Карманное небо

Летний вечер тихо заползает в воздух, просачиваясь заходящим солнцем сквозь мелкие листики и остается теплыми желто-оранжевыми пятнами на всем вокруг. Участки тени, борющиеся за превосходство в количестве, складываются в запутанные рисунки-шифры, изгибаются по земле: ветер колышет кроны деревьев, которые движутся с явной неохотой и рассекают закатные лучи на множество мелких лучиков, совсем еще маленьких и оттого по-детски игривых. Мягкий свет, переливающийся на темной воде большого океана, исчезает, преломившись где-то в глубине. Вполне возможно, солнце не уходит за горизонт — его затягивают в воду, чтобы потушить с тихим шипением, которое вскоре после этого подхватят волны и превратят в шум прибоя. Белый песок становится темнее, почти стирая границу между твердой землей и водой. Мелким гранулам больше нечего отражать и они тускнеют, засыпая до утра. Чуть поодаль от редкого леса, у воды, стоит бунгало — даже издалека видно, насколько тонкие там стены, собранные из бамбука. Впрочем, закрытые изнутри плотной тканью, они не пропускают прохладный ночной ветер, иногда поднимающийся ближе к рассвету. Тору выскальзывает за дверь, босыми ногами ступает по веранде в песке. Он усаживается на свое любимое место — небольшую, в пару ступеней, лестницу. Ленивые волны добираются до ее края, цепляют редкие водоросли за неровности и выступы ступеней. Одна из волн приносит водоросль прямо на пальцы, отчего мурашки пробегают по мышцам. Вода приятно остужает кожу, погружая в что-то между дремой и спокойствием. Тору запрокидывает голову, смотрит в небо, уже почти полностью ставшее синим, но звезд не видит. Краем глаза он поглядывает в сторону приоткрытой двери, из которой чуть мерцая падает свет. Там, внутри, осталось то, от чего он снова сбегает — Така с его невозможными, слишком горячими руками. Мышцы отдают приятной усталостью, Ямашита ведет плечами, разминая их. Фантомная теплота прикосновений все еще пляшет по всему телу, где касались пальцы. Особенно ярко и жарко чувствуются следы, оставленные на шее — конечно, физически их там нет, но Тору все равно их чувствует. Это тревожит бесконечно долго, раз за разом сбивая мысли в мелкие, карамельные отблики. Сначала это казалось случайным совпадением. Така в тот день чувствовал себя плохо, поэтому поднявшаяся температура, пока они играли концерт, не удивила. На щеках у него расползся болезненный румянец — это жар прорывался, неспособный в таком количестве усидеть внутри тела. Тору то и дело внимательно осматривал вокалиста, старался заглянуть в глаза и поймать чужой скачущий взгляд. Когда Така оступился в первый раз, неловко прихрамывая на недавно зажившую ногу, Тору дернулся, а небольшой комочек внутри стрельнул яркими искорками паники. Ему надо быть рядом: поэтому Тору следует за вокалистом по всей сцене, держится на расстоянии, достаточным для того, чтобы быстро оказаться еще ближе. Стоило Таке снова оступится, как Ямашита не выдерживает, шагает ближе и подхватывает под руку, чувствуя, как горячие пальцы на секунду чуть крепче сжимаются на плече, благодаря без слов. Тору замирает — жар прожигает через рубашку. Это кажется неадекватно горячим даже для человека с повышенной температурой. В той части сознания, которая предназначена специально для хранения всяких странных событий и совпадений, откладывается эта сумасшедшая теплота. В конце Тору уводит его под руку со сцены, укрыв баннерами как одеялами. От высокой температуры всегда начинают болеть суставы, поэтому Така хромает и морщится сильнее, когда они скрываются от глаз фанатов. Воздух густой и мокрый, только усиливает жар, когда они сидят в комнате отдыха на большом диване. Тору держит за оба плеча, прижимая к себе. Он сам до конца не понимает, делает ли это из желания согреть или теплоты становится недостаточно. Така чуть дрожит в его руках, дыхание у него сбившееся и поверхностное — Ямашита чувствует его шеей, пока маленькие огненные ящерицы ползут по сосудам куда-то к сердцу. Така правда очень горячий. Зевок вырывает Тору из