Бэтмен: Город без приговора

Кабина лифта дернулась, словно неохотно принимая нового пассажира, и медленно пошла вниз. Слишком медленно. Старый механизм за стенами отозвался глухим скрежетом. Металл дрожал, тросы где-то над головой натянуто пели, лампа под потолком мерцала желтоватым светом. Свет над головой то разгорался, то тускнел, выхватывая из темноты отражение Бэтмена в мутной стальной панели. В этом свете тень Бэтмена казалась больше самого человека. Она расползалась по стенам кабины, ломалась на стыках панелей, вытягивалась к полу, будто пыталась опередить его и первой добраться туда, где за несколькими дверями, камерами и вооруженными постами сидел тот, ради кого Аркхем сегодня перестал быть просто лечебницей. Для любого другого это могло быть ожиданием. Для него — несколькими секундами, в которые город успевал снова задать один и тот же вопрос. Как до этого дошло? Снаружи остались Гордон, Шарп, полицейские, тревожные взгляды, больничные коридоры и шепот. Внутри кабины вместе с ним спускалась тишина. Она была плотной, тяжелой, почти физической. Такая тишина обычно наступала перед ударом. Гордон сказал, что они привезли сюда войну. Возможно, комиссар был прав. Бэтмен стоял прямо, не касаясь стен, словно даже металл Аркхема не заслуживал доверия. В закрытом пространстве лифта исчез шум коридоров, пропали голоса полицейских, растворилась тревожная суета верхних этажей. Остался лишь низкий гул шахты и собственные мысли, от которых невозможно было уйти ни на крышах, ни в пещере, ни здесь, под слоями бетона, стали и чужого безумия. Как дошло до того, что люди, с которыми он начинал эту войну, стали сомневаться в самой ее основе? Бэтмен смотрел на тусклое отражение своей маски в металлической стене лифта и думал о том, как быстро город научился принимать худшие решения как единственно возможные. Еще недавно ему казалось, что граница ясна. Преступник должен быть остановлен. Задержан. Передан закону. Суд должен вынести приговор. Приговор должен исполнить город, государство, система — несовершенная, уязвимая, часто медленная, но все еще система. Он сам существовал у края этой системы, в ее тени. Нарушал границы, врывался туда, куда полиция не могла зайти без ордера, выбивал признания страхом, ломал оружие в руках тех, кто вышел убивать. Но за всем этим стояло одно правило, настолько простое, что в Готеме оно давно звучало почти наивно. Не убивать. Не потому, что преступники заслуживали милосердия. Иногда они его не заслуживали. Не потому, что каждая жизнь была одинаково чистой. В Готеме слишком часто приходилось видеть людей, добровольно превращавших свои жизни в грязь, кровь и боль для других. Причина лежала глубже. Стоило перейти эту черту, и назад дороги уже не было. Слишком много людей начали смотреть мимо него. Слишком много голосов, еще вчера державшихся за закон хотя бы из упрямства, теперь шептали о другом человеке. О человеке, который не оставлял преступников висеть вниз головой на пожарных лестницах. Не ломал оружие в их руках. Не привязывал их к прожекторам, ожидая прибытия патруля. Он убивал. Делал это быстро, расчетливо, без театра, без загадок и предупреждений. На местах преступлений не находили карточек, символов, записок, безумных посланий прессе. Там оставались тела и тщательно очищенные следы. Иногда рядом лежали материалы дел: фотографии жертв, распечатки банковских переводов, показания свидетелей, которые исчезли до суда. Иногда — только гильзы. Сухой итог вместо процесса. Приговор без зала заседаний. Готем слишком устал, чтобы ужаснуться сразу. Город, привыкший к страху, быстро привыкает и к казням. Люди начинают выбирать, кого можно списать. Потом списки растут. Потом на этих списках оказываются не только убийцы. Затем появляется тот, кто берет ручку и считает себя достаточно правым, чтобы решать за всех. Сегодня этот человек сидел в Аркхеме. И самое страшное заключалось не в нем одном. Бэтмен вспоминал лицо Гордона у лифта. Усталое, вымотанное, слишком честное лицо человека, который много лет держался за закон, пока