Три дня, чтобы утонуть

— Ну и пошло оно к черту! Кими пинает, что есть мочи, мусорный бак, стоящий неподалеку, и, не обращая внимания на то, с каким грохотом он падает, разворачивается и уходит. Он не хочет даже оборачиваться, чтобы лишний раз не видеть это проклятое место. Носки кроссовок скользят по мокрой после вечернего полива брусчатке. За спиной хлопает входная дверь родительского дома – тяжелый, обидный звук, похожий на выстрел. Кими чувствует, как дрожат пальцы, и сжимает их в кулаки, вдавливая ногти в ладони, лишь бы эта дрожь не перекинулась на плечи. Нельзя показывать слабость даже здесь, даже пустым темным окнам, в которых никто уже не зажжет свет ему вслед. — Кими. Голос тихий, но он покрывает расстояние в двадцать шагов, как нож разрезает ткань. Кими вздрагивает, но не оборачивается. Он узнал бы эту интонацию с закрытыми глазами, в толпе из тысячи человек, на другом конце света. Так говорит только Оливер: с той спокойной уверенностью, которая не требует приложения лишних сил и децибелов, потому что он уверен в своем праве быть услышанным. — Не надо, Оливер. Возвращайся домой. Это не твое. — А ты сам веришь в то, что говоришь? – Оливер оказывается рядом, как будто материализовался из воздуха. На нем старая потертая куртка, из кармана которой торчит угол такой же потрепанной книжки в мягкой обложке. Он не выглядит сонным, хотя сейчас далеко за полночь. Его взгляд цепкий, как у вратаря перед одиннадцатиметровым. – Ты сейчас уйдешь, и я останусь ждать на крыльце до утра? Потому что я не усну. Проверено. Кими наконец оборачивается. Под глазами у него фиолетовые круги – наследие трех бессонных ночей и вчерашнего скандала, когда отец швырнул тарелку с пастой в стену, а мать заплакала, закрыв лицо ладонями. Кими никогда не умел проигрывать молча, он всегда рвался наружу, как лава, обжигая всех, кто оказывался слишком близко. Но Оливер всегда был исключением. Странно, но этот парень с вечно взъерошенными русыми волосами, карими глазами, в которых отражалось яркое небо даже в безлунную ночь, и вешнутчатым носом, на котором можно было собирать созвездия, почему-то никогда не обжигался. — У тебя есть машина, – говорит Кими и надеется, что его першение не слышно лучшему другу. Он прячет руки глубже в карманы олимпийки, которую только и успех схватить с вешалки у выхода, и не хочет смотреть на лицо друга. — Ага. А бак полный. Запаска в багажнике, пледа два и термос. – Оливер достает ключи из кармана, звенит ими в воздухе, как погремушкой. – Поехали. – Он ни за что не стал бы говорить вслух, что подготовил это еще позавчера, когда только услышал крики из соседнего дома. Знал, что Кими будет бежать. А потому хотел быть готовым. — Ты даже не спросил куда. — А разве это важно? Кими смотрит на него долго, так пристально, что Оливер почти смущается – почти, потому что он давно научился не отводить взгляд первым. В какой-то момент Кими выдыхает шумно, с хрипотцой, сбрасывая с плеч невидимый груз. Уголки его губ поднимаются на миллиметр, и это не улыбка еще, но что-то, что через секунду может ей стать. — На пляж. В Салерно. Я хочу смотреть на закат, пока не выжгу из головы весь этот день. И при этом обязательно смотреть на Салернский залив. А если в руках будет еще и банка пива, то я вообще стану самым счастливым человеком. — Тогда садись за руль, – Оливер кидает ему ключи. – Я же знаю, что ты ненавидишь, когда я веду. Говоришь, я похож на бабку, которая боится превысить скорость на велосипеде. Так что давай, Шумахер, сам вези нас к красивому закату и банкам пива. — Потому что так и есть! – Кими уже смеется. Этот крик кажется таким отчаянным и живым, потому что позволяет выбраться всему нехорошему, что пришлось пережить за последние несколько дней, наружу. – И я Сенна! Он круче. Двигатель старой тойоты чихает, кашляет и в конце концов сдается – заводится с