этой полуреальности, он сонно потирает глаза, предварительно стряхнув песок. Холод остывшей воды забирается под майку. Мысли, наполненные жаром, начинают от этого сумбурно мельтешить, пугаются прохлады и воспоминания смазываются, становятся зыбкими. Теперь перед ним только бесконечный простор ночного океана. Его всегда завораживает вода — огромная, неподвластная стихия, в один момент способная укрывать мягкой, кремовой пеной волн уютные пляжи, а в другой — биться насмерть о огромные прибрежные скалы. Тору старается принести это в свою игру на гитаре, поэтому внимательно наблюдает, как слабые блики от луны перекатываются на волнах, как горизонт сливается в темноте — и ему кажется, что вода везде вокруг, как бесконечный пузырь. Он лопается, когда дверь с тихим звуком открывается шире и, залитый ярким светом, выходит Така. Тору жмурится, видя пока только черный силуэт, но спустя секунду дверь закрывается и они оказываются в приятном полумраке. На Таке тоже майка, слишком большая, сделанная из старой футболки с какого-то старого тура. Взгляд соскальзывает ниже и утыкается в стройные ноги, обтянутые узкими джинсами. Тору моргает, убеждаясь в своих собственных мыслях, потому что промелькнувшие там маленькие чертики однозначно отдаляют его от рая. Эти чертики слишком подозрительно напоминают Таку, который стоит, чуть наклонив голову, позволяя ветру трепать светлые волосы. Привыкая к темноте, он держит свои глаза еще более открытыми, забавно круглыми и, когда на луну наползает кучерявое облако, поглощая свет с поверхности воды, Мориучи подходит ближе и спускается на последнюю ступеньку. Одной ногой он пробует воду и вздрагивает, когда та оказывается чуть холоднее, чем он ожидал. Волна неприветливо шлепает по лодыжке, мочит джинсы. Рука, отведенная назад, ищет опоры и Тору тут же ловит чужие пальцы. И замирает. Жар, о котором он столько думает, теперь горит в его руке. Тонкие пальцы, крепко сжимающие его собственные, состоят только из тепла, без телесной оболочки — ночной холод исчезает с фырканьем. Нет, это определенно что-то из ряда вон выходящее. Почему Тору до сих пор никогда не замечал того, насколько сильное тепло всегда исходит от Таки? Где оно вообще в нем помещается? Недовольно нахмурившись, Мориучи больше не лезет к воде и садится рядом. Они соприкасаются бедрами — лесенка слишком узкая, и все еще держатся за руки. Время замедляется, наверное, из солидарности с чувствами Тору. Ему нужно привыкнуть к тому, что тепло теперь полностью заполняет его бедро — а потом и плечо, когда Мориучи устало укладывает голову, щекоча шею непослушными взъерошенными волосами. Луна снова показывается на небе, медленно и смущенно выползая из-за тонких остатков облаков. Така чуть двигается и тянет руку Тору к себе, обхватывает и второй рукой. Проворные пальцы разминают ладонь, скользят по запястью. От этого перехватывает дыхание и Тору облизывает пересохшие губы, стараясь не выдать, как дрожит все внутри от прикосновений. В конце концов, он уже не подросток, но чудится, что все в нем сходит с ума, что все выстроенные годами нейронные связи сгорают от легких касаний, а на их место приходит только одно — желание не отпускать. Тору снова теряется в воспоминаниях, растревоженных теплом. В студии шумно и слишком много народу, все о чем-то спорят. Они собрались обсудить новый сингл, спустя всего пару дней после окончания большого тура, поэтому каждый из них все еще немного уставший, но вдохновение, полученное от эйфории выступлений, теперь осело приятной тяжестью в голове и по капелькам трансформируется во что-то более осмысленное. Лениво перебирая струны, Тору довольно наблюдает, как Така оживленно и постоянно жестикулируя спорит с Рётой о том, стоит ли добавлять бэк-вокал в какую-то там часть. В помещении свежо, ветер то и дело влетает в открытое окно, приносит с собой запах остывающего под вечер города. Одним словом, хорошо. — Вместо голоса здесь лучше будет скрипка! — Мориучи вздыхает, закатив глаза, хватает листок с нотами со стола, явно не согласный