закон крошился у него в руках. Комиссар не произнес прямого одобрения. Не сказал, что он поступал правильно. Не назвал убийства справедливостью. Но в его голосе на мгновение прозвучала мысль, от которой Бэтмену стало холоднее, чем от любого дождя над Готемом. «А у их жертв оно было?» Этого было достаточно. Гордон был не просто полицейским. Он был одним из немногих людей в городе, чье упрямство удерживало Готем от окончательного падения. В мире, где судей покупали, свидетелей запугивали, адвокаты торговали процедурными ошибками, а политики улыбались рядом с теми, кого должны были сажать, Джеймс Гордон оставался человеком, способным каждый день снова надевать очки, застегивать пальто и идти в управление, будто это имело смысл. И вот даже он начал сомневаться. Не публично. Не открыто. Гордон скорее сломал бы себе пальцы, чем подписал бы приказ на расправу. Но сомнение уже жило в нем. Оно пряталось за усталостью, за сарказмом, за выдохами и паузами. Практически поддержкой это назвать было нельзя. Однако между «я осуждаю» и «я понимаю» в Готеме иногда оставалось слишком мало расстояния. Бэтмен сжал пальцы в кулак. Как до этого дошло? Вопрос не был новым. Он преследовал его не первую неделю и даже не первый месяц. Последние годы Готем менялся. Или, возможно, только перестал притворяться прежним. После каждого побега из Аркхема, после каждого возвращения Джокера, после каждой новой войны банд, после каждого тела, найденного утром в переулке, что-то в людях гасло. Не сразу. Не громко. Просто еще один сосед переставал верить в полицию. Еще один отец покупал пистолет. Еще одна мать, услышав о смерти убийцы, не испытывала ужаса. Сомневались те, кто каждую ночь выходил на улицы с жетоном, оружием и надеждой вернуться домой. Те, кто видел Готем без масок и громких слов. Те, кто доставал детей из подвалов, находил тела в мусорных контейнерах, успокаивал матерей у желтой полицейской ленты. Те, кто должен был верить в закон сильнее остальных. Эта мысль оказалась неприятнее, чем Бэтмен хотел признать. Джеймс Гордон не сказал прямо, что поддерживает нового линчевателя. Он никогда бы не произнес этого вслух. Слишком глубоко в нем сидели закон, форма, присяга, честность, упрямое желание держать Готем на краю пропасти голыми руками. Однако в его голосе, в паузах, в усталости между фразами Бэтмен услышал то, чего боялся. Не одобрение. До этого Гордон не дошел. Понимание. А иногда понимание становилось первой трещиной. Гордон понимал, почему часть полицейских молча благодарит убийцу. Понимал, почему кто-то из них, сняв форму после смены, мог поднять стакан за человека, оставившего на полу склада шестнадцать наркоторговцев, которых суд неоднократно выпускал. Понимал, почему горожане, запершие двери на три замка, смотрели ночные публикации в сети с ужасом и облегчением одновременно. Облегчение заменяло стыд. Бэтмен понимал: он сам был частью болезни. Эта мысль не нуждалась в чужом обвинении. Шарп мог говорить о маске, страхе и легенде. Гордон мог напоминать о тонком льде. Преступники могли называть его чудовищем. Все это звучало извне. Настоящий приговор находился внутри. Бэтмен тоже появился потому, что Готэм не справлялся. Он тоже стал ответом на страх. Своим силуэтом над крышами он каждый день напоминал городу, что обычных способов недостаточно. Каждая сломанная винтовка в руках грабителя, каждый преступник, подвешенный вниз головой над улицей, каждый сигнал летучей мыши в небе говорил людям одно и то же: правосудию нужен кто-то за пределами правосудия. Бэтмен опустил взгляд на индикатор этажей. Красная стрелка медленно ползла вниз. Нижние уровни Аркхема не любили посетителей. Там воздух всегда казался гуще. Стены были старше. Замки крепче. Записи камер чаще пропадали, а отчеты писались осторожнее. В этом здании существовали места, о которых сотрудники говорили только в служебных инструкциях, избегая лишних подробностей Костяшки под броней тихо скрипнули. Маркус Александр Рид. Теперь у него было имя. До сегодняшней ночи это имя существовало в его памяти как часть