глухим рыком, который Кими находит почему-то успокаивающим. Оливер забирается на пассажирское сиденье, вытягивает длинные ноги и смотрит, как мелькают за окном фонари: сначала редкие, потом чаще, потом они превращаются в одну светящуюся линию, разделяющую ночь на две половины: ту, что осталась позади, и ту, что ждет впереди. Кими ведет резко, переключая передачи так резко и жестко, что это выходит за рамки допустимого на старой механике, но Оливер не говорит ни слова. Он только открывает бардачок, достает старый компакт-диск в поцарапанном футляре и вставляет его в проигрыватель. Из динамиков льется голос Луиджи Тенко – грустный и внезапно идеальный для этой скорости и этой темноты. — Ты все еще слушаешь это? – Кими удивленно косится на друга. Он всегда поражался тому, как Оливер может слушать такое старье. Тем более его удивлял резонанс внешности друга и его вкусов. Кими знал, что таких парней, кажется, сейчас модно называть "нерд" – высокий, красивый и накаченный парень в очках, который читает скучные книги и слушает старую музыку. Оливер идеально подходил под это описание. — Твоя мать дала мне этот диск, когда нам было по тринадцать. – Оливер закрывает глаза и откидывается на сиденье. – Сказала: «Олли, когда Кими будет ломать не только свою голову о придуманные им границы, но и тебя своим отвратительным характером, включай ему это. Музыка иногда делает за нас всю работу, на которую у нас не хватает слов». Кими молчит. Пальцы сжимают руль крепче. Он никогда не говорил Оливеру, как много для него значит то, что тот помнит эти мелочи – голос матери, ее привычку говорить стихами в обычной речи, ее веру в то, что мир можно исправить, если просто быть в нем достаточно добрым. Первый час они едут молча. Затем Кими начинает говорить, потому просто не умеет молчать долго, а тем более с Оливером: сначала о школе, о том, как бессмысленно было корпеть над учебниками, чтобы в итоге получить диплом, который никто не будет рассматривать дольше тридцати секунд. Потом о родителях, о том, что они не верят в него, никогда не верили, всегда сравнивали со старшим кузеном, который давно уехал в Милан и не звонит даже на Рождество никому из семьи. Потом о себе: о том, что он чувствует себя фальшивкой, человеком, который натянул на себя чужую жизнь, и она трещит по швам, обнажая то, чего он сам боится больше всего: пустоту. Оливер слушает. Не перебивает и не дает советов, не говорит банальностей вроде «все будет хорошо». Он просто иногда кивает, иногда кладет руку на подлокотник между ними, и Кими ловит себя на том, что следит за этой рукой краем глаза. Пальцы у Оливера длинные, красивые, с чистыми ногтями, будто пианиста, хотя он никогда не играл ни на чем, кроме расстроенной гитары на школьных вечеринках. И то, откровенно говоря, выходило это у него настолько паршиво, что уши вяли даже у Кими. В Салерно они въезжают под утро, когда небо на востоке начинает сереть, обещая первый день чего-то нового. Кими паркует машину на пустыре в пяти минутах от пляжа, и они выходят на песок босиком, оставив обувь в салоне. Море спит. Оно дышит ровно, тяжело, с легким шипением, когда волна накатывает и отступает. Воздух пахнет водорослями, солью и далекой рыбой. Кими останавливается у самой кромки воды, позволяя мелким волнам лизать пальцы ног. — Слушай, – говорит он, не оборачиваясь. Этого достаточно , чтобы привлечь внимание Олли, – спасибо, что поехал со мной. — Я всегда буду это делать, – отвечает Оливер. И в этом «всегда» нет ни капли преувеличения. Он делает глубокий вдох, наблюдая за расцветающим горизонтом, и с легкой улыбкой прикрывает глаза, заполняя себя полным чувством удовлетворения. Первый рассвет они встречают сидя на капоте машины Олли, закутавшись в один плед на двоих, потому что второй Оливер все-таки забыл дома. Кими смеется, что они похожи на бездомных, а Оливер усмехается