Запах. II.

Как же блять чешется шов. Эта мысль посещала Занку почти каждый божий день в течение последних полутора недель. Она не была громкой, не была назойливой - она просто лежала где-то на границе сознания, как камень, который не сдвинуть, как тупая, ноющая боль, к которой почти привыкаешь. И каждый раз, когда она всплывала, его рука сама тянулась к шее, будто на автопилоте, будто тело помнило что-то, чего не помнил разум. Пальцы касались кожи рядом со швом - не самого шва, его трогать было нельзя, Аеша сказала, занесёшь инфекцию. Туда, где кожа была стянута нитками и зудела, как будто под ней ползали муравьи. Как будто что-то живое, чужое, ворочалось под слоем эпидермиса и не давало забыть. Занка чесал осторожно, почти невесомо - ногти едва касались раздражённой поверхности, оставляя белые полосы, которые тут же исчезали. Но легче не становилось. Только раздражение разрасталось, и он одёргивал руку, злясь на себя, на этот шов, на всё, что к нему привело. Но помимо желания почесать раздражённую кожу, в голову каждый раз всплывали воспоминания того дня. Они не были чёткими - скорее, обрывки, рваные кадры, которые он не мог собрать в единую картину, как будто кто-то нарочно рассыпал их, чтобы он не сложил паззл до конца. Пещера. Холод, сырой, пробирающийся в кости, от которого немели пальцы и хотелось сжаться в комок. Запах - сладковатый, едкий, пробирающийся в самое нутро, смешивающийся с запахом собственного страха. И руки. Чужие руки на его теле, горячие, грубые, везде - везде, где могли быть, и там, где не должны были. Занка помнил, как его нашли. Энжин. Тот появился в пещере как-то слишком вовремя - или слишком поздно, Занка не мог решить и до сих пор прокручивал этот вопрос в голове, когда не мог уснуть. Помнил его лицо - каменное, без эмоций, но глаза... глаза были страшные. В них читалось понимание. Энжин всё понял сразу, едва увидев его - раскинутого, порванного, липкого. Занка помнил свои порванные штаны, которые едва держались на бёдрах. Помнил, как его тело было липким - сперма, кровь, всё смешалось, и он не мог понять, где чужое, а где своё. Помнил, как его вели под руки, как он спотыкался о камни, чувствуя каждый острый край голыми коленями. Как воняло от него и от всего вокруг в этой пещере. А потом - база. Порог, который он переступил, и тут же желудок скрутило. Не предупредило, не намекнуло - просто сжалось всё внутри тугим, болезненным узлом, и его вырвало прямо в коридоре. Желчью, слюной, остатками того, что было внутри. Горло горело, во рту стоял вкус кислоты, а перед глазами плыли тёмные пятна. Семиу выбежала на звук и замерла в нескольких шагах. Её лицо было таким встревоженным, что Занке захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом каменном полу. Он не хотел, чтобы она видела его таким. Не хотел, чтобы вообще кто-то видел. Но сил не было даже на то, чтобы отвернуться. Никто особо не поднимал эту тему потом. Его зашили - долго, мучительно. Игла входила в кожу с тихим, влажным звуком и выходила, оставляя за собой чёрную нить, стягивающую края раны. Энжин помог ему вымыться. Занка помнил, как тот держал его за плечи, пока он стоял под душем и не мог даже поднять руки, чтобы намылить голову. Тёплая вода стекала по спине, смешиваясь с тем, что осталось на коже, и уходила в слив розовой. А потом он, кажется, спал сутки напролёт. Или больше. Время потеряло смысл, и он не мог сказать, когда был день, а когда ночь. Занка снова почесал шею - на этот раз сильнее, почти до боли, - и одёрнул руку. Кожа под пальцами была горячей, раздражённой, будто горела изнутри. Он отвлёкся на шаги за дверью. Голоса. И тут же в дверь оттарабанили знакомый ритм - быстрый, нетерпеливый. - Эй, пошли завтракать! Рию уже дёрнула ручку, но у Занки была отличная привычка запирать двери. Та подалась с тихим щелчком, но не открылась. Занка на секунду представил, как Рию сейчас стоит за дверью и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. - Да, щас, - он выдохнул, поднялся с кровати. Матрас под ним скрипнул, и этот звук отозвался в висках тупой, короткой болью. Поправил волосы, прикрывая шрам на загривке. Пальцы нащупали грубую нить и замерли на секунду - тёплую, чуть шершавую, ненавистную. Занка отдёрнул руку, встряхнул волосами, чтобы те легли свободнее, и двинулся к двери. Было приятно, что ни Рию, ни Рудо не знали о том, что случилось. Старшие их просто не посвятили, и это было хорошо. Они смотрели на него так же, как и раньше, - Рию улыбалась своей обычной улыбкой, широкой и тёплой, Рудо хмурился над какой-то ерундой, - и никто из них не знал, что с ним сделал расхититель в той пещере. Что запах Джаббера до сих пор, кажется, въелся в его кожу, и он чувствует его иногда - слабый, едва уловимый, - когда поворачивает голову. Сладковатый. Едкий. Чужой. В столовой было шумно и тепло. Пахло кашей - разваренной, пресной, - и подгоревшим хлебом, чей горьковатый запах перебивал всё остальное. Кофе пах горько и глубоко, и Занка на секунду замер в дверях, вдыхая этот запах. Обычный. Безопасный. Родной запах базы. Он поздоровался с Энжином и Гриссом - те сидели за одним столом и перекидывались картами за чашкой кофе. Энжин поднял на него глаза, кивнул, улыбнулся краешком губ, и Занка отвёл взгляд, будто стесняясь смотреть в сторону своего лидера. Он знал, что Энжин помнит. Но молчал. И Занка был ему за это благодарен. Он взял свой завтрак - тарелку с кашей, от которой ещё шёл пар, ломоть хлеба с хрустящей корочкой, кружку кофе, обжигающего пальцы, - и подсел к друзьям. Рию щебетала о какой-то мусорной твари, которую они видели вчера на вылазке. Она размахивала ложкой так, что каша едва не слетала на стол, и её глаза горели. Рудо вставлял редкие фразы, но в основном молчал, уткнувшись в свою тарелку. У него в голове, кажется, вообще были только разговоры о мусоре. Занка слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Смеялся, когда Рию изображала, как тварь пыталась уползти от них по грязи, смешно перебирая лапами. Голос её звенел, отражаясь от стен, и этот звук был почти уютным. Но иногда его внимание рассеивалось, и он отвлекался на тупую, ноющую боль в животе. Она не была острой - просто тянуло где-то внутри, глубоко, под пупком, как будто мышцы, которые ещё не зажили до конца, напоминали о себе снова и снова. Занка прижимал ладонь к животу под столом, незаметно, и ждал, пока пройдёт. Ткань рубашки была тёплой от его собственного тела, и он чувствовал, как под ней медленно, размеренно пульсирует. Он подержал руку около минуты, и боль ушла, будто её и не было. Вот только... Занка понял, что ему следует поговорить с Семиу как нельзя быстрее. Чем быстрее, тем лучше. Потому что если его догадка верна, то каждая минута промедления - это риск. Риск, о котором он даже думать не хотел. Он доел кашу, которая уже остыла и стала безвкусной, допил кофе, стараясь не показывать спешки. Попрощался с друзьями, сказал, что у него дела - кажется, что-то про инвентарь, - и как только они скрылись за углом, направился к Семиу. Та сидела на своём обычном месте в зале базы, перед входной дверью, и листала какой-то потрёпанный журнал, который, наверное, перечитывала в десятый раз. Бумага под её пальцами шуршала тихо и монотонно. Но стоило Занке подойти, как она отложила его и прикрыла, глядя на младшего поверх очков. - У тебя всё нормально? - спросила она, и голос её был спокойным, но в нём слышалась та самая материнская нотка, которая всегда прорезалась, когда она волновалась за своих. - Слушай, можешь глянуть? У меня... мм... после того дня живот крутит днями. - Сходи в туалет? - Семиу подняла брови, и на её губах мелькнула лёгкая, почти поддразнивающая улыбка. Она явно пыталась разрядить обстановку. - Семиу. - Поняла! - Она коснулась пальцами оправы очков, и её дзинки на мгновение вспыхнули мягким, золотистым светом. А потом она деактивировала их и посмотрела на Занку - уже не как на младшего товарища, а как на пациента. Её взгляд стал острее, цепче, и от этого Занке стало немного не по себе. - А теперь скажи, что конкретно тебя волнует. - Ну... он... - Занка сжал зубы и тяжело выдохнул. Слова застряли в горле, колючие, как комок сухой травы, и он не мог вытолкнуть их наружу. Пальцы сами потянулись к шее, к шву, но он вовремя отдёрнул руку. - А, вот что ты думаешь, - тон Семиу сменился. Она перестала улыбаться, даже немного погрустнела. Её взгляд стал мягче, но серьёзнее. Между бровей залегла тонкая складка. - Там нет никого. Именно это и волновало Занку. Он боялся. Боялся так сильно, что его начинало тошнить - тошнота подкатывала к горлу тугим, горячим комком. Боялся, что... что... Занка зажмурился, не давая мысли оформиться до конца. Рановато ему становиться отцом. Слишком рано. Слишком страшно. Слишком нечестно по отношению к тому, кто даже не успел бы родиться - здесь, на этой базе, в этом мире, пропитанном мусором и опасностью. - У тебя не хватает многих витаминов, - продолжила Семиу, и её голос был ровным, почти медицинским. - Считай, к беременности твоё тело не готово. Оно не сможет выносить ничего. Даже если бы там что-то было - оно бы не выжило. Занка выдохнул. Не расслабленно - скорее, вытолкнул из лёгких воздух, который держал в себе последние несколько минут. Потёр шею, забывшись, и тут же отдёрнул руку, зашипев, когда пальцы задели шов. Боль пронзила кожу - острая, короткая, - и ушла, оставив после себя только горячую пульсацию. - Хорошо... Спасибо, Семиу. - Значит, живот у тебя болит по другой причине, - она снова поправила очки, и стёкла блеснули в свете ламп. Её лицо на мгновение стало прежним - спокойным, с лёгкой улыбкой. - Может, всё-таки в туалет? Занка цыкнул, закатывая глаза - этот жест всегда получался у него сам собой, когда старшие начинали вести себя не как командиры, а как старые приятели, - и в какой-то степени это его даже рассмешило. Смех вышел тихим, почти беззвучным, но он смыл с груди то противное чувство тревоги, которое поселилось там после разговора. Всего на секунду, но этого хватило. А потом их двоих окликнули. Энжин шёл к столу, на ходу выуживая из пачки сигарету. Зажигалка чиркнула, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым, выпуская тонкую струйку дыма, которая потянулась за ним, как шлейф. Пахло табаком - горьковатым, сухим, и Занка втянул этот запах, чувствуя, как он оседает на языке. Энжин замахал им рукой, и его походка была лёгкой, почти танцующей, хотя ничего особенного не происходило. Стоило ему подойти, как он опёрся локтем о плечо Занки, наваливаясь всем весом и заставляя того немного согнуться. - Йоу! Сплетничаете? - Энжин... - Занка недовольно глянул на своего лидера и тяжело вздохнул. Плечо под чужой рукой тут же заныло, и он попытался выпрямиться, но Энжин не убирал локоть, будто специально дразнил. - Нет, тишина, - Семиу пожала плечами и откинулась на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло под её весом. Она протянула руку в сторону журнала, просто положила ладонь на обложку, глядя на Энжина с лёгкой, почти незаметной усмешкой. - Какая скука! - Энжин театрально вздохнул и наконец приподнялся с плеча Занки, давая тому выпрямиться. Позвоночник хрустнул, и Занка повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. - Может, сгоняем куда-нибудь? Я скоро волосы на башке рвать начну! Такая тишина, ничего не происходит! - Так возьми ребят, съездите в город, - сказала Семиу спокойно и наконец открыла журнал. Страницы зашуршали под её пальцами, и этот звук был тихим, убаюкивающим, каким-то по-домашнему уютным в этом каменном зале. Она пробежала глазами по строчкам, а потом подняла взгляд на Занку. Энжин тоже перевёл взгляд на него. - Поедешь? - Энжин стряхнул пепел с сигареты, и серые хлопья, всё ещё тлеющие, упали на каменный пол и рассыпались. Занка глянул то на одного, то на другого. В голове медленно, как густой сироп, ворочались мысли. Пока другие выполняли хоть какие-то мелкие задания - выходили на разведку, проверяли периметр, собирали информацию, - он уже полторы недели сидел на базе, проводя почти всё время в своей комнате. Стены там были серыми, холодными, и он знал каждую трещину на потолке, каждое пятно на полу. Тишина в комнате стояла такая, что он слышал собственное сердце. Слышал, как кровь пульсирует в висках. Слышал, как скрипит матрас, когда он переворачивался на другой бок. Выйти и проветриться звучало как отличная идея. Вокруг будут товарищи, и бояться нечего. Он сможет просто идти рядом с ними, дышать воздухом, который не пахнет пылью и застоявшейся тишиной. Занка обещал себе не отходить от Энжина всю прогулку. Ни на шаг. Ни на секунду. Он лишь кивнул - коротко, почти незаметно, - и Энжин улыбнулся шире. В его глазах заплясали искры, и он хлопнул Занку по плечу так, что тот снова чуть не согнулся. Через час на парковке уже стояли люди. Уборщики, помощники - все, кто тоже хотел выбраться с базы и хоть на пару часов забыть о серых стенах и вечной пыли. Воздух на парковке был другим - свежим, с примесью бензина и нагретого металла, и Занка втягивал его носом, чувствуя, как он проникает в лёгкие и оседает там чем-то почти приятным. Машины уже урчали, и их двигатели вибрировали где-то глубоко внутри, отдаваясь в груди низким, монотонным гулом, который чувствовался даже через подошвы ботинок. Занка стоял рядом с другими, скрестив руки на груди, и слушал, кто куда хочет пойти. Голоса смешивались в общий гул. Это даже походило на небольшой спор, но в какой-то степени даже уютный - такой, какие бывают только среди своих, когда никто никуда не торопится и все просто хотят провести вечер вместе. Сошлись на том, чтобы пройтись по вечернему базару, а потом зайти куда-то перекусить. Дорога до города была недолгой. Две машины ехали друг за другом, и их фары разрезали сгущающиеся сумерки, выхватывая из темноты обочину, редкие деревья, покосившиеся указатели. Энжин каждый раз порывался начать гонку - его машина рычала громче, срывалась вперёд, - но Грисс, сидевший за рулём второй, просто не давал тому выехать, спокойно перестраиваясь и блокируя путь. Занка сидел на заднем сиденье, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают тени, постепенно сменяясь огнями. Вечерний город шумел, наполненный людьми и запахами. Где-то жарили мясо, и сладковатый дым плыл над улицей, смешиваясь с выхлопными газами и ароматом специй с базарных рядов. Фонари горели жёлтым, и их свет дрожал на ветру, отражаясь в лужах неизвестного. Вокруг сновали люди - кто-то с сумками, кто-то с детьми, кто-то просто брёл, разглядывая витрины. Занка, как и обещал себе, шёл следом за Энжином, стараясь не отставать ни на шаг. Но... Иногда он оборачивался. Сам не зная зачем. Вроде, он никого не хотел встретить - наоборот, одна только мысль о том, чтобы увидеть в толпе знакомое лицо, заставляла внутренности сжиматься в тугой, холодный комок. Но голова поворачивалась сама собой, заглядывая за плечо или по сторонам, словно кто-то невидимый касался его загривка и заставлял оглянуться. Сначала Занка списал это на нервы. Мол, до сих пор не отошёл после того дня, и тело ещё помнит, как лежало на холодном камне пещеры, и инстинктивно ищет опасность. Но потом это повторилось вновь и вновь. Они шли по рынку - мимо лавок с тканями, где яркие рулоны были разложены прямо под открытым небом, мимо прилавков с овощами, от которых пахло землёй и зеленью, - и Занка иногда оборачивался, вглядываясь куда-то в толпу прохожих. Его взгляд скользил по лицам - незнакомым, безразличным, - и возвращался обратно. И каждый раз в груди что-то сжималось. Страх? Надежда? Что-то между. В очередной такой раз это заметила Рию. Она стояла у лавки с бижутерией, примеряя какое-то колье с тусклыми камнями, и её пальцы рассеянно перебирали цепочку. Подняла глаза и увидела, как Занка вновь смотрит в сторону. - Ты чего по сторонам глядишь? - спросила она, чуть нахмурившись. - Весь вечер башкой вертишь. Она отложила колье и повернулась к нему, уперев руку в бок. В её глазах читалось любопытство пополам с беспокойством. - Ждёшь кого-то? Занка глянул на подругу и моментально погрузился в мысли. Нет, он не ждал. Он никого не искал - во всяком случае, не сознательно. Он не хотел видеть Джаббера. Не хотел слышать его голос, его смех, его шаги. Не хотел чувствовать его запах, который, кажется, до сих пор иногда мерещился ему. Но... почему ж его тело так хочет взглянуть в толпу? Что там такого интересного? Что он надеется там увидеть? Рию, так и не дождавшись ответа, дёрнула товарища за руку, возвращая его из размышлений в реальный мир. Пальцы у неё были цепкими - она вцепилась в его рукав и потянула, заставляя покачнуться. - Э-э-эй, Занка! - она помахала ладонью перед его лицом, и её голос прозвучал громче, чем нужно, заставив пару прохожих обернуться. - Ты последнее время какой-то больно задумчивый. Замираешь и пялишься куда-то. У тебя всё нормально? Занка моргнул. Лицо Рию было совсем близко, и он видел, как она хмурится - не сердито, а скорее обеспокоенно. Её пальцы всё ещё сжимали его рукав, и от этого прикосновения он окончательно вернулся в настоящее: шум базара, запах специй, свет фонарей, дрожащий на ветру. Он глянул на подругу и улыбнулся - самой искренней улыбкой, на которую был сейчас способен. - Да что-то последнее время спится не очень хорошо. Наверное, просто на ходу засыпаю. Он перевёл взгляд в сторону прилавка, у которого они стояли. Бижутерия, разложенная на тёмном бархате, поблёскивала в свете фонарей. Занка указал на неё подбородком. - Рию, смотри, какие браслеты. Она обернулась, и Занка выдохнул - тихо, почти беззвучно. Он не особо умело перевёл тему, но Рию повелась. Уже через секунду она перебирала тонкие цепочки, примеряла их к запястью и что-то щебетала о том, что ей давно нужно обновить украшения. Занка стоял рядом, кивал и даже вставил пару коротких реплик - просто чтобы поддержать разговор. Но мысли его, ещё минуту назад где-то витавшие, постепенно возвращались к настоящему. Рию щебетала о том, что бирюзовый цвет ей идёт больше, чем изумрудный, а Занка слушал её вполуха и чувствовал, как напряжение, державшее его весь вечер, понемногу отпускает. Он пытался отвлечься, и в окружении друзей это получалось на удивление хорошо. Они с