старой папки. Прокурор с военным прошлым. Человек, чьи выступления в суде отличались точностью, почти хирургической жесткостью. Он редко повышал голос. Не любил прессу. Не давал громких комментариев на ступенях суда. Его боялись адвокаты криминальных семей, потому что он читал дела до последней сноски и помнил показания лучше свидетелей. Он не играл в героизм. Просто доводил обвинение до конца. Он приходил, выносил приговор и исчезал. В потом произошел пожар. Дом в пригороде. Слишком быстрое распространение огня. Слишком чистая работа для бытовой аварии. В официальном заключении были слова о неисправности проводки, о рождественских гирляндах, о трагическом стечении обстоятельств. Бэтмен помнил фотографии. Обугленные балки. Расплавленные оконные рамы. Следы ускорителя горения, обнаруженные поздно и так неудачно внесенные в отчет, что защита любого подозреваемого разорвала бы дело за пять минут. Жена. Две дочери. Рождество. Их тела остались лежать там. Убитые. А Маркус Рид исчез. Город решил, что он свихнулся и убил свою семью. Дело постепенно ушло с первых полос. На смену пришли новые убийства, новые скандалы, новые речи мэра. В Готеме память горожан не была короткой. Просто свежая кровь быстрее занимала место старой. Бэтмен искал Рида тогда. Неделю. Потом месяц. Затем поиски стали частью другой работы, фоном, незакрытой ячейкой в системе. Ни банковских операций, ни обращений к врачам, ни контактов с бывшими сослуживцами. Человек исчез так чисто, словно кто-то помог ему стереть собственную жизнь. А потом начали появлялятся записи. В сети. Быстро, точно, методично. С досье жертв, с документами, фотографиями, судебными выписками, фрагментами старых дел, записями разговоров, признаниями, добытыми неизвестно как. Рид ничего не оставлял там, где убивал. Зато после убийств выкладывал все, что, по его мнению, оправдывало казнь. Он превращал преступление в обвинительный акт. И Готем читал. Вот в чем была настоящая угроза. Трупы пугали. Записи убеждали. Бэтмен видел это по реакциям. По комментариям, которые Барбара вычищала из закрытых форумов. По перехваченным сообщениям. По полицейским, слишком быстро опускавшим глаза. По молчанию Гордона. Маркус Рид не просто убивал преступников. Он предлагал городу простую мысль, от которой уставшие люди не хотели отказываться: суд уже состоялся, приговор исполнен, доказательства перед вами. Бэтмен знал цену таким мыслям. Они всегда приходили в черном, строгом и убедительном виде. Они всегда обещали порядок. Они всегда начинали с тех, кого никто не хотел защищать. Торговцы детьми. Убийцы. Насильники. Коррумпированные чиновники. Люди, чьи имена вызывали отвращение даже у закоренелых циников. Потом круг расширялся. Потом доказательств становилось меньше. Потом достаточно было подозрения. Потом город переставал задавать вопросы. Лифт дернулся. Стрелка над дверью прошла очередную отметку. Бэтмен смотрел на свое отражение в металлической стене и видел в нем не только себя. Где-то рядом, в этой же темноте, стояла другая фигура. Человек без плаща, без символа, без запрета, который Бэтмен однажды сделал своим законом. Не убивать. Простая фраза. Слишком простая для такого города. Бэтмен повторял ее не для преступников. Преступникам было все равно. Он повторял ее для себя, потому что однажды, много лет назад, стоя над человеком, который заслуживал смерти больше многих, он понял: за этой границей нет победы. Только падение. Сначала тихое. Потом необратимое. Но Готем не любил сложных ответов. Город, измотанный страхом, хотел результата. Хотел, чтобы кто-то вошел в темный переулок и сделал то, чего не могли суд, полиция, лечебницы, тюрьмы и мэрии. Маркус Рид был таким же симптомом болезни, как и Бэтмен. Эта мысль не была новой. Она жила в нем давно, возвращалась после каждого бунта в Аркхеме, после каждой ночи, когда сигнал в небе загорался слишком поздно. Бэтмен не считал себя исцелением Готема. Он был ответом на боль, которую город не смог пережить иначе. Ответом жестким, пугающим, неправильным с точки зрения любого нормального