в ответ, что у бездомных, наверное, тоже бывают лучшие рассветы. Они засыпают в машине под шум прибоя, когда до рассвета остаются считанные минуты – Кими на водительском сиденье, Оливер на пассажирском, их руки случайно соприкасаются на рычаге переключения передач, и никто не убирает свою. Просыпается Кими оттого, что солнце плавит лобовое стекло, превращая салон в парник. Он моргает, пытаясь понять, где находится, и первое, что видит – это профиль Оливера, который все еще спит, уткнувшись носом в спинку сиденья. Свет падает на его лицо так, что становятся видны едва заметные веснушки на переносице, те, которые появляются только в июле и исчезают к сентябрю. Кими смотрит секунд десять, потом отворачивается, чувствуя, как что-то теплое и тревожное шевелится в груди. Он списывает это на недосып. — Подъем, соня! – Антонелли хлопает Оливера по плечу сильнее, чем нужно. – Мы не в пятизвездочный отель приехали и без завтрака со шведским столом. Оливер открывает глаза медленно, с достоинством кота, которого разбудили вопреки его желанию. Он смотрит на Кими осоловело, потом оглядывает себя, машину, пляж за окном и улыбается той своей полуулыбкой, которая делает его похожим на подростка с рождественской открытки. — Ты храпел, – говорит он. — Неправда. – Кими возмущает такая дерзость. Глаза в удивлении распахиваются, пусть в этом и есть свое очарование: Олли шутил так только спросонья и лишь для того, чтобы подразнить его. — Очень громко. Я слышал за три метра отсюда. — Ты врешь. — Я никогда тебе не вру, – говорит Оливер, и в его голосе внезапно проскальзывает такая серьезность, что Кими решает не спорить. Они идут в маленький бар на набережной, который, вопреки всем законам и жанрам, оказывается открыт в семь утра. Хозяином оказывается пожилой сицилиец с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он подает им кофе и корнетти с кремом, не спрашивая заказа. Кими хочет возмутиться, но Оливер кладет руку ему на запястье и качает головой. — Это Лука. – Внезапно выдает Берман, беззаботно падая на место поближе к старику. – Он всех помнит. Я был здесь два года назад, он до сих пор помнит, что я пью капучино без сахара. Лука улыбается беззубой улыбкой и ставит перед ними тарелку с персиками, такими спелыми, что сок течет по пальцам, когда Кими берет один в руку. До полудня они просто бродят по городу. Салерно оказывается именно таким, каким Кими запомнил его из детских поездок с матерью: узкие улочки, где балконы соседних домов почти целуются друг с другом; выцветшие фасады, с которых свисает плющ, как зеленая борода стариков; запах лимона, жареных каштанов и еще чего-то сладкого, неуловимого, что укладывается в одно слово – Италия. Кими покупает свое любимое фисташковое мороженое и идет по карнизу, ограждающему набережную, раскинув руки в стороны, как канатоходец. Оливер все это времы идет рядом, но по земле, и смотрит на него, жмурясь из-за беспощадного солнца. — Ты упадешь, – предупреждает он без особой надежды, потому что знает, что лучшего друга это не остановит в любом случае. — Не упаду. Ты же поймаешь. – Кими говорит это небрежно, как само собой разумеющееся, и не видит, как на секунду меняется лицо Оливера – как в его глазах что-то вспыхивает и тут же гаснет, придавленное привычкой молчать. Обедают они на пляже хлебом, который Оливер купил в пекарне у вокзала, вялеными томатами из банки, оливками и сыром, нарезанным толстыми, неровными ломтями. Плед расстелен на песке, рядом стоят пластиковые стаканы с дешевым белым вином, которое купили у лоточника и которое на вкус как скипидар, но пьется почему-то легко. Кими ложится на спину, раскинув руки, и щурится на солнце. — Расскажи мне что-нибудь, – просит он. – Что-нибудь, чего я о тебе не знаю. Оливер задумывается. Он сидит, обхватив колени руками, и смотрит в море. — Я боюсь собак, – говорит он