Рию купили какие-то украшения - точнее, все украшения принадлежали девушке, но пакет с ними нёс Занка. Он безропотно принял эту ношу, потому что Рию, едва расплатившись, уже тянула его дальше по рядам, и спорить было некогда. Пакет тихо шуршал при каждом шаге, а Занка держал его за верёвочные ручки и думал, что это, пожалуй, лучшая его роль за весь вечер - молчаливый носильщик, которому не нужно оглядываться по сторонам. Они встретились с остальными ребятами. Энжин стоял, прислонившись к каменному бортику, и курил, пуская дым в тёмное небо. Рудо сидел рядом и что-то жевал, кажется, купленный по дороге пирожок. Грисс возвышался над ними, как башня, и молча разглядывал толпу. Занка и Рию влились в их компанию, и дальше они двинулись все вместе - шумной, разномастной группой, которая привлекала внимание прохожих, но никого не стеснялась. Они прошвырнулись по отделу с одеждой. Рию тут же зарылась в вешалки, выуживая оттуда то одну вещь, то другую, и иногда набрасывала что-то на Рудо, заставляя того возмущаться. Энжин где-то откопал дурацкую широкополую шляпу - чёрную, с обвисшими полями, - и, недолго думая, водрузил её на голову Занки. Тень от полей накрыла парня почти целиком, оставив видимым только подбородок. Рию, обернувшись, прыснула. Энжин заржал в голос. Даже Грисс хмыкнул. Занка буркнул что-то про то, что они все идиоты, но уголки его губ подрагивали, стараясь сдержать это серьёзное выражение лица. Вернули шляпу они, только когда продавец - пожилой мужчина с таким выражением лица, будто он устал от жизни ещё до их прихода, - пригрозил им метлой. Угроза была несерьёзной, но Энжин поднял руки в примирительном жесте и аккуратно, почти благоговейно положил шляпу обратно. После прогулки они заскочили в кафешку - небольшую, уютную, с деревянными столами и тусклыми лампами под потолком. Пахло жареным мясом, специями и свежим хлебом. Они заказали столько, что еда едва уместилась на столе, а когда наелись, поняли, что половину не осилили. Пришлось просить у официантки контейнеры и упаковывать остатки с собой. Вечер выдался действительно хороший. Когда они вышли на улицу, небо уже было тёмным, и фонари горели в полную силу, отбрасывая на мостовую жёлтые круги света. Занка нёс пакет с украшениями Рию и какие-то шмотки, которые купил по дороге - кажется, футболку и пару носков, потому что старые уже протёрлись до дыр. Энжин тащил на плече сумку, из которой выглядывали уголки журналов, явно заказанные Семиу. Да и все остальные, казалось, прикупили себе хоть что-то: Рудо сжимал в руке какой-то свёрток, а Грисс нёс под мышкой коробку, о содержимом которой никто не спрашивал. Они шли обратно к машинам, разморенные едой и довольные прогулкой. Занка слушал, как Рию и Энжин спорят о чём-то неважном, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно разливается спокойное, почти забытое тепло. В машине, как и следовало ожидать, многие уснули, и Занка не был исключением. Он сидел на заднем сиденье, привалившись виском к холодному стеклу, и мерное покачивание убаюкивало его. Двигатель гудел низко и ровно, фары встречных машин изредка заливали салон бледным светом, и тогда на секунду становились видны затылки сидящих впереди - Рию, уронившая голову на плечо Рудо, сам Рудо, приоткрывший рот во сне, и Энжин за рулём, чей профиль выхватывался из темноты отблеском приборной панели. Пахло кожей сидений, пылью, табаком от куртки Энжина и чем-то едва уловимым, уличным, что проникло в салон вместе с прохладой из приоткрытого окна. Но сон был дырявый, откровенно говоря. Занка постоянно просыпался на кочках, когда машину встряхивало, открывал глаза, видел за окном тёмные силуэты деревьев и засыпал обратно. Один раз он проснулся от того, что Рию что-то пробормотала во сне, другой - от того, что Энжин тихо выругался, объезжая яму. Увидеть что-то цельное не получилось - только обрывки, только рваные кадры, которые не складывались в общую картину. Приехав к базе, все кое-как собрали свои покупки и двинулись в штаб. Ночь была прохладной, и воздух пах сыростью и нагретым металлом остывающих двигателей. Хлопали дверцы машин, шаги шуршали по гравию, кто-то - кажется, Энжин - тихо рассмеялся чему-то в темноте. Занка, получив обратно свои вещи, поплёлся к себе. Он чувствовал приятную усталость в ногах после долгой ходьбы, мышцы ныли, но не противно - скорее, напоминали о том, что он наконец-то провёл время не в четырёх стенах. В комнате было тихо и темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы. Занка нашёл в себе силы умыться - холодная вода коснулась лица, смывая остатки усталости и дорожной пыли, - переодеться в чистую футболку, которая пахла мылом, и наконец лечь. Стоило только голове коснуться подушки, как он провалился в сон - на этот раз полноценный, глубокий, без пробуждений. Ну почти. Наверное, он даже не соврал, сказав Рию, что спит плохо. Сны и правда были не самые яркие, отчего частенько Занка просто просыпался в холодном поту, оглядывался, проверяя, где он, и засыпал обратно. Сны были обрывистые, но цепкие - они не отпускали до конца. Ему снился сегодняшний базар, только во сне он выглядел иначе: фонари горели тусклее, тени были длиннее, а людей на улицах стало меньше. Занка шёл по рядам, и вокруг него мелькали знакомые лица - Рию, Энжин, Рудо, - но они не замечали его, проходили мимо, будто он был призраком. А впереди, в толпе, стоял кто-то ещё. Тёмный силуэт, смутно знакомый, он не двигался, просто ждал, и Занка пытался пройти к нему, проталкиваясь через редеющую толпу, но расстояние не сокращалось. Шаги давались с трудом, воздух становился густым, вязким, а силуэт всё так же стоял впереди - не приближаясь, не удаляясь. Занка не мог разглядеть его лица. А потом сон обрывался, оставляя после себя только глухое, неприятное чувство под рёбрами и тишину, которая звенела в ушах, пока он лежал в темноте и смотрел в потолок, слушая, как колотится сердце. Занка не высыпался. Он просыпался разбитым уже который день подряд, и каждое утро начиналось одинаково: с тяжёлой головы, с сухости во рту, с ощущения, что он не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами, пока где-то на границе сознания прокручивались одни и те же картинки. Сны были разные - разная обстановка, разные улицы, разные лица, - но одно оставалось неизменным. Он пытался за кем-то идти. Точнее, Занка понимал за кем. Этот силуэт он узнал бы из тысячи, к сожалению. Во сне понимания не было - там было только смутное, тянущее чувство, что нужно догнать, нужно подойти ближе, нужно наконец увидеть лицо. Но наяву, просыпаясь в холодном поту и глядя в тёмный потолок, он прекрасно осознавал: Джаббер. Ему снился Джаббер. Какого чёрта? Какого чёрта ему вообще снится Джаббер? Тот сделал с ним такое, что Занка до сих пор не мог вспоминать без того, чтобы живот не скручивало в тугой, тошнотворный узел. Он надеялся, что это всё - конец. Что он больше никогда его не встретит, что тот просто исчезнет из его жизни, растворится в тенях, откуда выполз. Но вместо этого этот ублюдок приходил к нему во снах - каждую ночь, каждую проклятую ночь, - и Занка ничего не мог с этим сделать. Он постоянно оборачивался. Днём, на базе, в коридоре, на улице - он ловил себя на том, что смотрит через плечо, будто чувствует кого-то за спиной. И никогда никого не находил. Только пустой коридор, только тени, только тишина. Рию уже пару раз спрашивала, всё ли в порядке, и Занка отшучивался - не выспался, задумался, просто показалось. Но сам он знал правду. Паранойя. Обычная паранойя, которая сжирала его изнутри и не собиралась отпускать. Занка жил с этим чувством изо дня в день. Дни потянулись серые, одинаковые, похожие один на другой, как капли воды, стекающие по стеклу - различимые только по тому, в каком порядке они срываются вниз. Он просыпался, делал то, что от него требовалось, ел через силу, разговаривал с друзьями, даже смеялся иногда - и всё это время где-то внутри него тикал невидимый счётчик. Тик-так. Тик-так. Он не знал, что отсчитывают эти часы. Может, время до следующего сна. Может, время до того момента, когда он окончательно свихнётся. Паранойя постепенно сменилась злостью. Глухой, бессильной, не имеющей конкретной цели. Эти невидимые часы делали каждый новый оборот, и Занка зверел всё сильнее, даже особенно не понимая - на что? На кого? Может, так сказывался недосып - хронический, выматывающий, от которого дрожали пальцы и путались мысли. А может, то, что он начал замечать вещи, которых раньше не видел - или которых, возможно, не было вовсе. Тени в углах комнаты, которые, казалось, двигались, когда он поворачивал голову. Не резко, не пугающе - просто сдвигались на сантиметр, меняли очертания, будто кто-то стоял там и только что вышел из поля зрения. Шорохи в вентиляции - старые трубы на базе всегда гудели, всегда постанывали от перепадов давления, но теперь в этом гуле ему слышался почти осмысленный шёпот. Стоило прислушаться - и он становился обычным шумом воздуха в трубах, но осадок оставался. Запахи - иногда, ни с того ни с сего, ему казалось, что в коридоре пахнет чем-то сладковатым, едким, и