мира. Однако между ним и Ридом лежала граница. Только все чаще Бэтмену приходилось доказывать, что она существует. В чем причина? Он задавал себе этот вопрос уже несколько лет. Почему Готем снова и снова рождал людей, готовых говорить с ним языком страха? Почему каждый новый кризис становился не концом кошмара, а почвой для следующего? Джокер, Дент, Крейн, Нигма, Зсасз, Кобблпот, Фальконе, Марони, десятки имен поменьше, сотни лиц без имен. Каждый из них был отдельной раной. Вместе они складывались в болезнь, охватившую весь организм города. Коррупция была лишь симптомом. Бедность — тоже. Страх, безнаказанность, наследие старых семей, грязные деньги, закрытые сделки, кровь на фундаментах небоскребов, полицейские похороны, детские могилы, камеры Аркхема, где пациенты учились быть легендами. Все это переплеталось. Бэтмен боролся с последствиями каждую ночь. Ломал планы, останавливал взрывы, вытаскивал людей из огня, отдавал преступников полиции. Но причина ускользала, как дым между пальцами. И теперь один из лучших представителей закона решил, что закон умер. В ухе мягко щелкнул канал связи. — Брюс? Голос Барбары Гордон возник среди глухого гула лифта так спокойно, будто она сидела не за десятками экранов, окруженная потоками данных и чужими секретами, а рядом, по другую сторону двери. Оракул. Бэтмен закрыл глаза на долю секунды. Барбара была одной из его личных ошибок. Не единственной. Далеко не единственной. Однако эта ошибка имела имя, голос, лицо и кресло, в котором она теперь проводила большую часть жизни. Девушка, когда-то летавшая над крышами Готема почти с такой же упрямой верой, как он сам, заплатила за близость к его войне слишком страшную цену. Пуля, позвоночник, больничная палата, месяцы восстановления, злость, которую она имела полное право направить на него, на город, на отца, на весь мир. Она не сделала этого. Барбара Гордон осталась в войне, хотя война забрала у нее ноги. Сначала Бэтмен считал это продолжением своей вины. Потом понял: она выбрала сама. Не из слепой преданности ему. Не из желания доказать что-то отцу. Барбара помогала Готему потому, что, в отличие от многих, не позволила боли стать своим единственным голосом. Это делало ее сильнее большинства людей, которых он знал. — Слушаю, — сказал Бэтмен. — Я собрала полное дело на нашего Прокурора. — Не называй его так. Пауза на линии была короткой, но Бэтмен почти увидел, как Барбара приподняла бровь. — Брюс, он прокурор. — Он был им. — Хорошо. Маркус Александр Рид. Тридцать восемь лет. До сегодняшней ночи числился пропавшим без вести. До поимки никто не знал, что линчеватель - это он. Даже среди тех, кто пытался его вычислить, его имя не всплывало. Бэтмен смотрел на индикатор этажей. — Продолжай. — Родился в Готеме, район Бернли. Отец — пожарный, погиб при исполнении, когда Риду было шестнадцать. Мать работала медсестрой, умерла от онкологии через пять лет. Школьные характеристики почти скучные: дисциплинированный, замкнутый, высокий уровень интеллекта, обостренное чувство справедливости, склонность брать ответственность в конфликтных ситуациях. Несколько раз вступал в драки, всегда из-за слабых или младших. Ни одного серьезного взыскания. На внутреннем экране линз маски вспыхнули строки. Фотография молодого мужчины в парадной форме. Прямой взгляд. Коротко подстриженные темные волосы. Лицо человека, привыкшего подчинять эмоции задаче. — Военная служба? — Вот там становится интереснее. В двадцать два года досрочно закончил академию военно-морского флота. Вошел в тройку лучших выпуска. По оценкам инструкторов — исключительная физическая подготовка, стратегическое мышление, лидерские качества, высокий порог стресса. Тактическое планирование, командование малыми группами, отличные оценки по разведывательным дисциплинам. Инструкторы отмечали необычную хладнокровность под давлением. Один из них написал: «Рид не теряет темп даже тогда, когда остальные начинают искать разрешения испугаться». Сразу после выпуска попал в подразделение, название которого в открытых базах