с этим утверждением, и направляется в сторону лидера. Нехитрая мелодия на гитаре того прерывается с каким-то жалобным звуком. Така подбегает, но вместо того, чтобы сесть рядом, вдруг обходит диван и нависает сверху, так, что грудь почти касается плеча. Тору замирает, не способный сосредоточится на листе с мелодией, которую вокалист просит сыграть: все потому, что почему-то тому в голову пришло, что показывать ноты, перегнувшись через спинку и положив обе руки ему на плечи — так, чтобы держать листок перед глазами — хорошая идея. Если не брать в расчет то, что он в таком положении все равно не может удержать листок достаточно далеко, чтобы взгляд мог на нем сфокусироваться, то Тору даже рад. Он поднимает голову, уставившись на него, явно желая сказать, что в таком положении ему будет несколько неудобно играть, но именно в этот момент Така убирает одну руку — ровно для того, чтобы погладить по голове и отвести выбившиеся прядки с глаз. Просто дружеский жест помощи, потому что волосы правда немного мешаются, но действительно никто не замечает, что у него руки такие горячие? Это же просто… невозможно. Подаваясь ближе к этому прикосновению, Тору склоняет голову, а горячие пальцы теперь так плотно прижаты к его щеке, что еще чуть-чуть и там останутся ожоги. Он чувствует себя котом. Большим котом, которого выдрессировали тянуться к руке хозяина, как только тот появляется в опасной близости. Он честно пытается собраться, сосредоточиться, запихнуть мысли куда-нибудь подальше — как минимум потому, что на него смотрят все. На них. Такое проще ощущать на сцене, можно спихнуть на адреналин и азарт, на хорошую атмосферу, да на что угодно — но здесь и сейчас Тору хочется получить не мелкий осколок тепла, а полноценный пожар, сильный и неконтролируемый. Он бы сгорел в нем, а потом возродился, чтобы сгореть еще раз. Главное, что это Така. Жар проникает под расстегнутый воротник, подбирается к животу и внутрь, по всем ребрам, по позвонкам. Ветер больше не приносит прохлады, предательски замирая именно в этот момент. Сглотнув густую слюну, все же получается отвернуться, посмотреть, наконец, в ноты. Така чуть отстраняется, давая место, но все еще маячит где-то за спиной. Привычная твердость струн под пальцами успокаивает — это то, к чему он привык и то, что не вызывает у него желания думать круглые сутки, разбирая прошедшие столько лет по кусочкам и обнаруживая все больше моментов, которые раньше не замечал. Сердце бьется во всю силу, пытается гонять кровь быстрее: оно все хочет стать упавшей звездой, такой же горячей и запертой в человеческом теле. — Тору-у, — его внезапно дергает из этого воспоминания обратно в настоящее. Така замер, подняв на него глаза, в темноте кажущиеся абсолютно черными. Цепкий взгляд вдруг смущает и Тору вздрагивает, смотрит куда угодно — только не на него. Ему нужна секунда передышки, чтобы соленая вода успела добраться до ног, принести новую порцию спасительного холода. Рука по-прежнему зажата в чужих пальцах, но они не двигаются. Ямашита снова встречается взглядом с замершим Такой. Он чего-то ждет? Или прошла действительно секунда? Тору немного путается во времени, все-таки он только что был в прошлом, на несколько месяцев назад. Лишенный нехитрой ласки, он неосознанно сам сжимает чужие пальцы крепче, слыша тихий вдох, пустивший маленькие огоньки бегать по коже. Низкие облака сжимают мир, концентрируют вокруг них плотным воздухом. Что-то плавно изменилось, перетекло из рассветной легкости в тягучую, завораживающую своей близостью краску заката. Будто художник, отвечающий за цвета небосклона, устал каждый раз макать кисточку в воду и теперь кладет акварель резкими яркими клочками. Тору тянет их сцепленные руки к себе на колени, большим пальцем очерчивает круг. Така близко, ближе, чем его собственные мысли и все это похоже на ловушку для его сердца. У него аккуратные пальцы, по-своему красивые. Ближе к ладони на них очень нежная кожа, по которой одно удовольствие вести подушечками пальцев, огрубевших от игры на гитаре. — Как