он замирал, втягивая воздух, но запах исчезал раньше, чем он успевал понять - был ли он вообще или это память тела сыграла с ним злую шутку. Однажды он поймал себя на том, что стоит у окна и смотрит на пустой двор базы. За окном было темно - глубокая ночь, - и только одинокий фонарь горел у входа, отбрасывая на землю жёлтый круг света. Занка не помнил, как подошёл. Просто минуту назад сидел за столом, а теперь стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и вглядывался в темноту, будто ждал, что оттуда кто-то появится. Он отдёрнул себя, заставил отойти, заставил сесть обратно. Но через час снова оказался у окна. Спать становилось всё тяжелее. Не потому что сны стали страшнее - наоборот, они стали почти спокойными, и от этого было только хуже. Ему снились обычные вещи: дорога, пустыня, комната. Просто Джаббер всегда был где-то рядом. Не нападал, не говорил, не делал ничего - просто стоял в стороне и смотрел. Иногда - у края дороги, иногда - в углу комнаты, иногда - за спиной, и Занка чувствовал его присутствие кожей, но не мог обернуться. От этого спокойного, молчаливого наблюдения ему становилось хуже, чем от любого кошмара. В кошмаре можно было проснуться, закричать, сбросить его с себя. А здесь - ничего. Только взгляд. Только молчание. Только бесконечное, сводящее с ума ожидание того, что сейчас что-то произойдёт - но ничего не происходило. В одну из таких ночей, когда он всё-таки смог вырваться из этого вязкого, липкого сна, он понял, что если уснёт опять, то увидит его снова. И снова. И снова. Занка сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как футболка прилипла к спине, как дрожат пальцы. Посидел так несколько минут, глядя в одну точку на стене. Потом нашёл в себе силы одеться - кое-как, не глядя, натянул штаны и сменил мокрую футболку на сухую, - обулся и вышел в коридор. Темнота за пределами комнаты была густой, почти осязаемой, но Занка знал здесь каждый поворот, каждый угол, каждую скрипучую половицу. Он шёл, не включая свет, ориентируясь по памяти и по слабому свечению аварийных ламп, и шаги его отдавались от стен глухим эхом. В столовой было тихо и пусто. Лампа под потолком зажглась с тихим жужжанием, заливая комнату тусклым, желтоватым светом, который делал все предметы плоскими и неживыми. Занка нашёл чистую кружку на сушилке, включил чайник и просто сел за стол, ожидая, когда вода закипит. Чайник начал нагреваться с тихим, нарастающим гулом. Занка смотрел на него, но мысли его были где-то далеко - может быть, в том сне, из которого он только что сбежал, может быть, в том коридоре, где ему почудился знакомый запах. Плечи его опускались сами собой. С каждой минутой он сутулился всё сильнее, пока вовсе не лёг лицом в стол. Дерево было прохладным и гладким, и он прижался к нему щекой, чувствуя, как отчаянно хочется спать и как сильно он боится закрыть глаза. Занка пялился в одну точку на столе - в крошечную царапину на деревянной поверхности, которая тянулась от края к центру. Мысли его были где-то далеко, никак не связанные друг с другом - обрывки воспоминаний, фрагменты снов. Он не заметил, как погрузился в полудрёму с открытыми глазами - странное состояние, когда ты ещё здесь, но уже не совсем, когда звуки доносятся как сквозь воду, а время теряет смысл. Из этого состояния его выдернул звук. Глухой стук керамики о дерево - прямо перед его лицом поставили кружку. Занка дёрнулся, плечо задело спинку стула, и он едва не свалился на пол, хватаясь за край стола. Сердце заколотилось, и он проследил за рукой, которая только что поставила эту кружку - за запястьем, за предплечьем, за плечом. Энжин стоял рядом, глядя на Занку внимательно и без улыбки. В одной руке он держал пачку сигарет, в другой - маленькую жестяную пепельницу, которую Занка видел сотни раз. Он опустился на стул напротив, поставил пепельницу на стол, положил рядом пачку и откинулся на спинку, скрещивая руки на груди. - Не спится, да? - Есть такое... - Занка сел ровнее, потёр лицо ладонями, чувствуя, какие они холодные, и придвинул к себе кружку. Кофе был чёрным, без сахара - такой, какой он пил всегда, - и от него поднимался тонкий, горьковатый пар. Занка смотрел на тёмную поверхность, на то, как в ней отражается свет лампы, и не поднимал глаз. Просто смотрел, будто там, в этой маленькой чёрной лужице, мог найти ответ. - О чём думаешь? - Да... ничего такого, на самом деле, и... - Да ты как труп ходячий уже неделю, - перебил его Энжин. Он не сказал это зло или насмешливо - просто констатировал факт. Его голос звучал ровно, но в нём не было ни привычной лёгкости, ни той танцующей интонации, с которой он обычно разговаривал. - Занка, я понимаю, с чем это связано. Но если будешь и дальше молчать, просто растворишься. Занка замер. Рука его сама, будто на автопилоте, потянулась к шее - туда, где под тканью футболки ещё прощупывалась грубая нить почти зажившего шва, где кожа всё ещё зудела, напоминая о том дне. Пальцы замерли на полпути, зависли в воздухе, так и не коснувшись кожи. Он заставил себя опустить руку обратно на стол, прижать ладонь к прохладному дереву, и наконец поднял глаза. Энжин уже вытащил сигарету из пачки, сунул её в угол рта и чиркнул зажигалкой. Огонёк на секунду осветил его лицо - спокойное, уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые были не меньше, чем у самого Занки. Он затянулся, выпустил дым в сторону, и серое облако медленно растаяло под потолком. Занка тяжело вздохнул. Этот вздох вышел долгим, рваным, будто он держал его в себе все эти дни и только сейчас позволил вырваться наружу. - Я хочу начистить ему рожу, - выпалил он. Энжин, признаться честно, ожидал другого. Что Занка будет изливать душу, что он услышит долгий, путаный монолог - о страхе, о боли, о том, как тяжело спать по ночам, - что придётся подбирать слова, которых у него, откровенно говоря, не было. А тут всё оказалось куда проще. Куда честнее. Он тихо прыснул со смеху, выпуская дым через нос. - Да? - он стряхнул пепел в пепельницу и посмотрел на Занку с лёгкой, почти незаметной улыбкой, той самой, которую приберегал для самых поганых ситуаций. - А что тебя останавливает? - Да я его рожу-то и видеть особо не хочу, - Занка обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло от керамики медленно проникает в пальцы и поднимается выше, к запястьям. - Но с каждым часом желание расквасить ему нос становится сильнее. Это... оно как зуд. Понимаешь? Сначала просто чешется, а потом уже не можешь думать ни о чём другом, пока не расчешешь до крови. Он замолчал, глядя в кружку, и добавил тише: - Да и где мне его искать? Все наши встречи - чистая случайность. Намеренно я даже не знаю, как инициировать эту встречу. Как найти расхитителя, который не хочет, чтобы его нашли? Энжин задумался. Он поднял голову к потолку, затянулся, и дым медленно вытек из его ноздрей, закручиваясь в свете лампы. Пауза затянулась - он почёсывал подбородок, щурился, будто решал в уме какую-то сложную задачку, перебирал варианты, отбрасывал их один за другим. Сигарета тлела в его пальцах, и пепел на кончике становился всё длиннее. Наконец он тихо хмыкнул и опустил взгляд обратно на Занку. - Ну, - сказал он, - можно подумать... Честно говоря, этот разговор ни к чему и не пришёл. Они обмусолили то, что и так было понятно, перебрали несколько идей - одна нелепее другой, - и в итоге пришли к простой, как всё гениальное, мысли: надо просто подождать. Судьба, с её дурацким чувством юмора, постоянно сводила их вместе. Рано или поздно это должно было случиться снова. И Занка отчаянно пытался жить с этой мыслью. Он вцепился в неё, как в спасательный круг. Странно, но она помогла - не сразу, не вдруг, а медленно, по капле, как лекарство, которое нужно принимать каждый день, чтобы оно подействовало. Мысль о том, что их встреча неизбежна, что ему не нужно искать Джаббера - тот сам найдётся, когда придёт время, - эта мысль позволила ему дышать. Не свободно, не легко, но всё-таки дышать. Сны стали почти обычными. Просто дорога, просто город, просто тени, которые больше не пугали - они оставались на своих местах, когда он поворачивал голову. Он почти перестал оглядываться через плечо, почти перестал замирать в коридорах, принюхиваясь к несуществующим запахам. Пару раз он ловил себя на том, что стоит у окна, но теперь это было не пугающее наваждение, а просто привычка - задержаться на минуту, посмотреть на двор, убедиться, что там никого нет, и идти дальше. И однажды утром, глядя на себя в маленькое зеркало над умывальником - старое, в потёртой раме, с мутным пятном в углу, - он заметил то, чего не видел уже давно. На щеках появился румянец. Не тот, что бывает от смущения или от жара, а здоровый, живой, какой бывает у человека, который наконец-то выспался. Кожа больше не была серой и измученной, синяки под глазами почти исчезли, и даже взгляд стал яснее. Занка смотрел на своё отражение и не узнавал его - но в хорошем смысле. Он выглядел так, будто снова стал собой. Занка теперь с особой силой рвался на задания. Не просто соглашался, когда его звали, а сам подходил к Семиу, заглядывал в