отсутствует. — Военная специальность? — Официально - офицер подразделения специального назначения при флоте. Неофициально все куда интереснее. Он участвовал в сомнительных боевых операциях. — Спецоперации? — Да. Начинал как командир группы, позже уже как руководитель операций на уровне координации нескольких звеньев. География в открытых документах вычищена. Даты частично подменены учебными командировками. Состав групп закрыт. Формулировки в документах настолько стерильные, что прямо хочется надеть перчатки: «участие в мероприятиях за пределами континентальной территории», «координация межведомственных сил», «обеспечение нейтрализации угроз высокого уровня».Часть наград оформлена с задержкой, часть проходит без описания оснований. Бэтмен молчал, слушая. Лифт продолжал спускаться. Стены кабины слегка вибрировали. Где-то в глубине шахты раздавались удары, будто старый Аркхем постукивал костяшками по металлу. — Их данные засекречены? — спросил он. — Засекречены это мягко сказано. Их обложили такими допусками, что сведения лежат на отдельном выделенном сервере. Не в общей военной сети, не в архиве Пентагона, даже не в стандартном контуре министерства обороны. Отдельный узел, физически изолированный, доступ по многоступенчатым ключам. Мне пришлось пройти через три зеркала, два мертвых канала и один старый служебный шлюз, который кто-то забыл окончательно похоронить. — Барбара. — Не начинай. Я была осторожна. — Уровень риска? — Средний. Ладно, высокий. Но меня не заметили. — Пока. — Пока, — согласилась она. — И до того, как ты спросишь: нет, полного доступа я все равно не получила. — Кто имел доступ? — Меньше двадцати человек. Реальный список, думаю, еще короче. Рид действительно был задействован в операциях, которые относятся к черному списку. Черный список, Брюс. Настоящий. Там пахнет настоящей чернухой. Не просто спецоперации с печатью «секретно». Скорее всего те, что потом отрицают на слушаниях в Конгрессе. Бэтмен чуть нахмурился. Он молчал. Он помнил Маркуса Рида иначе. Он помнил прокурора с прямой спиной и холодным взглядом в здании суда. Человека, который говорил с присяжными так, будто каждое слово в зале имело вес. Рид не был любимцем прессы в привычном смысле. Он не улыбался ради камер, не раздавал ярких фраз на ступенях суда, не превращал процессы в шоу. Его уважали за другое: он приходил подготовленным и доводил дела до конца. — Я не знал, что он был задействован в каких-то специальных операциях, — сказал Бэтмен. — Помню, что он служил в армии. Получил награды во время службы. В подробности никто никогда не вдавался. Он сам не говорил. — Похоже, там он и получил большую часть своих навыков, — ответила Барбара. — Тактика зачистки, скрытное проникновение, работа с несколькими целями, цифровая подготовка, психологическое давление. Его нынешний почерк слишком профессионален. Места преступлений стерильные. Камеры рядом с точками атаки либо слепнут на короткое окно, либо показывают то, что он хочет. На самих местах — почти ноль. Зато после каждого убийства в сети появляется пакет материалов, собранный так, будто над ним работала группа аналитиков. — Он работает один? — Не могу подтвердить. Но по темпу, качеству материалов и подготовке операций — либо один человек с невероятной дисциплиной и доступом к чужим базам, либо небольшая сеть помощников. До сегодняшнего момента он не допускал ошибок, которые указывали бы на команду. Бэтмен видел перед собой уже не просто линчевателя с оружием и навыками. Маркус Рид переставал быть человеком, сорвавшимся после личной трагедии. За его действиями мог стоять доступ к информации, оружию, маршрутам, полицейским утечкам, старым военным контактам. Одиночка был опасен. Одиночка с сетью становился угрозой другого уровня. Лифт прошел еще один уровень. Гул стал глубже. — Продолжай, — сказал он. — Да. В тридцать лет уволен с почетом после ранения. Обстоятельства закрыты тем же уровнем допуска. Официальная формулировка - травмы, несовместимые с дальнейшим прохождением военной службы в занимаемой воинской должностью. Детали