наконец. – Крупных, которые громко лают. В детстве меня укусила немецкая овчарка, и с тех пор я всегда перехожу на другую сторону улицы, если вижу кого-то с собакой больше, чем тридцать сантиметров. — Это я знаю, – усмехается Кими. – За кого ты меня принимаешь? Дальше! — Я ненавижу майонез. Это отвратительная субстанция, которая не имеет права называться едой. — Это тоже знаю. Ты на всех вечеринках просишь бургеры без соуса, а еще все официанты тебя ненавидят. Оливер молчит пару секунд. Потом говорит тихо, почти шепотом: — Я помню, как ты потерял зуб на моем дне рождения. Нам было по семь. Ты жевал ириску и выплюнул зуб вместе с ней на скатерть. Мама сказала, что это к счастью. Я спрятал тот зуб в коробку из-под часов и храню до сих пор. Кими садится резко, обдавая себя песком. — Ты что, серьезно? — Серьезно. — Это странно, Олли. Это очень странно. — Знаю. – Оливер пожимает плечами, и на его губах играет та самая полуулыбка. – Но ты просил то, чего не знаешь. День тянется медленно, как тесто. Они идут купаться, когда солнце начинает клониться к закату, и вода оказывается теплой, как парное молоко. Кими заплывает далеко, почти за буйки, и Оливеру приходится кричать, чтобы тот вернулся. Кими не слушается, конечно. Он вообще никогда не слушается, но Оливеру это нравится – наверное, больше, чем следует. Вечером они находят заброшенный пирс, торчащий из воды, как сломанный палец. Кими забирается на самый край, садится, свесив ноги в воду, и достает пачку сигарет, купленную у автомата. — Ты куришь? – Оливер удивлен, хотя должен бы уже привыкнуть к сюрпризам. Это же Кими. — Иногда. Когда хочется сделать что-то по-настоящему глупое. — Курение – это не глупо, а вредно. Есть разница. — Оливер, – Кими зажимает незажженную сигарету в губах и смотрит на друга с высоты своего насеста. – Ты иногда такой зануда. Как ты вообще стал моим лучшим другом? — А ты иногда такой идиот. Эти слова повисают в воздухе, и оба смеются, по-детски, запрокинув головы к небу, на котором уже зажглись первые звезды. Над морем проплывает корабль, издалека похожий на игрушечный. Где-то играет музыка неразборчивая, но красивая. Они не замечают, как проходит час, потом второй. Разговаривают обо всем и ни о чем, как и всегда: о музыке, о том, есть ли жизнь после смерти, о том, почему пицца «Маргарита» называется именно так. Кими рассказывает, как однажды чуть не утонул в двенадцать лет, и это было самое страшное мгновение в его жизни, потому что он успел подумать, что умрет и никто даже не узнает, где его искать. — Я бы понял, – перебивает Оливер. — Я всегда знаю, где ты. В его голосе нет того, что обычно можно принять за обычный блеф или шутку. Это звучит так же обыденно, как сказать, что трава зеленая или что море соленое. И именно эта обыденность заставляет Кими замолчать и надолго уставиться на воду. Ночь они снова проводят в машине. На этот раз Кими не спит. Лежит с открытыми глазами и слушает дыхание Оливера. Ровное, спокойное, как прибой. И думает о том, что сегодня, впервые за долгое время, он не чувствует себя одиноким. Даже здесь, в этой старой развалюхе, без денег и планов, с одним пледом на двоих. На второй день они просыпаются от того, что кто-то стучит в окно. Кими вскакивает, ударяясь головой о потолок, и видит лицо полицейского – усатое, красное, с выражением вечной усталости человека, который слишком много видел на своем веку. — Синьоры, здесь нельзя спать. Это частная территория. — Это парковка, – хрипло возражает Кими, потирая ушибленную макушку. Глаза разлепить получается с трудом. — Частная. Владелец жалуется. Убирайтесь. Оливер просыпается вторым, но ведет себя куда разумнее. Сразу улыбается полицейскому той своей обезоруживающей улыбкой, лепечет что-то извинительное и заводит двигатель, пока Кими кипятится на пассажирском сиденье. — Ты мог бы не прогибаться, – ворчит Кими, когда