график, выяснял, куда планируется вылазка и не нужен ли ещё один человек. В нём проснулась такая бодрость, какой давно не было - не показная, не вымученная, а самая настоящая, идущая откуда-то изнутри, из того места, которое, казалось, уже окончательно потухло. С командой или один - ему было совершенно неважно. Он выходил на задания с такой готовностью, будто ждал этого всю неделю. Каждое новое поручение он воспринимал не как рутину, а как возможность. Возможность выплеснуть всё то, что скопилось внутри за эти дни - злость, страх, бессилие, которое так долго грызло его изнутри. Дзинки в его руках оживал быстрее, удары стали резче, точнее. Он больше не сдерживался. Всё, что копилось, выходило наружу через бой, через движение, через усталость, которая после была приятной, очищающей голову от всех мерзких мыслей. Он загонял себя до предела - до дрожи в коленях, до жжения в мышцах, до того состояния, когда уже ни на что не остаётся сил, - и только тогда позволял себе остановиться. И в эти моменты, когда тело гудело от напряжения, а дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками, он чувствовал себя почти нормальным. Почти целым. Пусть Занка с виду и расправил плечи, пусть и стал куда бодрее, но всё-таки иногда, находясь в темноте перед сном, он думал. Много о чём. В комнате было тихо, только вентиляция гудела в стенах, и он лежал, глядя в потолок, и представлял, как будет выглядеть их встреча. Где это случится? В разрушенном городе? В пещере? На пустой дороге под палящим солнцем? Он не знал. Но он видел это так ясно, будто уже пережил: как Джаббер появится перед ним - может, с ухмылкой, может, с очередной дурацкой шуткой, - и как Занка, не теряя ни секунды, активирует дзинки. Злился ли он на Джаббера? Несомненно. Эта злость никуда не ушла - она просто перестала быть паранойей, перестала быть ночными кошмарами и превратилась во что-то более плотное, более управляемое. Она лежала под рёбрами, как сжатый кулак, и ждала своего часа. Ненавидел ли? Наверное, да. Это слово было слишком простым, слишком однозначным, но другого Занка подобрать не мог. Хотел ли он сделать так, чтобы Джаббер почувствовал то же самое? Вот тут ответы были разными. Вопрос, на который каждый день находился новый ответ, и Занка прокручивал их в голове один за другим. Иногда он думал, что не опустится до такого же, что не станет тем, кто причиняет боль ради боли, - потому что тогда чем он будет отличаться от Джаббера? А в другой день он закрывал глаза и представлял, как причиняет этому человеку боль. Настоящую. Такую, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Он представлял его лицо - не ухмыляющееся, не довольное, а искажённое страхом. Представлял, как Джаббер стоит перед ним на коленях, как по его виску стекает кровь, как он поднимает взгляд - и в этом взгляде нет ни насмешки, ни превосходства. Только боль. Только страх. Занка мечтал увидеть его слёзы. Мечтал услышать мольбы. Он мечтал, чтобы Джаббер почувствовал ту же тошнотворную боль в животе, тот же липкий, холодный ужас, который разливался по телу и не давал дышать. Чтобы он почувствовал, каково это - когда твою кожу рвут зубами, когда ты не можешь пошевелиться, когда ты просто лежишь и ждёшь, чем всё закончится. Он мечтал... К сожалению, эти мысли не приносили должного облегчения. Да, иногда они заставляли Занку улыбаться - еле-еле, одними кончиками губ, - но больше ничего. Улыбка выходила кривой, невесёлой, и быстро гасла. Он переворачивался на другой бок, утыкался лицом в подушку и засыпал с чугунной головой - тяжёлой, будто налитой свинцом, полной мыслей, которые не хотели уходить. Утром, проснувшись, его рука автоматически потянулась к загривку, чтобы почесать. С каждым днём он касался шеи всё увереннее, и боль становилась меньше, пока почти вовсе не ушла, оставив после себя только неприятное ощущение от мелкой торчащей ниточки, которая колола кожу при каждом резком движении. Позавтракал он быстро и сразу направился в медпункт, желая выловить там Аешу. И ему несказанно повезло. Тихая девушка сидела за столом и перебирала какие-то медицинские штучки - бинты, склянки, упаковки с лекарствами, - и когда Занка постучал костяшками пальцев по дверному косяку, она дрогнула, чуть не выронив бинты из рук. - Не сильно отвлекаю? - А... а, нет, проходи, - она поймала упавший рулон и обернулась на стуле, глядя на пришедшего. - Что-то случилось, Занка? - Может... пора снимать шов? Она немного призадумалась, переводя взгляд с его лица на шею, которую он машинально потёр ладонью. Потом кивнула и указала на кушетку, стоявшую у стены. - Я сначала гляну, ладно? Занка устроился на холодной кушетке и стянул футболку через голову. Кожа тут же покрылась мурашками - в медпункте всегда было прохладно, пахло спиртом и лекарствами, и этот запах, такой знакомый и обычный, сейчас почему-то казался слишком резким. Он приподнял волосы, собирая их в кулак на затылке, и открыл доступ к многострадальной шее. Осмотр начался стандартно. Сначала Аеша просто глядела со стороны - наклонилась ближе, чуть прищурилась, оценивая состояние шва. Занка смотрел в стену перед собой и старался дышать ровно. Потом она смочила ватку спиртом - резкий, холодный запах ударил в нос, - и начала протирать кожу вокруг ниток. И вот тут, на моменте этого простого прикосновения, Занке стало нехорошо. Он не мог объяснить, с чем это связано. Руки у Аеши были лёгкие, почти невесомые, она делала всё аккуратно и без боли, но эти касания приносили такое неприятное чувство, что к горлу начинала подкатывать тошнота. Она была ещё где-то на задворках - не до конца сформировавшаяся, не до конца осознанная, - но уже достаточно ощутимая, чтобы Занка стиснул зубы. - Думаю, д-да, можно снимать, - Аеша убрала ватку и отступила на шаг. - Я... я за инструментами схожу. Она немного посуетилась вокруг - не сразу поняла, с какой стороны лучше обойти кушетку, сделала шаг влево, потом вправо, - и потом просто скользнула в дверь, которая вела в соседнюю комнату. Оттуда донёсся звук - что-то металлическое складывали в металлическое, негромкий звон, который в тишине медпункта казался оглушительным. Занка позволил себе опустить руку с волос на шею. Пальцы нащупали нитку - тонкую, чуть шершавую, - и замерли. Что за странное, неприятное чувство он сейчас испытал? Не боль. Не страх. Что-то другое - будто тревога и желание отстраниться, смешанные в один тугой комок. Он потёр шов, но легче не стало. Долго думать он не смог. Аеша вернулась - тихо, почти бесшумно, - и поставила на край кушетки небольшую металлическую тарелку. На ней лежали зажимы, пинцет и маленький скальпель с узким лезвием. Всё это выглядело до жути буднично. - Мм... начнём? Занка лишь кивнул. Всё началось вновь с обработки спиртом - на этот раз холод был резче, и Занка стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Аеша растянула кожу пальцами, взялась пинцетом за мелкую нитку, и Занка вцепился пальцами в край кушетки. Холодный металл под ладонями был единственным, что удерживало его на месте. Когда ниточка была подрезана и Аеша начала тянуть - медленно, осторожно, - Занка не выдержал. Он дёрнулся всем телом - резко, непроизвольно, - и Аеша испугалась. Пинцет выпал из её пальцев и с оглушительным звоном упал на пол. Она отдёрнула руки, прижала их к груди и уставилась на Занку широко раскрытыми глазами. Занка сидел на кушетке, потный, тяжело дыша, зажимая шею рукой. Перед глазами всё плыло, и он смотрел на Аешу мутным, расфокусированным взглядом. А она почти тряслась. - Б-больно было?! Я сделала больно?! З-занка, п-п-прости! Её голос дрожал, глаза блестели, и казалось - ещё немного, и она вовсе заплачет. - Нет... не больно... просто... Можно я сам? - А? Уговаривать никого не пришлось. Аеша принесла новые инструменты - чистые, ещё тёплые после стерилизации, - и вложила пинцет в пальцы Занки. Её собственная рука легла поверх его, направляя. Занка чувствовал, как она слегка подрагивает - не от страха, а от пережитого волнения, - но голос её звучал ровно, когда она тихо подсказывала: «Чуть выше... вот здесь... теперь тяни, только медленно». Занка ухватился за ниточку и потянул. И сейчас, странным образом, он не испытывал ничего. Никакой тошноты, никакой тревоги, никакого желания отдёрнуться и сбежать. Только лёгкое, почти приятное чувство, когда нить выскользнула из кожи, и шов наконец перестал стягивать зажившую рану. Он выдохнул - длинно, глубоко, - и плечи его опустились. Сам обработал кожу спиртом - резкий запах больше не вызывал отвращения, - оделся, поблагодарил Аешу, которая всё ещё смотрела на него виноватыми глазами, хотя ничего плохого не сделала, и вышел из медпункта. Шёл он быстро, почти не глядя под ноги. Мысли крутились в голове, наезжая одна на другую, и ни одна не приносила ясности. Почему чужие прикосновения вызвали такую реакцию? Почему, когда он касался себя сам, всё было нормально? Что за странная, необъяснимая тревога сжала его горло, стоило только Аеше прикоснуться к его шее? Он не заметил человека перед собой. Просто шёл, погружённый в раздумья, и со всего хода влетел в спину стоящего