закрыты. Медицинская карта частично восстановлена через страховые следы и старые госпитальные счета. Черепно-мозговая травма, повреждение позвоночника, множественные осколочные ранения, ожоги второй степени, переломы ребер, правой ключицы, левой бедренной кости. В отчете реабилитационного центра есть фраза: «Прогноз на полное восстановление сомнителен». На экране сменилось изображение. Рид в гражданском костюме. Судебные ступени. Папка в руке. Рядом — женщина с темными волосами, улыбка уставшая, но теплая. Две девочки держали отца за пальто. Одна смотрела в камеру с серьезностью, не подходящей ребенку. Другая смеялась. Бэтмен задержал взгляд на снимке чуть дольше, чем требовалось. — Но он восстановился. — Более чем. Через год после увольнения сдал физические нормативы для Федерального Бюро Расследований. Неофициально. Потом устроился в Министерство юстиции Готема. — Департамент юстиции, — поправил Бэтмен машинально. — В местных документах проходит как управление при городском Министерстве юстиции. Бюрократия Готема прекрасна, как всегда. Суть та же. Он начал с должности старшего помощника прокурора. Быстро поднялся. Очень быстро. В тридцать четыре стал региональным прокурором. Самый молодой на этой должности за последние двадцать лет. — Дела? — Организованная преступность, коррупция, торговля людьми, дела против полицейских, связанных с мафией. Он брал то, от чего другие держались подальше. Процент обвинительных приговоров высокий. Жалоб на давление много, доказанных нарушений мало. Судьи называли его жестким, адвокаты — фанатиком, потерпевшие — единственным человеком в здании суда, который смотрел им в глаза. Бэтмен вспомнил один процесс. Дело против банды, торговавшей детьми через приюты и фиктивные благотворительные фонды. Рид тогда стоял в суде восемь часов. Без лишних эмоций. Без театра. Только документы, свидетели, цепочки переводов, фотографии, имена. Присяжные плакали. Обвиняемый улыбался до последнего, уверенный, что его вытащат. Не вытащили. Через два месяца один из свидетелей исчез. Еще через неделю жена Рида впервые получила угрозу. — Брюс? — спросила Оракул. — Ты здесь? — Да. — Ты замолчал. — Я слушаю. Голос Барбары стал тише. — Жена, Кэтрин Росетта Рид. Тридцать пять лет. Преподаватель литературы в частной школе. Две дочери: Элизабет, тринадцать лет, и Дженнифер, девять. В канун прошлого Рождества их нашли во время пожара в доме Ридов. С ножевыми ранениями и простреленными головами. Опознать смогли только по слепкам зубов, настолько мощное было пламя. Официально - убийство, совершенное неизвестными. Пожарные прибыли поздно, потому что вызов прошел с задержкой. Соседская камера за час до возгорания перестала писать. Сигнализация была отключена вручную. Система умного дома стерла часть журнала. Бэтмен опустил голову. Дождь, огонь, запах горелого дерева, детская комната, черные окна. Он не был там в ту ночь. В Готеме всегда происходило несколько трагедий одновременно. Пока он вытаскивал людей из захваченного поезда на другом конце города, дом Ридов уже горел. — А сам Рид? — спросил Бэтмен. — Считался пропавшим без вести с той ночи. Его машину нашли в нескольких километрах от дома, в ней кончился бензин. Сам он исчез и следов не было. Поисковая операция длилась девять дней, потом перешла в формальность. Через месяц дело фактически заморозили. — Кто вел расследование? — Пожарные, городская полиция, потом подключились федералы. Координация отвратительная. Материалы разбиты между разными ведомствами, часть доказательств хранится неправильно, часть исчезла. — Кто подозреваемые? — Никаких обвинений. Были версии о мести со стороны семей Кармайнов, людей Марони, нескольких чиновников, которых Рид собирался прижать после Нового года. Внутренний отчет полиции указывает на профессиональную работу. Следствие развалилось через пять недель. Двое свидетелей отказались от показаний. Один погиб при ограблении. Детектив, ведущий дело, запросил перевод. — Имя детектива. — Уже отправила тебе. На внутреннем дисплее маски коротко мигнул файл. — Где