машина выезжает на главную дорогу. – Зачем вообще это было? — А ты мог бы не биться головой, но это не значит, что ты так поступил. – Берман абсолютно спокоен, но все же на губах проскакивает язвительная улыбочка, отчего Кими щурится. Вот же жук! Они завтракают в другом баре, где подают самый горький эспрессо в мире, и Кими морщится, как от лимона. Затем покупают в супермаркете макароны, помидоры и кусок пармезана, потому что Оливер внезапно заявляет, что умеет готовить пасту карбонару (он не умеет, как выяснится позже, но Кими все равно доест все до последней крошки). В полдень они крадут лодку. Ну, не совсем крадут. Лодка привязана к ржавому кольцу у старого дока, и на ней нет ни замка, ни таблички «частная собственность». Кими просто прыгает в нее, отвязывает веревку и кричит: — Залезай, Берман! Мы уплываем! Оливер колеблется ровно три секунды, чего достаточно, чтобы понять, что это безумие, и недостаточно, чтобы сказать «нет». Он запрыгивает в лодку в тот момент, когда Кими уже отталкивается веслом от бетонной стенки. Она оказывается старой рыбацкой плоскодонкой с подтеками краски и скамейкой, которая шатается. Весла разной длины, и грести ими неудобно, но это не важно, потому что оба парня почти сразу бросают это дело и просто плывут по течению, болтая ногами за бортом. Море сегодня спокойное, ленивое, как сытый кот. Где-то вдалеке виднеется берег в виде полоски песка и зелени, над которой кружат чайки. — Мы похожи на персонажей Хемингуэя, – говорит Кими мечтательно. – Два парня в открытом море, никакой надежды на спасение. — У Хемингуэя все всегда плохо кончалось, – возражает Оливер. – Давай лучше будем похожи на персонажей итальянского кино. Там хотя бы красиво умирают. — Давай вообще не будем умирать, – предлагает Кими. – А будем плавать и есть персики. – Он поднимает пакет, в котором находились упомянутые герои, и демонстрирует их Олли. — Хороший план. Персики у них есть. И бутылка воды. И оливки, которые уже наскучили, но деваться некуда. Они дрейфуют так около часа, пока Кими не замечает, что небо на западе начало темнеть неестественно быстро, как будто кто-то выключил свет в комнате. — Оливер. — Вижу. — Это шторм? — Это шторм. А это значит, что начинается настоящее приключение. Ветер налетает внезапно, с диким воем, вздымая волны выше лодки. Кими хватает весла и начинает грести к берегу изо всех сил, но лодка крутится на месте, как белка в колесе. Оливер делает то же самое со своей стороны, и какое-то время они просто молотят воду, не двигаясь с места, пока волна не подхватывает их и не швыряет в сторону берега. Кими кричит что-то нечленораздельное – кажется, ругательство на итальянском, смешанное с именем Бога. Оливер молчит, стиснув зубы, и греет веслом так, что дерево трещит. В какой-то момент лодка зачерпывает воду, и Кими понимает, что они тонут. — Прыгай! – орет он, и они оба сигают в бурлящее море одновременно. Вода холодная, соленая, она заливается в рот, в нос, в уши. Кими барахтается, теряя ориентацию в пространстве, и вдруг чувствует, как чья-то рука хватает его за запястье — железной хваткой, не отпускающей. Оливер тащит его к берегу, и Кими не помнит, как они выбираются на песок, потому что в какой-то момент сознание отключается, а включается снова, когда он лежит на четвереньках, выплевывая воду, а рядом, тяжело дыша, сидит Оливер. — Ты… придурок… – выдыхает Оливер между приступами кашля. — Ты тоже… – отвечает Кими и начинает смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не падает на спину и не заходится хохотом, глядя в серое, уже отступающее небо. Шторм проходит так же быстро, как начался. Солнце выглядывает из-за туч, и они сидят на мокром песке, превратившиеся в двух мокрых котят, потерявших лодку, персики и остатки достоинства. — Мы потеряли термос, – сообщает Оливер скорбно. Он смотрит в даль моря, то ли