ты вообще живешь с такими горячими руками, — Тору шепчет это, неспособный молчать. Чем больше этого тепла перетекает к нему, тем сильнее он уверен, что не готов делить его с кем-то. Наверное, жар окончательно прожег стену, защищавшую мир от попадания в него всех странных мыслей Ямашиты. Ему приходится прикусить язык и снова сосредоточиться на молчаливом изучении рук, чтобы не выболтать то, о чем думает многие месяцы. Така удивленно поднимает брови и улыбается сладко-сладко, сжимая пальцы. — Это у тебя они просто слишком холодные, — отвечает так же шепотом, вставая. — Пойдем пройдемся, — он смотрит сверху вниз, прищурившись и что-то неуловимое в его словах делает их тяжелее. Тору поднимается, чувствуя, как затекла рука, на которую он опирался все время. По ней бегут черно-белые мурашки, щекочут. Теплый свет из окон, не доходящий до последних ступеней, теперь падает на них приглушенными мазками, смягчает черты. Они все держаться за руки, иногда соприкасаясь только кончиками пальцев, но потом кто-нибудь из них обязательно перехватывает крепче. Еще одна лестница находится с другой стороны веранды и через нее можно спуститься прямо на пляж, не моча ноги в ночной воде около первой лестницы. На дне там попадаются мелкие колючие ракушки, днем хорошо видимые, но ночью каждая из них задается целью обязательно уткнуться в чью-нибудь неосторожную пятку. От них остаются царапины, жгущиеся от соли — это было выяснено в первый день и с тех пор после захода солнца вода обходилась стороной. Песок на пляже все еще хранит дневной тепло, и они идут, синхронно зарываясь в него пальцами ног. Мягкие песчинки податливо расступаются, но ветер, идущий следом, заботливо сметает их обратно. Така еле заметно улыбается, смотрит в небо — звезды такие красивые и далекие, кажутся холодными, но он-то точно знает, что их температура совсем отличается от их вида. Его всегда тянет к ним, маленьким и одиноким. Звезды не могут находится в сильной близости друг с другом, их взаимное притяжение размажет их, столкнув со всей возможной в этой вселенной силой. Така сбрасывает оцепенение, мотнув головой, когда звезды становятся слишком близкими. Крепче сжимает руку на чужих пальцах, а затем раскачивает и шагает вперед нарочито длинными медленными шагами, задерживаясь до последнего и ставя потом ногу, разом перенося весь вес. Сейчас система из его сердца, разума и души снова станет детерминированной, вернет ему привычное ощущение теплоты. Он улыбается этому, мельком смотрит на Тору, зная, что они — не звезды. Ветер меняет свое направление, убегает к воде и возвращается сильным порывом — как ребенок, на всех парах несущийся показать родителю очередного жука, найденного под листком. Запах холода, морской воды и водорослей медленно оседает на песок, стелется, отчего по ногам мурашки бегут наверх. Тору старается не обращать внимания на это неудобство, сосредоточенно разглядывая, как майка облегает Такино тело — какой он все-таки худой и подвижный. Он ловит его взгляд, но Ямашита только улыбается странной походке, подстраиваясь под нужный темп и сам раскачивает их руки еще выше, еще сильнее. Так они и идут, не имея конечной цели. Пляж бесконечный, пустой и эта странная тишина между ними ничуть не мешает. Это теперь небольшой ритуал, который негласно соблюдается каждый вечер под разными предлогами. В первый раз это предложил Тору, когда Така почти лежал на нем — они развалились на мягком полу бунгало, смотря какой-то глупый фильм и по привычке обнялись, удобно устраиваясь в максимальной близости. От этого бросало в жар еще сильнее, а мнимая вседозволенность их одиночества вдвоем подкидывала все больше идей, хихикая над мысленными угрозами Тору. Огромная луна висит над океаном, рисуя раздробленную на мелкие лунные камешки дорожку. Ее света хватает, чтобы разглядывать крупные ракушки, иногда попадающиеся под ногами — на этом пляже особенно много перламутровых. Они перезваниваются между собой карамельными отбликами, мигают при каждом шаге. Это напоминает маленькое, почти карманное