он был семь месяцев? — спросил он. — Неизвестно. Совсем. Ни банковских операций, ни пересечения границ под настоящим именем, ни обращений к врачам, ни звонков по старым номерам. Он исчез так, будто умел исчезать профессионально. — Он умел. — Да. Но есть косвенные следы. За последние семь месяцев кто-то поднимал старые дела, которые вел Рид. Не через официальные источники. Через взломанные судебные терминалы, архивные запросы, частные базы. Имена свидетелей, адреса подозреваемых, закрытые соглашения, списки информаторов. Кто-то собирал картину . — Скорее лист приговоренных. — Четыре месяца назад начался его крестовый поход. Первая публикация — дело Майло Гранта, бывшего владельца клуба в Ист-Энде. Его подозревали в торговле несовершеннолетними, но обвинение рассыпалось. Через сутки после того, как Гранта нашли мертвым, в сеть ушел архив: показания, банковские переводы, видео, список клиентов. Полиция пыталась удалить материалы, но они уже разошлись по зеркалам. — Затем остальные. — Девяносто шесть подтвержденных убийств. Еще сорок возможных. Во всех случаях жертвы связаны с делами, где правосудие не сработало или было сорвано. Судебные ошибки, давление на свидетелей, исчезнувшие улики, купленные экспертизы. Он выбирает не случайно. Почти всегда выкладывает обвинительный пакет сразу после смерти жертвы. Ни требований, ни манифеста, ни личного обращения к городу. Только факты, смонтированные так, чтобы у зрителя не осталось сомнений. — Суд без суда, — сказал Бэтмен. — Да. — Поэтому, — ответила Барбара. — И прозвище цепляется. Пресса пока его не получила, но в полицейских каналах оно уже живет. «Прокурор». Тот, кто приходит с делом, доказательствами и казнью. — Не используй его. — Поняла. В кабине снова повисла тишина. Барбара не стала заполнять ее лишними словами. Она умела молчать в нужные моменты. Это качество роднило ее с отцом сильнее, чем она сама, возможно, хотела бы признать. Бэтмен смотрел на закрытые двери лифта. Где был Маркус Рид семь месяцев? Сломанный, лишившийся семьи, объявленный пропавшим. Слишком долго для обычного побега. Достаточно долго, чтобы подготовиться. Восстановить силы. Найти виновных. Проверить имена. Собрать архивы. Создать инфраструктуру публикаций. Продумать маршруты. Изучить полицейские протоколы. Выстроить собственную систему наказания. Он не сорвался. Срыв выглядел иначе. Рид планировал. Именно это делало его опаснее тех, кто убивал от ярости, страха или безумного восторга. Перед Бэтменом был человек, способный ждать. Человек, который знал, как выглядят процедуры изнутри. Человек, служивший государству, потом закону, потом собственной версии справедливости. — Психологический профиль? — спросил Бэтмен. — Неполный. До исчезновения — высокий уровень контроля, подавление эмоций, выраженная фиксация на ответственности. После смерти семьи прогнозировать трудно. Но его действия сейчас не похожи на хаотичную месть. Он не идет только за теми, кто мог быть связан с пожаром. Список шире. Намного шире. — Он расширил понятие виновности. — Похоже на то. В его логике виновны не только исполнители. Виновны те, кто ушел от наказания. Те, кто купил свободу. Те, кто сломал свидетелей. Те, кто подписал ложную экспертизу. Те, кто позволил системе провалиться. — Тогда список может стать бесконечным. — Именно. Бэтмен поднял голову. Лифт начал замедляться. — Вроде ничего не забыла, — сказала Барбара. — Кроме того, что твой новый собеседник пугает даже людей, которые обычно просят перевести их поближе к Джокеру ради статуса. Камеры блока перед твоим прибытием показывали очень интересную картину. Пациенты затихли. Охрана нервничает. Отец выглядит так, будто хочет арестовать весь город разом. — Спасибо, Барбара. — Всегда пожалуйста. И, Брюс? — Да. — Будь осторожен. — Он заперт в камере. — Джокер тоже бывал заперт в камере. Ответ прозвучал без нажима, но ударил точно. Барбара редко произносила это имя без необходимости. Между ними оно всегда оставляло тень. — Рид не Джокер. — Нет. С Джокером проще. Он хочет, чтобы ты знал, где безумие. Рид