впереди. Попытался устоять на ногах, но равновесие уже было потеряно, и он плюхнулся на задницу, больно ударившись копчиком об пол. Голову он поднял резко, готовый уже огрызнуться, и замер. Перед ним, слегка удивлённо приподняв брови, стоял Тамзи. Он оглядел Занку с головы до ног, потом протянул руку, помогая подняться, и скрестил руки на груди. - Что за встревоженный вид, Занка? Ты будто призрака увидел. И, если честно, парня не посетила ни одна нормальная мысль. Все, что крутились в голове, были одна дурнее другой. Так что он решил всё-таки попробовать - терять было нечего, кроме остатков гордости. - Тамзи, очень странная просьба, но... мог бы ты коснуться моей шеи? Тамзи вскинул одну бровь особенно высоко, но почему-то не послал Занку далеко и надолго. Вместо этого он выпрямил руки, поправил длинный рукав, высвобождая запястье, и протянул руку вперёд. Пальцы его легли на шею, и Занка сразу скривился, поджимая губы и с силой сводя брови, будто от боли. А когда Тамзи повёл руку дальше, к загривку, туда, где ещё недавно был шов, Занка дёрнулся и отстранился - резко, инстинктивно, не в силах выдержать. Тамзи так и замер с протянутой рукой. Секунду он просто смотрел на Занку, а потом его лицо изменилось - будто что-то щёлкнуло в голове, и разрозненные кусочки мозаики встали на свои места. - О. Я понял. Занка надеялся тоже что-то понять, потому что всё происходящее сводило его с ума теперь сильнее, чем сны. - Метка, - сказал Тамзи, и его голос прозвучал буднично, как если бы он говорил о погоде. - На уровне физиологии не даёт омеге прикоснуться к ней кому-то, кроме того, кто её оставил. Он сощурился, и в его глазах мелькнул тот самый цепкий, изучающий огонёк, который появлялся всегда, когда он натыкался на что-то интересное. Было прекрасно видно, что ему хочется узнать, кто же это, но он перевёл взгляд на лицо Занки - на его сжатые губы, на сведённые брови, на то, как он весь напрягся, - и понял, что разговор продолжать не особо-то и хочется. Тамзи одёрнул рукав и пожал плечами. - Со временем пройдёт. Полгодика или год - и её не будет. Год? Да даже полгода - это огромный срок. Занка стоял, глядя на Тамзи, и чувствовал, как внутри всё сжимается от осознания. Полгода. Полгода чужих прикосновений, от которых его будет выворачивать наизнанку. Полгода этой тревоги, этого страха, этого липкого чувства, которое поселилось под кожей и не желало уходить. - Э-э-э... спасибо, Тамзи, я пойду. Он обогнул товарища и направился в свою комнату, с каждым шагом ускоряясь, почти переходя на бег. - Удачи, Ниджику! - долетело в спину. Удача бы ему очень потребовалась. Казалось, как никогда. Да и помимо удачи ему сейчас потребуется выдержка. Выдержка, чтобы не сорваться с места. Чтобы не уехать куда-то далеко, в случайном направлении, и не бродить там, выкрикивая имя Джаббера, пока владелец имени не явится на зов. Занка представлял это слишком ясно, до дрожи: как он стоит посреди какой-нибудь выжженной пустоши, орёт в пустоту, и голос его разносится над потрескавшейся землёй, а в ответ - только ветер и тишина. Интересно, волновало ли произошедшее Джаббера хоть как-то? А Джаббер в это время и сам не понимал, что с ним происходит. Первые дни он был словно сам не свой. Окрылённый какими-то флюидами, он двигался плавно, говорил мягче обычного, улыбался всем подряд - даже тем, на кого обычно рычал, - и вообще производил впечатление человека, который выиграл в лотерею и ещё не решил, на что потратить деньги. Всё казалось ярче, громче, приятнее. Краски мира стали насыщеннее, звуки - сочнее, и он ловил себя на том, что насвистывает какую-то дурацкую мелодию, хотя никогда не был замечен в любви к музыке. Но со временем эффект начал пропадать. Медленно, незаметно, как выцветает краска на солнце. Спокойствие, расслабленность и другие положительные эффекты утекали, как вода сквозь пальцы, а на смену им приходила раздражительность. Глухая, злая, она поднималась откуда-то изнутри - не волной, а постепенно, как поднимается уровень воды в затопленном подвале, - и выплёскивалась на всех, кто попадался ему по пути. Он рявкал на Фу, когда тот просто проходил мимо и не сделал ничего плохого. Он швырял инструменты на стол с такой силой, что они подпрыгивали и разлетались по полу. Он даже на Зодила однажды огрызнулся - резко, не подумав, - и потом сам удивился, что жив остался и не был прибит на месте. Но помимо эмоциональных переживаний его преследовали и физические. Всё зудело. Он чесался, как блохастая шавка, и уже всерьёз думал, что подцепил какую-то дрянь - может, лишай, может, ещё что похуже, - которая с каждым днём только сильнее распространялась под кожей. Зуд не был постоянным: он то затихал, то возвращался с новой силой, и предугадать его появление было невозможно. Стараясь унять это чувство, Джаббер проводил часами в душевой, натирая себя чуть ли не металлической губкой, пока кожа не начинала краснеть, а кое-где и вовсе кровоточить. Вода стекала в слив розовой, но это совершенно никак не помогало. Зуд был где-то под кожей - глубоко, недосягаемо, - и казалось, что даже если снять кожу и почесать напрямую внутренности, это не принесёт облегчения. Джаббер стоял под ледяной водой, упираясь ладонями в кафельную стену, и рычал сквозь зубы, потому что ничего - абсолютно ничего - не помогало. - Да я сейчас повешусь! Какого чёрта! Джаббер со всей силы, что у него была, запустил губкой в воду. Та шлёпнулась о поверхность, подняв тучу брызг, которые разлетелись по кафельным стенам душевой и медленно стекли вниз, оставляя за собой мокрые дорожки. Губка пошла ко дну, а Джаббер уже вылезал, наспех обтираясь полотенцем - грубо, резко, не заботясь о том, что на ткани остаются мелкие разводы от крови из ранок, которые он сам же и расчесал этой губкой. Кожа на плечах и предплечьях горела, но этот огонь был хотя бы на поверхности - не тем глубинным, подкожным зудом, который сводил его с ума. Он натянул одежду прямо на ещё влажную кожу. Ткань тут же прилипла к телу, облепила плечи и спину, и Джаббер, припрыгивая на одной ноге, начал обуваться, цепляясь носком за штанину и тихо матерясь сквозь зубы. Обувь никак не хотела надеваться и он едва не полетел носом в пол. Выйдя из комнаты, он смотрел только себе под ноги. Мысли его были где-то далеко - может, в той душевой, может, в том зуде, который не отпускал ни на секунду, - и он не заметил человека, идущего навстречу. Плечо врезалось в плечо, и Джаббер резко развернулся, уже набирая воздух в лёгкие, чтобы наорать - громко, зло, с чувством. - Места что ли мало!? Кутони. Она стояла перед ним, совершенно невозмутимая, даже бровью не повела. Её лицо не выражало ни удивления, ни раздражения - только спокойное, почти ленивое ожидание. Она смотрела на Джаббера так, как смотрят на расшумевшегося ребёнка. Она подняла руку - медленно, почти торжественно, - поднесла её ближе к лицу Джаббера и прописала ему такой щелбан, что звук разнёсся по всему коридору. Джаббер схватился ладонями за лоб, зашипев сквозь зубы. - Да блин! - Чего ты разорался? - голос Кутони был совершенно спокойным, даже каким-то расслабленным, будто лежала в гамаке с книжкой. - Уже который день. - Да... блять! - он поднял руку и начал чесать шею, ногти оставляли на коже яркие красные полосы, которые тут же начинали зудеть ещё сильнее. Замкнутый круг, из которого не было выхода. - Такое ощущение, будто под кожей насекомые... - А что ты ожидал? - Чё?.. Джаббер замер. Рука его перестала чесать и зависла у кожи. Взгляд его был направлен на подругу - абсолютно непонимающий, растерянный. Так смотрят, когда мир только что перевернулся, а ты ещё не успел осознать, что верх и низ поменялись местами. Кутони, не желая размусоливать всё для своего товарища, просто развернулась и пошла прочь. Джабберу такой ответ категорически не понравился, и он поспешил следом. Попытался забежать вперёд и преградить ей путь - встал прямо перед ней, раскинув руки, - но та просто обошла его, плавно, без усилий, и пошла дальше. Джаббер снова догнал её, снова забежал вперёд, и снова она обошла его, даже не ускорив шага. - Да о чём ты? Ну, Кутони! Ну скажи! Я уже готов на стену лезть! Кутони встала резко - так, что Джаббер едва не врезался в неё снова. Она посмотрела на него как на полного идиота, и в этом взгляде читалось всё, что она думала о его умственных способностях. Потом перевела взгляд куда-то в сторону и вздохнула - коротко, почти незаметно. У неё не было никакого желания рассказывать всё и сразу, она хотела, чтобы у этого расхитителя как-то сами ещё подвигались шестерёнки в башке. - Уборщик, - сказала она. Единственное слово, брошенное через плечо, прежде чем она пошла дальше, оставляя Джаббера одного в пустом коридоре. Джаббер обернулся, провожая её взглядом. Пальцы его снова потянулись к шее и начали чесать - уже машинально, бездумно. - Да бред это... - пробормотал он в пустоту. Но голос его прозвучал неуверенно. Слишком неуверенно, чтобы он сам в это поверил. Вот только эта мысль хорошенько так засела в его голове. Он прокручивал в памяти все события, что произошли за последние дни, - обрывками, фрагментами, - и