небо со звездочками, которые можно подобрать и запихнуть в карман (чтобы обязательно повесить дома над кроватью как напоминание об этих вечерах). Чувствуешь себя при этом маленьким богом, думается Тору. Он дергает плечами, сбрасывая неудачно попавший комок холода, а потом спотыкается, поднимая небольшую волну песка. Така останавливается прямо перед ним. — Ты замерз? — Тору, застигнутый врасплох, быстро-быстро мотает головой. Мориучи в ответ смотрит очень недоверчиво. Уж что, а отличать, когда лидер врет и не краснеет, он прекрасно научился. Ямашита молчит. Сегодня почему-то особенно сильно не хочется возвращаться обратно. Глупо — они ведь все равно пойдут вместе, а потом еще и спать лягут рядом. Но все равно не хочется. Очередной порыв ветра набрасывается с какой-то непонятной колючей синевой, которая пробралась под кожу — Тору вдруг ежится, стараясь прогнать это ощущение. Эта непроизвольная реакция тела выдает его с головой и он замирает, надеясь, что может быть, вот прямо сейчас жар, тщательно скрываемый в чужом теле, выйдет наружу, окунет в себя весь мир и он согреется. А потом они продолжат идти дальше. Така смеется, прекрасно чувствуя, какие холодные у него пальцы. На небе блеснула самая далекая звезда — и погасла. Мориучи пропустил это: он поднял пальцы Тору к лицу и вдруг подул на них горячим воздухом, смотря прямо в глаза. Ямашита вздрагивает, сжимая челюсти. Неужели они не пойдут обратно прямо сейчас? Это, правда, волнует совсем не так сильно, как возможность шагнуть к Таке ближе. Теперь они стоят вплотную, между ними и полуметра не найти. — Может быть только немного, — все же он признается, — но я же знаю, что ты меня согреешь. Всполох, блеснувший в глазах напротив, наверное, стал отражением этого последнего мига звезды. Така снова дует на пальцы, но теперь его губы почти касаются костяшек, почти целуют. Тоненькая красная нитка ведет Тору по правильному пути все эти годы, поэтому он и сейчас подчиняется ее велению. Притянув свободной рукой Таку к себе, он отводит взгляд, не в силах скрыть смущенную глупую улыбку. Никак нельзя привыкнуть к тому, какой Мориучи горяченный. Они обнимаются часто и долго, но именно сегодня вечером даже холодный воздух не смог снизить температуру. Вся теплота, почувствовав, что теперь в ее распоряжении не одно тело, перетекает и к Тору. Така отпускает его пальцы, обнимает, смыкая руки плотным огненным кольцом. И сразу правда становится тепло — даже жарко. Они замирают, укутанные близостью и знакомыми запахами друг друга. Сладкий, засахаренный мед и горячий песок — Така, Тору вдыхает полной грудью, замирает, в бесконечный раз запоминая эти вкусы. Мориучи удобно устроился головой около шеи так, что волосы мягкими завитками слегка забираются под край майки. Их ноги, увязшие в песке, теперь сталкиваются пальцами. Така снова дует горячим воздухом — прямо в шею, заставляя Тору вздрогнуть. — Така, — голос у Ямашиты почти срывается, он замолкает, надеясь, что его и так поймут. Все, что он может сейчас сделать — сжать пальцы на чужой спине. — Что же ты делаешь? — продолжить приходится шепотом, взяв несколько секунд паузы. Улыбка Таки чувствуется даже через преграду воздуха — теплая, родная, такая, что предназначена только Тору. — Грею тебя, — ему отвечают бесхитростно, потому что Така и правда это делает, прижавшись к нему всем телом. Вдруг тепло пропадает — совсем чуть-чуть — и Тору моментально вспыхивает, как только чувствует прикосновение потрескавшихся губ к пульсирующей венке. Как на такое реагировать? Что ему нужно сделать? Какой ответ будет правильным? У него ни малейшего представления, холодный ветер забрал последние мысли, а потом растворился под напором огня. Тору молчит и не двигается, а Така, не дождавшись сопротивления, враз осмелел и позволил себе прикоснуться увереннее — он оставляет еще один горячий поцелуй чуть выше, задерживаясь на секунду. Ему приходится задрать голову выше, чтобы дойти до челюсти, оставить тепло и там. Руки сжимаются на майке, собрав ткань в мелкие-мелкие