сожалея о потере, то ли до сих пор не веря в то, что только что произошло. — К черту термос! – Кими всё еще смеется, – мы чуть не умерли! — Но мы не умерли. Потому что я тебя вытащил. Кими замолкает. Смотрит на Оливера, на его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на то, как дрожат его руки скорее даже не от холода, а от адреналина. И чувствует что-то, чего не чувствовал никогда раньше. Или чувствовал, но боялся назвать. — Спасибо, – говорит он серьезно, хрипло и практически неразборчиво, – ты правда меня спас. Оливер отворачивается, но Кими успевает заметить, как предательски краснеют его щеки. И этот румянец вдруг кажется самым красивым, что Кими видел за весь день. Остаток дня они проводят на берегу, суша одежду на камнях, и находят заброшенную хижину рыбака, точнее дощатый сарай с дырявой крышей, где стоит продавленный диван, который еще и пахнет тиной. Они забираются внутрь, потому что снаружи начинает накрапывать дождь, и Кими, все еще дрожащий в своей влажной футболке, пододвигается ближе к Оливеру. — Согрей меня, – просит он, и это звучит так по-детски беззащитно, что Оливер обнимает его, не думая. Просто прижимает к себе, утыкается носом в мокрые волосы Кими, чувствует его запах – йод соль, доставшиеся от моря, а еще что-то сладкое и неуловимое – родное, принадлежащее именно Антонелли. И сидят так долго. Ждут, пока дождь не кончается, пока темнота не укрывает их целиком, пока Кими не засыпает у него на плече, а Оливер не сдается и не позволяет себе ту самую слабость, которую запрещал годами: он целует Кими в макушку, так легко, как ветер, и шепчет в темноту: — Если бы ты знал, как давно я ждал хотя бы небольшого повода, чтобы просто держать тебя вот так. Но Кими спит и не слышит. Утром Кими просыпается от того, что по крыше барабанит дождь. Уже не штормовой, что радует, а тихий, больше похоже на осенний, хотя до осени еще два месяца. В хижине пахнет сыростью и плесенью, но его это не волнует, потому что он лежит, уткнувшись носом в плечо Оливера, и чувствует, как мерно бьется чужое сердце. Он не отодвигается. Не вскакивает, как делал бы раньше, смущенный такой близостью. Он просто лежит и слушает, и думает. Вчера, когда они тонули, в тот самый миг, когда вода сомкнулась над головой, Кими подумал не о родителях или о своем будущем. Он подумал об Оливере. О том, что не сказал ему ничего важного. О том, что, возможно, самое важное он даже не сформулировал еще в своей голове, но оно жило там – смутно и настойчиво, как зверь, который царапается изнутри. — Олли... – голос Кими хриплый после сна. Оливер вздрагивает, открывает глаза, и первое, что он видит – лицо Кими в двух сантиметрах от своего. Кажется, что все жизневажные органы разом отказывают, потом осторожно отстраняется, когда способность дышать как минимум возвращается. — Доброе утро, – Оливер звучит осторожно, надеясь, что не выдает себя полностью. Тихо прокашливается. — Мы проспали весь день? – Кими садится, оглядываясь, – очень темно. Неужели уже вечер. — Кажется, так и есть, – Оливер трет лицо ладонями, пытаясь привести мысли в порядок, – мы должны вернуться домой. Уже три дня прошло — Не должны, – Кими смотрит на него волчонком, почти обиженно, – я никому ничего не должен. — Твои родители… — К черту моих родителей, Олли! – Кими вскакивает, начинает ходить по хижине, такой маленькой, что три шага и ты упираешься в стену. – Я не хочу домой. Я не хочу в этот город, в этот дом, в эту жизнь. Я хочу остаться здесь. С тобой. — Кими… Послушай... — Нет, ты послушай! – Он оборачивается резко, и Оливер видит, что глаза у него блестят, но не от слез, нет, от того, что внутри все переполнилось и вот-вот взорвется. – Ты… ты всегда был рядом. Всегда. Когда отец орал, когда я был полным ничтожеством, которое не знало, чего хочет от жизни. Ты не говорил мне, что делать и не пытался поучать, как