особенно сильно его мозг цеплялся за ту встречу. За тот момент, когда Занка, только одним своим видом, только одним своим запахом, заставил Джаббера забыть обо всём на свете. О том, где он находится, о том, что нужно делать, о том, кто они друг другу. Всё это просто перестало существовать, а остался только он - этот упрямый, злой, пахнущий потом и яростью уборщик. Вандал лежал в своей койке, вдавив подушку под себя, и вспоминал. Чуть ли не в самых подробных деталях - как пахло в той пещере, как дрожали пальцы Занки, сжимающие посох, как его глаза горели ненавистью, смешанной с чем-то ещё. С тем, чему Джаббер тогда не мог подобрать названия, да и сейчас не особенно пытался. Он просто прокручивал эти воспоминания снова и снова, как заезженную пластинку, и, наверное, только в такие редкие моменты зуд отступал. Не проходил совсем - просто затихал, уходил на задний план, заменяясь нарастающим возбуждением, которое было куда приятнее, куда желаннее этого бесконечного подкожного огня. Джаббер тёрся о подушку - медленно, с наслаждением, - и довольно пыхтел, уткнувшись лицом в ткань. Губы сами растягивались в дикую, совершенно безумную улыбку, и он кусал их, стараясь сдержать, но улыбка всё равно просачивалась - уголки губ ползли вверх, и он ничего не мог с этим поделать. - Но ведь так классно было... Хах... Интересно, как там Зан-Зан? Чёрт... Он наклонился к подушке и, сам того не замечая, закусил ткань между зубов. Из груди вырвался низкий, довольный стон, приглушённый тканью, и Джаббер сделал ещё одно движение бёдрами - медленное, тягучее. Мысли его были далеко - в той пещере, с тем человеком, - и зуд наконец-то, хоть немного, отступил. Было ли совестно ему? Совершенно нет. За всё время, прошедшее после той встречи, он не испытал ни капли сожаления или раскаяния. Прошедшее не вызвало никаких негативных эмоций, чего, конечно, не скажешь о Занке. Логика Джаббера была проста и в то же время нелогична, как всё, чем он руководствовался в жизни: было хорошо ему - значит, и Занка испытал какие-то хорошие эмоции от всего процесса. То, что Занка, возможно, думал иначе - то, что он, возможно, лежал потом без сна и мечтал сделать с ним ужасные вещи в ответ, - Джаббера не беспокоило. Ему было плевать. Почти. Хотя последствия оказались не такими радужными, как сам процесс. Зуд он ещё как-то мог заглушить - дрочкой, похабными мыслишками, холодной водой, - но было иное, что сводило его с ума куда сильнее. Неудовлетворение. Не то, которое можно унять рукой или подушкой или иными способами. Другое. Глубинное. Он мог дрочить до мозолей, до того состояния, когда кожа на ладони горит, а член уже ничего не чувствует, кроме тупой, ноющей боли, - но никакой настоящей разрядки он не получал. Оргазм был - формально, физически, - но облегчения не приносил. Только опустошение, которое через час сменялось новым витком зуда и возбуждения, и всё начиналось по кругу. А если скрестить это всё с тем, что в процессе ещё и могло что-то зачесаться - где-то на спине, куда не дотянуться, или под лопаткой, - то хотелось просто выть. После слов Кутони - точнее, после её расплывчатого намёка, брошенного через плечо, - Джаббер стал не просто витать в облаках, а действительно призадумываться. И почаще. Он не был так хорошо осведомлён во всяких физиологических штучках, как хотелось бы, но понимал: дело тут куда сложнее и глубже, чем казалось на первый взгляд. Он пометил того уборщика. Оставил на нём метку - не подумав, просто поддавшись порыву, с которым не смог справиться, - и слинял на все четыре стороны. А теперь платился за это самым гнусным способом. В перерывах между заданиями, дрочкой и очередным часом в душевой кабине его светлые мысли всё чаще приходили к одному и тому же: «Было бы прикольно встретиться». Джаббер сначала счёл это за глупость - ну действительно, зачем ему искать уборщика, который при встрече попытается оторвать ему голову? Но с каждым днём желание становилось сильнее. Да, он прекрасно знал, где находится база уборщиков, но, приди он туда, был бы шанс не уйти так просто. Была бы отличная драка, это правда! Но в данном случае не это было его целью. Джаббер упал головой на подушку и тяжело вздохнул. Пальцы зарылись в волосы, сжали основания дредов и с силой потянули в сторону, оттягивая кожу почти до боли - но даже это не помогало отвлечься. - У меня уже крышак едет! Блять! Он перевернулся на спину, глядя в потолок, где от лёгкого сквозняка качался плафон - туда-сюда, туда-сюда, - и тени на стенах двигались вместе с ним, то сжимаясь в узкие полосы, то расползаясь по углам. Этот мерный, гипнотический ритм должен был успокаивать, но вместо этого только раздражал. Джаббер перевернулся на бок, к стене, и постарался закрыть глаза, однако лежать было совершенно неудобно. Он ворочался, меняя позу каждые несколько секунд, пока простыня не скомкалась в тугой, влажный от пота комок, а подушка не свалилась куда-то на пол. Он не стал её поднимать. Просто лежал, раскинув руки, и смотрел в одну точку на потолке. Глаза его не моргали уже пару минут, отчего начали слезиться, а картинка перед взглядом поплыла, теряя чёткость. Он проморгался, смахнул влагу ладонью - резко, раздражённо - и рывком сел, начиная натягивать на ноги обувь. Джаббера искренне бесило состояние, в котором он находился. Ему откровенно чего-то не хватало, чтобы наконец можно было расслабиться, и дело было даже не в мастурбации - та уже не помогала, сколько бы он ни старался, сколько бы ни проводил времени в душевой, сжимая член до боли. Дело было в чём-то другом. В чём-то, что он не мог назвать, не мог ухватить, не мог заглушить ничем. Оно сидело где-то под кожей, глубже зуда, и требовало чего-то - но чего именно, Джаббер не понимал. И это бесило его больше всего. Находиться в комнате было то ещё удовольствие. Стены давили - в прямом смысле, казалось, что они сдвигаются, сжимаются вокруг него. Воздух был спёртым, несмотря на приоткрытое окно, и пах он застоявшейся пылью и его собственным потом. Джаббер натянул второй ботинок, - просто вбил пятку в задник с глухим стуком - и встал. Лучше он сходит куда-нибудь, чем будет дурить себе голову такими мыслями. Куда - неважно. Лишь бы не здесь. Он вышел с базы, не сказав никому ни слова, и побрёл куда глаза глядят. Сначала просто шлялся вокруг, как беспризорник, стараясь отвлечься от навязчивых мыслей. Ноги сами несли его по просёлочной дороге, мимо ржавых остовов машин и покосившихся столбов, мимо выжженной земли и чахлых видов, и он не сразу понял, что направляется в город. Просто в какой-то момент заметил впереди огни - сначала редкие, дрожащие, потом всё гуще, - и решил, что так даже лучше. Там можно поесть. В одной из забегаловок, откуда его не гнали, где на него смотрели косо, но терпели, потому что он платил и не устраивал драк. Там кормили хорошо, порции были большими, а пиво - холодным. Город встретил его шумом и запахами, от которых он успел отвыкнуть за эти дни добровольного заточения. Вечерний базар ещё не закрылся, и над улицами плыл сладковатый дым от жаровен, смешанный с выхлопными газами и ароматом специй - корицы, перца, чего-то ещё, неуловимо пряного. Прохожие оборачивались на него - кто-то отводил взгляд сразу, узнавая, кто-то смотрел дольше, чем следовало, и в этих взглядах был страх пополам с презрением. Но Джабберу было плевать. Он привык. Расхитителя в нём узнавали всегда: одежда говорила сама за себя. В забегаловке было тепло и шумно. Он занял свободный стол в углу, который всегда пустовал, будто специально, - заказал всё, что приглянулось в меню, и ел. Жадно, много, с аппетитом, какого не чувствовал уже давно. Мясо было сочным и горячим, хлеб - свежим, с хрустящей корочкой, и он макал его в соус, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Запивал пивом, холодным и горьковатым, и чувствовал, как напряжение понемногу отступает, как зуд на время затихает, приглушённый сытостью и теплом. Когда тарелки опустели, он заказал ещё порцию с собой - просто потому что не хотел уходить с пустыми руками, - и ему собрали всё в бумажный пакет, который приятно грел ладони. Он вышел на улицу, вдохнул вечерний воздух, и двинулся в сторону городских ворот, попутно размышляя, где бы пристроиться, чтобы спокойно съесть то, что он взял с собой. Мысли его были заняты этим - и только этим, - когда он проходил мимо чайного домика на углу. А в чайном домике, у окна, сидел Занка. Он зашёл сюда час назад - просто чтобы скоротать время, выпить травяного чая перед тем, как возвращаться на базу. Смена была долгой, и он порядком устал. Но когда его взгляд случайно скользнул по окну и выхватил из толпы знакомую фигуру, усталость исчезла. Сменилась чем-то другим. Чем-то, от чего пальцы сами сжались на кружке, а сердце пропустило удар. Занка замер. Джаббер. Здесь. Он не думал. Просто поднялся, бросил на стол несколько монет и вышел на улицу, пристраиваясь в хвост ничего не подозревающему расхитителю. Из-за своего состояния Джаббер стал несколько рассеянным. Он не замечал, как за ним наблюдают, не чувствовал на себе чужого взгляда, хотя любой другой