опаснее другим. Он будет говорить на языке, который слишком многие сочтут разумным. Бэтмен ничего не сказал. — И еще, — добавила она. — Я просмотрела часть его старых речей в суде. Он умел убеждать. Не кричал, не давил эмоциями. Складывал факты так, что присяжные сами приходили туда, куда он вел. Такому человеку не обязательно лгать. — Достаточно выбирать правду. Бэтмен помолчал. — Я знаю. — Конечно знаешь. Ты всегда знаешь. В ее голосе мелькнула мягкая усталость. Не раздражение. Скорее забота, которую она давно научилась прятать за сухими замечаниями. Лифт остановился. Где-то за дверями щелкнул замок нижнего уровня. Красный индикатор сменился зеленым, но створки еще не открылись. Бэтмен повернул голову к камере в углу кабины. Маленький черный глаз смотрел прямо на него. Рядом с ним — микрофон аварийной связи. Еще два датчика стояли в панели управления. В коридоре за дверями наверняка были камеры полиции, камеры лечебницы, личные регистраторы на форме охраны, микрофоны поста наблюдения и резервная запись, о которой Шарп предпочел бы не говорить. — Барбара. — Слушаю. — Отключи все камеры и микрофоны на этом уровне. — В Аркхеме или у полиции? — Все. Стационарные. Резервные. Те, что находятся на сотрудниках полиции, тоже. Я хочу поговорить с ним наедине. На линии стало тихо. — Брюс, отец будет в ярости. — Он поймет. — Нет. Он догадается, почему ты это сделал, и будет в ярости уже осознанно. — Записей не должно быть. — Ты уверен? Бэтмен посмотрел на двери лифта. За ними находился человек, который четыре месяца казнил преступников и выкладывал миру доказательства их вины. Человек, ставший для одних кошмаром, для других - ответом. Человек, чье настоящее имя до этой ночи было спрятано лучше, чем многие государственные тайны. — Да. Барбара вздохнула. — Хорошо. Камеры внутреннего коридора - на петлю. Микрофоны поста - белый шум под видом помех. Нательные камеры полицейских... одну секунду... две старые модели, одна новая. Новая сопротивляется. — Барбара. — Не торопи гения. Готово. Все устройства в секторе слепы и глухи. У тебя будет несколько минут до первой автоматической проверки целостности сигнала. — Сколько? — Семь. Может, восемь, пока кто-нибудь не начнет тыкать пальцами в монитор. Потом система начнет спорить сама с собой, а Шарп получит уведомления о технической ошибке. Я подменю часть сигналов диагностикой. Нательные камеры полиции уйдут в буфер с поврежденной временной меткой. Микрофоны поста - белый шум. Лифт - профилактический сбой. — Достаточно. — Брюс. — Что? — Не пропадай из связи. — Я буду на канале. — Это не то же самое. Он не ответил сразу. — Знаю. — Тогда хотя бы не делай вид, что это обычный разговор. Красный огонек камеры в углу погас. За ним погас второй. На панели управления коротко мигнули все кнопки, затем свет выровнялся. В ухе Бэтмена появился едва слышный цифровой шум — признак того, что Оракул вошла в системы нижнего уровня и начала глушить лишние глаза и уши. — Готово, — сказала Барбара. — У нас все чисто. — Спасибо. — Если что я рядом. Связь не оборвалась. Просто стала тише. Двери лифта раскрылись. За ними лежал нижний коридор Аркхема. Здесь было холоднее, чем наверху. Воздух пах бетоном, дезинфекцией и старой сыростью, которую не могла победить никакая вентиляция. Лампы под потолком горели редкой цепочкой, оставляя между кругами света длинные полосы полумрака. На стенах висели свежие камеры, уже мертвые по приказу Оракула. У первой двери стояли двое полицейских. Один проверял крепление бронежилета, другой держал ладонь на кобуре, хотя сам, похоже, не замечал этого. Оба повернулись к лифту. — Камеры легли, — сказал один, глядя на черный экран планшета. — Технический сбой, — ответил Бэтмен, выходя из кабины. Полицейский открыл рот, потом закрыл. Спорить не стал. В конце коридора, за двумя решетчатыми дверями и бронированным стеклом, находилась временная изоляционная камера. Там ждал Маркус Александр Рид. Бэтмен сделал первый шаг вперед. За его спиной створки лифта сомкнулись, отрезая последний свет верхних этажей.