делали это остальные. Ты просто был. Сидел рядом. Слушал. Смотрел на меня так, будто я был… не знаю… будто я имел значение. — Ты имеешь значение, — тихо говорит Оливер, – потому что без тебя моя жизнь – это просто череда дней. Я просыпаюсь, иду в универ, читаю книги, смотрю кино, разговариваю с людьми. И все это скучное и ненастоящее. А когда появляешься ты, то мир становится громким. Ярким. Таким вкусным. Ты как будто включаешь свет в комнате, в которой я жил в потемках девятнадцать лет. Кими замирает. Он никогда не слышал, чтобы Оливер говорил так много и так откровенно. Обычно тот отшучивался, переводил тему, прятал глаза. Сейчас он сидит на продавленном диване, смотрит прямо на Кими, и взгляд его глубоких карих глаз не обещает ничего, кроме чего-то разрушающего, но, кажется, именно это сейчас Кими и нужно. — Я люблю тебя, – говорит Оливер. Эти три слова падают в тишину хижины тяжело, как камни, – люблю с тех пор, как нам было по двенадцать и ты пришел ко мне с разбитой губой после драки со старшеклассниками. Я обрабатывал твою рану, а ты смеялся и говорил: «Олли, это было эпично». И я понял – эпично не то, как ты дрался. Эпично то, что я готов был подраться с любым, кто посмел тебя тронуть. Даже если это были мальчишки на две головы выше меня, – Кими хочет что-то сказать, но Оливер поднимает руку, прося тишины. – Я не говорил тебе все эти годы, потому что боялся. Боялся, что ты отстранишься, что наши отношения станут неловкими, что я потеряю то, что имею. А имел я так много – твою улыбку, твою дружбу, твое доверие. И мне казалось, что этого достаточно. Но теперь… – его голос дрожит, но он держится, как держался всегда. – Теперь я понимаю, что не могу больше. Я не могу смотреть, как ты встречаешься с девушками и выглядишь так, будто тебе хорошо. Я не могу делать вид, что мне не больно, когда ты обнимаешь меня как друга, а я хочу, чтобы эти объятия никогда не кончались. Я не могу притворяться, что не замечаю, как быстро бьется твое сердце, когда ты прижимаешься ко мне во сне. Ты думаешь, я не чувствую? Кими стоит посреди хижины, и всё его тело – одна большая дрожь. Он судорожно пытается понять, когда происходило то, о чем говорит Олли. Хотя бы один случай. Но в голову ничего не идет, кроме пульсирующих трех слов, которые друг произнес минутой ранее. — Я… – он сглатывает. Горло пересохло, как будто он выпил море только что, и оно не утолило жажду, а лишь разожгло. – Я не знал. — Знал, – мягко противостоит Оливер, – не мог не знать. Просто не хотел замечать и давать этому другую окраску. Кими медленно садится рядом. Теперь они оба на этом диване, колено к колену. Дождь за стеной стихает, и в щелях между досками пробивается свет: закат третьего дня, такой же золотой, как первого. — Помнишь, я просил тебя в первый вечер рассказать о чем-то, чего я о тебе не знаю? – говорит Кими тихо. Смотреть на Оливера сейчас кажется неловким, отчего он потирает шею. – Ты сказал про зуб. Про собак. Про майонез. А про главное не сказал. — Боялся. — А сейчас? — Сейчас нет. Потому что если я сейчас не скажу, то лопну. Я уже говорил. Кими поднимает руку и касается лица Оливера кончиками пальцев, боязливо, как будто перед ним что-то очень хрупкое и драгоценное. Проводит по щеке, по скуле, по губе – там, где иногда проступают веснушки, если Олли перегреется на солнце, похожие на крошечное созвездие. — Я никогда не думал об этом, – говорит Кими честно. – О том, что мы можем быть больше, чем друзья. Я привык, что ты – это неизменная константа в моей жизни. Воздух. Как будто… как будто не надо об этом думать, потому что ты и так есть. Всегда был, есть и будешь, – он замолкает, собираясь с мыслями, — но вчера, когда мы тонули, я подумал: а что, если его не станет? Что тогда? И мне стало так страшно, как не было никогда. Даже когда жизнь шла под откос, я знал, что есть ты. А