складки. Тору опускает голову, когда чужие губы отстранились, заглядывает в глаза. Это невинное выражение лица у Таки пробивает на нервный смешок — можно подумать, это не он сейчас взял и поцеловал лучшего друга в шею под дурацким предлогом. — Это тоже должно меня согреть? — и все равно голос предательски дрожит. Вдруг он все не так понял. Но тепло никуда не исчезает, продолжая обживаться в его теле, а Така так же щедро все делится им. — Конечно. Громкое шуршание волн долетает лишь отрывками — не ему сейчас соперничать с тем, как у них бьются сердца. Они были лучшими друзьями, чем-то вроде бро-соулмейтов, которые друг за другом и в огонь, и в воду. Но сейчас Тору закрывает глаза, полностью уверенный в своих действиях, в себе. В Таке, которого чуть сильнее прижимает за талию и разрывает реальность, касаясь его губ. Тору снова теряется во времени, кажется, что ничего не происходит. А может мир правда остановился, почувствовав, что не имеет права идти дальше, пока Ямашита не разрешит? Така весь приходит в движение, поднимается на носочки, подставляясь под пальцы гитариста — он ведет подушечками по лицу, по-новому изучая и запоминая. Пальцы пробираются в его волосы, прямо к коже — мог бы и в душу сразу. Над головами не слышится даже чаячьих криков, они облетают их по большой дуге, когда красная ниточка наконец растворяется — между сердцами теперь только две грудные клетки. Така улыбается в губы, закидывает руки на шеи и жмется ближе. Тору осторожничает, касаясь легче, чем мог бы, но когда Мориучи приоткрывает рот, то скользнуть туда языком становится таким правильным и естественным решением. У них сбилось дыхание, но Тору не может отпустить его сейчас, жадно лижет губы, прикусывая и прихватывая. Ему хочется распробовать весь жар с первой попытки: тот перетекает внутрь него с каждым новым движением губ, с каждым тихим вздохом. Така такой податливый в его руках, реагирует на каждое прикосновение — оказывается, если провести большим пальцем чуть ниже мочки, то он вздрагивает всем телом и сдавленно мычит в поцелуй. Мориучи моргает как сытый кот, чуть отстраняясь, пропускает длинные прядки пшеничных волос между пальцами. Тору тяжело дышит, потому что весь воздух пахнет Такой, все вокруг и внутри забито им, а возбуждение, рожденное жаром, чувствуется слишком отчетливо. Им бы остановиться, притормозить. — Кажется, ты очень хорошо меня согрел, — Тору облизывает губы, руками спускаясь чуть ниже поясницы, туда, где майка сбилась и остались только узкие джинсы. Тело под ними мягкое, идеально подходящее под размер ладоней Ямашиты. — Теперь ты, пожалуй, даже горячее меня, — хихикает Така, снова чуть-чуть округляя глаза и продолжая ласково гладить по голове, по шее, играться с волосами. — И мне, — он задумчиво надувает губы, — холодно! Тору хмыкает, а внутри все переворачивается, кувыркается и по сто раз за секунду повторяет — Така это действительно сказал? Но реальность самая реальная, теплая и пахнет золотистыми отблесками чудес на воде. — Значит, сейчас я буду тебя греть, — шепчет прямо в губы вокалисту, наблюдая, как у того дрожат ресницы. Пальцы в волосах замирают, крепко сжимаясь. Они одновременно, как лучшие пловцы-синхронисты, тянуться вперед, неловко стукаясь зубами, но все это не имеет значения. Вопреки ожиданиям, мир не разрушился, Тору не сгорел и прекрасно чувствует себя в этом пожаре — как будто это и его стихия тоже. Луна становится немым свидетелем неозвученных признаний — они не теряют на них время, всем и так все ясно. Может быть, этот огромный огонь, с которым Таке было сложно порой совладать, никогда и не был предназначен для него одного. Спокойствие Тору добавляет в него новые оттенки и завивающиеся всполохи, которые опутывают их руки, прыгают по волосам, защищаются от холодного ветра, который в силу детско-наивной игривости все еще крутится вокруг них. Ямашита запускает руки в широкие прорези майки, добираясь до кожи, под которой напрягаются мышцы. Така на самом деле не худой — эта иллюзия удачно живет благодаря одежде на пару-тройку