобы он не свалился. Вообще это не практично, не целесообразно с точки зрения завтра. Вообще Далия до каждого завтра доживать никогда и не хотел.       Рука тянется вниз, к предплечью, к пальцам, меж которых зажато лезвие — забыл, что не положил его на уголок раковины. Вцепился мертвой хваткой — а если последнее, а если в следующий раз не позволят? — кровь растекается акварелью, оседает на дно. Венти его баламутит и краснота исчезает — слишком мало. Недовольный выдох, чтобы уговорили, чтобы к спине прижались так тесно, как это возможно: «Отдай».       Голос у Венти, сколько бы он ни курил и что бы ни курил — Иван чай в три часа ночи, потому что магазины закрылись, а сон не идет — остается мелодичным, медовым. Интонации многослойные. Шерсть бабушкиного колючего одеяла, горькие лепестки омытых дождями цветков вишни, морской бриз в городе фонтаном на главной площади, скрип ржавых качелей.       — Ты скучал? — глупо скатывается с обветренных губ, громко и чем-то надломленно. Руку отпускает, Венти забирает лезвие.       Вода плещется, Далия тушит косяк о воду и выбрасывает его куда-то на пол.       — Да.       Венти лжет. Или говорит не до конца правду, верить хочется в последнее. Формулировка, семантика — он умеет цепляться за них. Далия специально спрашивает и говорит так, чтобы никогда его на этом не поймать. Томительно глушиться в собой сконструированных сомнениях — тоже что-то контролируемое. Плохо и неисправно.       Вода холодная, порезы щиплют, голова болит-болит. По ней железным половником хуячат беспрестанно, со всей самоотдачей, будто от этого жизни всего сущего на земле зависят. Если хоть один вдох у Далии не будет пропитан болью, значит на другом полушарии орава маленьких, желанных детей в роддомах отправится обратно к богу. Матери будут плакать в плечо отцам — горе.       В итоге горе несет на себе Далия, потому что с легкими проблемы хронические, с сердцем играть с младых ногтей начал. Ломота в костях постоянная и неизменная.       Темно. Тучи дождливые в глазах тянут задумчивость. Шея ноет, Венти отпускает руки и Далия наконец может развалиться в воде. Горло рубашки душит, хотя расстегнуто две верхних пуговицы, ногами забавно сложно перебирать — брюки мокнут окончательно. В кармане лежало что-то важное. Зажигалка или камень с пруда за домом.       Венти смотрит непозволительно долго — с «Пепла» до «Улыбки сфинксов» — рьяно, выжидающе. Далия отводит кран в сторону и опирается о кафель плечами. Сине-зеленый в свете умирающего дня отблескивает фиолетовым. Надоедает недосказанность на моменте, когда легкие дубово зажимаются холодом и не могут раскрепощенно выдохнуть — Далия протягивает ему руку.       В этом нет открытого предложения — они были, когда Венти целовал его на балконах у перил, а Далия откидывался назад так, чтобы обернуть гравитацию своим ратным союзником, были и когда Венти продолжал рогом упираться в непостижимое разумом Далии: сладкие китайские персики с пинтереста, страх не увидеть больше рассвета, желание остаться в веках красивыми строчками — но Венти всё равно колеблется. На барабанном проигрыше он за нее цепляется и ложится рядом. Телефон ударяется о бортик ванной.       — Ты всё ещё хочешь… — сироп из красных роз, он тактично избегает слов на букву «с», ресницы трепетно дрожат.       — Да.       Венти проводит руками по своим плечам, обнимает себя же и отводит взгляд:       — Не страшно?       Далия ведет ногой вправо-влево, разгоняются мелкие волны:       — Чего бояться?       — Боли.       Венти нашел свое отражение только в глазах пыльного асфальта и расколотого неба, нашел себя в пакетах с батончиками и приписками кривыми, на одной ноге начерканных — границы размыты, Далия рассказывал так красочно, что Венти пережил это самостоятельно. И Венти цепляется за них, пишет, чтобы прочитать, говорит, чтобы услышать.       — Мне стоит начать беспокоиться?       Венти роняет вмазанные смешки, голова кукольная, шарниры болтаются:       — А это разве не то, чего бы ты хотел?       Далия жует губу и долго молчит.       Мысли размазаны по рукам и плечам, слова искажаются даже в голове, смысл в желаниях отвеченного теряется и истончается.       Венти же останавливает его, оттягивает за шиворот, скорые вызывает, потворствуют самоистезанию только цивильному. Это и есть забота. Далия тоже заботится о нем, беспокоится и хочет для него самого лучшего — ждет, восхищается и любит. Лингвистическая ошибка — Далия говорит о сладком счастье, Венти слышит тягостные муки.       — Перетерплю.       В темени почти не видно, но шея у него вся в цветущих синими кармелиями синяках. Таких на самом деле нет — выводят флористы, чтобы утолить жажду искусства в творцах.       — Не оставляй меня, — серьезно просит Венти, Далия уже открывает рот, чтобы заверить, но Венти продолжает: — Никогда-никогда, — и пальцы их переплетает.       — Я не понимаю, чего ты хочешь, — брови хмурятся, вода обжигает, в глазах Венти падают звезды.       — Не заставляй меня это говорить, — жалостливо.       Далия подхватывает звезду за ее широкий, блестящий хвост и она тянется вниз по фаланге, щекочет ладонь — продолжает падать. Радость поднимается волнообразно, наплывами холодного моря, лижет по щиколоткам, дразнит колени брызгами.       — Ну же, — тянет его за руку. Венти заставляет его переступать через себя, Далия заставляет Венти переступать через себя.       Лебедь кричит перед смертью и не в половину так обреченно, как Венти задыхается звездами. Далия слушает признание в самом страшном и нежном. Слова — железо в воде — покрываются ржавчиной и сыпятся пылью. Никто их больше не услышит, Венти протягивает трепетно сжимаемое лезвие.       Далия находит артерию среди синяков и прожимает ее пальцами, Венти тянется за поцелуем. Отложенная отправка, мясо выступающее кругами, дрожащие руки.       Жарко и холодно. По плечам течет холодная вода вперемешку с горячей кровью.