если бы не стало тебя, я бы не знал, куда идти. Оливер смотрит на него, затаив дыхание. — Я не знаю, любовь это или нет, – продолжает Кими, и голос его срывается на шепот, – но я знаю, что когда ты рядом, я дышу глубже. Когда ты улыбаешься, я улыбаюсь. Когда ты смотришь на меня вот так, как сейчас, у меня внутри всё переворачивается, и я не могу найти слов, потому что все слова кажутся фальшивыми и ненужными. — Тогда и не нужно их искать, – говорит Оливер так же тихо. Его губы расплываются в улыбке, а во взгляде плещется вся та любовь, что таится в нем долго-долго. От прикосновения Кими хочется расслабиться, сжать его руку, прижать крепче к своей щеке и попросить никогда не отпускать, но Олли силится, прилагая невероятные усилия, чтобы не сдаться прямо сейчас. А Кими, впрочем, и не ищет. Он наклоняется медленно, давая себе время передумать, давая Оливеру время отстраниться. Но Оливер не отстраняется. Он ждет неподвижный, как статуя, с закрытыми глазами и дрожащими ресницами. Поцелуй начинается с касания – губы встречаются робко, неуверенно, как два человека, которые впервые оказались в темноте и ищут друг друга на ощупь. Потом неуверенность уходит, потому что губы Кими пахнут солью, а губы Оливера – вчерашними персиками, и это сочетание оказывается самым правильным в мире. Кими кладет ладонь на затылок Оливера, пальцы запутываются в его до сих пор влажных после вчерашнего волосах, и поцелуй углубляется, становится теплым, тягучим, как мед, как это утро, как все три дня, что они провели вместе. Оливер издает тихий звук – не то вздох, не то стон – и его рука ложится на поясницу Кими, притягивая ближе настолько, что между ними не остается ни пространства, ни сомнений. Когда они отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, оба улыбаются: одинаково ошеломленно, но похоже счастливо. — Это было… – начинает Кими, поспешно облизывая губы. — Ага, – перебивает Оливер. Он смотрит на чужое лицо, видит язык между губ, и неосознанно повторяет это движение. — Я не договорил. — Зачем? Ты ведь тоже почувствовал, что это было...Так, как и должно быть. Дождь закончился. За стенами хижины, сквозь разбитое окно, видно море – спокойное, сияющее, будто и не было вчерашнего шторма. И песок, на котором остались вмятины от их ног. А еще высокое, чистое и бесконечное небо. Они еще долго сидят, обнявшись, на этом старом диване, слушая, как за стеной поют чайки. Кими молчит, потому что не хочет нарушать тишину. Им предстоит долгая дорога назад. А город, где реальность может обрушиться неприятным куполом, и к вопросам, на которые у них пока нет ответов. Но это все потом. Сейчас есть только вечер, море, запах соли и теплые ладони, сцепленные в замок, как будто так было всегда и будет после. — Олли, – подает голос Кими, когда солнце опускается достаточно высоко, чтобы осветить каждый угол их ветхого убежища закатными лучами. — М? – Ему так не хочется сейчас говорить. Хочется просто держать Кими в своих объятиях и наслаждаться его теплом. — Я хочу, чтобы у нас было больше таких дней. Оливер поворачивает голову, смотрит на профиль Кими – четкий, красивый, с этой его вечной мальчишеской упрямой складкой у губ. — У нас будет, – обещает он, – сколько захочешь. Я теперь никуда тебя не отпущу. Даже если ты снова захочешь сбежать, перевернув мусорный бак. — Я обязательно это сделаю, – усмехается Кими, – это моя визитная карточка. — Знаю. Ты такой идиот. — А ты все равно меня любишь. Оливер не отвечает. Он просто целует Кими снова: трепетно и нежно, и в этом поцелуе больше слов, чем в любой книге мира, что Оливер успел прочитать. А за окном шумит море, такое же бесконечное, как их молодость, и такое же соленое, как слезы, что когда-нибудь еще прольются, но не сегодня. Сегодня – только свет, только они двое посреди большого и страшного мира, в котором вдруг оказалось место для любви.