размеров больше нужного. Ладони гуляют сами по себе, оглаживая спину, с силой проводя по позвонкам. — Пошли обратно, — Такины губы блестят в ночном свете, поэтому Тору не сразу вообще разбирает, что он произносит, — нам обоим нужно согреться. Мориучи отходит всего на шаг, дождавшись кивка и берет за руку, крепко переплетая пальцы. Они идут как нашкодившие подростки, стараясь не отходить друг от друга слишком сильно, болтают о какой-то бессмыслице и Таку все пробивает на смех: стоит задержать взгляд на Тору, как тот начинает смущенно улыбаться. Бунгало встречает их накопившейся теплотой, приглушенным светом и мягким полом-кроватью. Така спотыкается на пороге, чуть не теряя равновесия и Тору снова ловит его. — Тебя вообще отпускать нельзя, я всегда это знал, — он смеется, притягивая для короткого объятия. Они тщательно стряхивают песок с ног, держатьсь друг за друга и проходят вглубь единственной комнаты. Така растягивается звездочкой на большом подобии футона, устало и счастливо вздыхая. Тору останавливается прямо над ним, смотрит сверху вниз, упершись руками в бока. — Ты идешь? — Мориучи кажется сейчас таким нереальным, созданным из тепла и света, перемешавшихся в пропорциях, которые Тору кажутся самыми притягательными на свете, поэтому он не медлит и секунды больше, опускаясь рядом и тут же Така переползает к нему в руки, укладываясь как обычно — головой на плече, закинув одну ногу поверх его. Они нежатся в новой доступной близости, обмениваясь ленивыми поцелуями. Время вокруг снова начинает идти, все смелее делая шаги, возвращаясь в привычный ритм. Оно и так дало слишком большую паузу им. Тору скользит руками ниже, забирается под майку уже не через прорези, а задирая наверх. Горячие руки гладят, запоминают, а Така, не привыкший, что чьи-то пальцы горячее его собственных, млеет, совсем расслабляется. — Я каждый день сходил с ума, — Тору целует за ухом, опрокидывая Мориучи на спину, переходит влажными отпечатками на шею. — Думал, почему никто не замечает, насколько ты горячий, — Така дышит через раз, вцепившись пальцами в руку Тору, выгибает шею под прикосновения. — А ты прикасался так естественно, — Тору чуть выпрямляется, ловя расфокусированный взгляд, — что мне казалось, что однажды я просто сгорю от твоих пальцев и никто не заметит. Тору окончательно стягивает майку со своего вокалиста. Они замирают, выжидая, кто же двинется первым, окончательно перешагнув ту глупую границу, которая сама себя стыдится и исчезает со всей возможной скоростью. Мориучи сдается первым, сжимая майку у Тору на груди и тянет его вниз, жадно и нетерпеливо ловит его губы. Ямашита наслаждается этими кусачими движениями чужих губ, заигрывает с языком, пока руки проходятся по груди, очерчивая каждый изгиб. И все эти узкие джинсы не дают ему покоя — Тору отрывает от поцелуя, усаживается между разведенными бедрами. Несдержанный стон становится лучшими разрешением и наградой за смелость. Сквозь ткань его обдает волной жара, ноги у Мориучи подрагивают. Не хватает взгляда совращенной невинности для полной картины. Вместо него Ямашита получает полные греховности глаза, наполовину прикрытые. Така дергается, стоит ему провести по внутреннему шву джинс ногтями, прямо по самой чувствительной части. — Снимем их? — Тору выжидающе останавливается и перемещает руки на живот. Така мычит, чуть приподнимая бедра. — Ты же издеваешься, — если с него сейчас не снимут эти красивые, но ужасно жмущие джинсы, он натурально обидится, уйдет на другой конец кровати и ляжет спать совсем неудовлетворенный. Тору хмыкает, не отрицая, но тут же заглаживает свою вину, расстегивая молнию с тихим вжиком. У него самого все тянет внизу, требует прикосновений, но удовольствие вокалиста, размазанного по мягкому полу, оказывается настолько нужным ему самому, что все свое внимание он сосредотачивает на том, чтобы стянуть джинсы. Он запретит Таке их надевать, когда они одни. Однозначно, это пытка — ткань сползает медленно, как будто держится за тело. Зато в награду Тору получает череду тихих, очень маленьких всхлипов, прорывающихся через закушенную нижнюю губу. А потом Ямашита наконец стягивает джинсы до конца, вынимает узкие лодыжки из них и откидывает куда-то назад. Перед ним — произведение искусства. Молочная, нежная кожа бедер чуть покраснела, острые коленки согнуты и чуть сведены, а по рукам вьются черные линии татуировок. — Ты правда реален? — потому что ему нужно подтверждение от самого Мориучи. Така поднимается на локтях и хихикает, склонив голову к плечу. Он видит, как у Тору чуть дрожат пальцы, когда он зачесывает волосы назад, чтобы ничего не мешало и почему-то именно эта деталь делает его еще желаннее. — Ты можешь сам в этом убедиться, — Така тянется к нему, кончиками пальцев гладит по щеке, — но почему ты еще одет? Все-таки в Мориучи горит изначальный огонь, непрерывно подпитывая пожар, поэтому ему все еще хочется им делиться, не переставая. Он стягивает майку с Тору и им приходится поменяться позициями — в Таке столько энергии, что он больше не может лежать. Хочется трогать, выплескивать огонь на чужую кожу. Тору расправляется и с шортами — теперь на них обоих только трусы. Така тянет его обратно, а потом переворачивается и усаживается ему на бедра. У гитариста абсолютно чистая кожа — ни одной татуировки, срочно надо исправлять, вносить капельку хаоса. Мориучи склоняется к тяжело вздымающейся груди под неотрывный взгляд, оставляет легкий сухой поцелуй и вдруг кусает со всей силы, чувствуя мышцы под зубами, солоноватую кожу с привкусом солнца. Громкий стон сверху, который Ямашита пытался заглушить, все равно долетает до всех внутренностей, Така непроизвольно толкается бедрами вперед, сбрасывая напряжение. Через два слоя ткани они все равно прекрасно друг друга чувствуют, Тору напрягает пресс, выгибаясь навстречу прикосновениям. На груди у него блестит след от Такиного укуса, расползающегося краснотой и жгучими искрами. Он был бы не прочь, укуси Така его еще раз — так, чтобы на утро все еще было видно, чтобы при прикосновении отдавало тянущим теплом и напоминанием. Мориучи привстает на коленях, заставляет Тору поднять бедра и в четыре руки они избавляются от ненужной ткани. Така дрожит, когда они сталкиваются членами, но еще больше ему нравится как Тору в удовольствии жмурит глаза, переполненные любовью. Его руки гуляют по чужой талии, мнут шершавыми пальцами. Наверное, они могли бы замереть в этих минутах навечно, только смотря друг другу в глаза. Их атомы связаны друг с другом с самого создания вселенной — они и были Большим взрывом, точными значениями начала. Мориучи размашисто облизывает ладонь прежде, чем обхватить оба члена, прижимая друг к другу. Он начинает двигать рукой сразу же, не давая вздохнуть или привыкнуть. Бедра Тору зажаты между ногами Таки так, что даже задать ритм ему не удается — только лежать и смотреть-смотреть-смотреть, чувствовать себя счастливым, до горячки влюбленным. Удовольствие волнами расходится по телам, иногда коротит и в следующую секунду выстреливая сильнее в несколько раз. Така уперся свободной рукой в грудь гитаристу, короткие ногти царапают влажную кожу. Тору чувствует, как взрыв уже родился под сердцем — накрывает Такину руку, двигает вместе с ним, слыша высокие стоны. Теплота сменяется жаром, лесным пожаром, снесшим на своем пути все. Мориучи кажется, что он слепнет на пару секунд, он зависает, не разжимая руки. Тут же его притягивают горячие руки, обнимают, укладывая рядом и Тору лениво целует, все еще чувствуя негу в каждой клеточке тела. Ветер без стука забирается в небольшую щель на стене, сыплет на них морской прохладой. Ему приходится плыть в густом воздухе, пропитанном сотней запахов, но он ответственно выполняет свое задание и улетает обратно. Тору разворачивается так, чтобы видеть Таку еще лучше и улыбается, прищуривая глаза. — Зимой будем экономить на отоплении. — И я тебя люблю, — у вокалиста не осталось сил думать над ответом, огонек внутри сыто свернулся и спит. Ямашита замирает, даже задерживает дыхание. Все-таки Така такой горячий только для него.