на его месте уже давно обернулся бы, встревоженный этим давящим ощущением. А он просто шёл, помахивая пакетиком, и думал о том, что надо бы найти место, где можно спокойно поесть, не привлекая лишнего внимания. Где-нибудь за городом, в тишине. Может, на старой парковке - там его точно никто не потревожит. Занка провожал его взглядом, и внутри у него всё звенело - так звенит натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Он смотрел на эту спину, на эти дреды, покачивающиеся в такт шагам, и чувствовал, как ярость, копившаяся все эти дни, поднимается откуда-то из глубины, заполняет грудь, сжимает горло. Все эти ночи, все эти сны, весь этот липкий страх - всё сейчас сжалось в одну точку, в один момент. Вот он. Прямо перед ним. И он уходит. Занка больше не мог ждать. Не мог просто стоять и смотреть. Его пальцы сами коснулись чокера на запястье, и он поднёс его ближе к лицу. Пальцы чуть подрагивали от предвкушения, от того самого чувства, которое он так долго глушил, закапывал, пытался забыть. Но оно не забылось. Оно всё ещё было здесь, горячее и требовательное. - Семиу, я вижу Джаббера. Я иду к нему. На той стороне что-то упало. Кажется, журнал, который Семиу читала до этого, соскользнул с её колен и шлёпнулся на пол. Она резко открыла глаза, отлипая от интересного чтива, и подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола. Занка услышал, как скрипнуло дерево под её хваткой. - Занка, погоди! Я отправлю к тебе кого-нибудь! - Семиу. - Голос его прозвучал ровно, даже слишком ровно, и именно это спокойствие, наверное, напугало её больше всего. Не крик, не ярость - а вот это. - Ты ведь понимаешь, что это личное? Молчание продлилось недолго. Всего несколько секунд, в течение которых он слышал, как она дышит - часто, взволнованно, - и ждал. Он знал, что она не станет его отговаривать. Знал, что она понимает - возможно, лучше, чем кто-либо другой. - Удачи, Занка. Через час я позвоню вновь и... постарайся не умереть, хорошо? Он не ответил. Просто опустил руку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и снова перевёл взгляд на спину Джаббера, который удалялся по улице, всё ещё не подозревая, что за ним следят, что каждая секунда его спокойной прогулки уже на счету. Девушка не могла встать против этого желания. Она прекрасно понимала: либо Занка разберётся со своими демонами сейчас, либо уже, наверное, никогда. Отпускать товарища на такую битву было страшно - она уже представляла, в каком состоянии они найдут его в этот раз, и эти мысли заставляли её кусать губы и сжимать пальцы в кулаки. Но в то же время она хотела верить, что парень справится. Что сейчас всё будет иначе. Что он вернётся на своих ногах, а не на чужих руках. А Занка уже шёл за своей целью. Он двигался сквозь толпу, лавируя между прохожими, и взгляд его был прикован к одной-единственной фигуре. Если бы Джаббер обернулся прямо сейчас, он бы даже не увидел среди толпы того, кто за ним следит. Занка был осторожен - он держал дистанцию, прятался за спинами прохожих, использовал каждую тень, каждый выступ стены, каждую телегу, оставленную у обочины. Он ждал этого момента слишком долго, чтобы всё испортить. Мысли его были ясными, как никогда. Никаких сомнений, никаких колебаний. Он сжимал посох с такой силой, что пальцы сводило судорогой. В голове проносились те самые картины, которые он рисовал себе ночами, лёжа в темноте и глядя в потолок: как Джаббер падает на колени, как по его лицу течёт кровь, как он смотрит снизу вверх с ужасом и мольбой. Занка помнил каждый придуманный удар, каждое заготовленное слово. Он репетировал это сотни раз. Тысячи. И теперь, когда цель была прямо перед ним, когда он мог видеть каждую деталь - от кроссовок на ногах Джаббера до золотых украшений в его дредах, - всё, что ему оставалось, это выбрать правильный момент. Но начинать драку в городе он не мог. Не здесь. Не при всех этих людях, которые просто шли по своим делам и не должны были страдать из-за чужой войны. Одно неверное движение - и он очернит уборщиков, выставит их бандитами, нападающими без предупреждения. А Джаббер - кто знает, как бы он повёл себя? Мог начать крушить всё вокруг, мог использовать прохожих как живой щит, мог просто сбежать, раствориться в толпе, и тогда - ищи его снова. Занка не мог этого допустить. А Джаббер реально оборачивался. Пусть он и потерял немного сноровки - рассеянность, вызванная зудом и неудовлетворением, притупляла реакции, делала его чуть более медленным, чем обычно, - но всё-таки чуйка у него была отличная, вбитая годами выживания в самых поганых условиях. Что-то было не так. Он чувствовал это кожей - то самое покалывание между лопаток, которое никогда не обманывало. За ним следили. Он периодически оборачивался через плечо, хмурясь и недовольно скалясь, но рассмотреть кого-то в толпе не мог. Только тени. Только движение, которое тут же исчезало, стоило ему повернуть голову. Только силуэты, которые расплывались в вечерних сумерках. От этого он стал идти запутаннее. Свернул в переулок, которого раньше не замечал. Вышел с другой стороны, сделал петлю вокруг квартала, вернулся почти на то же место. Прохожие провожали его взглядами. Он шёл, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь уловить хоть что-то - звук шагов, отражение в витрине, случайный шорох, - что подсказало бы ему, кто идёт за ним по пятам. Но наблюдатель был хорош. Очень хорош. Он будто предугадывал каждый его шаг, каждую попытку застать его врасплох. Джаббер скалился всё сильнее, чувствуя, как азарт смешивается с раздражением. Кто же ты такой? Занке становилось сложнее следить, когда Джаббер вышел за стены города. Здесь не было толпы, в которой можно затеряться, не было витрин, за которыми можно спрятаться. Только пустоши, только горы мусора, только столбы, тянущиеся к небу, как мёртвые пальцы. Несмотря на брезгливость - а Занка всегда ненавидел грязь, всегда морщился от одного вида мусорных куч, - иногда приходилось падать ниц среди этого хлама, вжиматься в пыль и задерживать дыхание, чтобы его не заметили. Один раз он лёг прямо в грязь - мокрую, воняющую чем-то кислым и гнилым, - и пролежал так несколько мучительно долгих минут, пока Джаббер оглядывался по сторонам, стоя всего в нескольких метрах. Занка чувствовал, как холодная жижа пропитывает его одежду, как острый край какого-то обломка впивается в бедро, и считал удары сердца. Раз. Два. Три. И не шевелился. Странным образом он никогда не терял Джаббера из виду. Иногда, когда расстояние между ними становилось слишком большим, когда Джаббер скрывался за грудой мусора или за поворотом, Занке на секунду казалось, что он упустил свою цель. Сердце пропускало удар, ладони начинали потеть, но он шёл вперёд - и находил его снова. С каждым разом это давалось всё легче, будто что-то внутри него знало, куда нужно идти. Будто невидимая нить, тонкая и прочная, протянулась от его груди к спине этого расхитителя. Она натягивалась, когда Джаббер отдалялся, и мягко провисала, когда Занка подходил ближе. Он не думал об этом. Не пытался понять. Просто шёл, ведомый чем-то, чему не было названия. Наблюдать стало ещё сложнее, когда Джаббер свернул на подземную заброшенную парковку. Там было темно - свет проникал только через узкие щели под потолком, бледными, пыльными полосами ложился на бетон, - и гулко. Шаги отдавались эхом от стен, множились, искажались, и Занке приходилось ступать особенно осторожно, чтобы не выдать себя. Каждый его шаг мог стать последним - одно неверное движение, один лишний звук, и вся слежка пошла бы насмарку. Он двигался вдоль колонн, перебегая от одной к другой, и тени укрывали его. Но они отошли уже достаточно далеко от города. Дальше смысла скрываться не было. Занка вышел из тени и пошёл обычным шагом. Эхо его подошв смешалось с эхом шагов Джаббера - два ритма, накладывающиеся друг на друга, - и в этом звуке было что-то почти музыкальное. Что-то неизбежное. Джаббер, стоя посреди пустующей парковки, довольно усмехнулся. Он не оборачивался. Просто стоял, сунув руки в карманы, и слушал, как чужие шаги приближаются - размеренно, уверенно, без тени сомнения. Где-то в груди разгорался азартный, голодный огонёк - тот самый, который он не чувствовал уже давно, тот самый, которого ему так не хватало все эти дни. - О! Наконец решил показать себя, а? - давненько за ним вот так долго не следили. Джаббер стоял спиной к преследователю, но сейчас, находясь в относительно закрытом пространстве, он начинал улавливать что-то знакомое. Это чувство непонятно чесало ему затылок - не физически, а как-то иначе, глубже, - так что он решил обернуться. Медленно, лениво, с той самой ухмылкой, которая обычно бесила всех вокруг. И он обернулся в самый нужный момент. Или нет? Глаза Джаббера расширились - он успел увидеть только кулак, летящий прямо в лицо, и в эту долю секунды его мозг зарегистрировал всё: побелевшие костяшки, сбитые пальцы, до боли знакомый силуэт. Занка замахнулся со всей силы, вложив в этот удар каждую бессонную ночь, каждый час, проведённый в четырёх стенах, каждый рваный сон, в котором он гнался за тёмной фигурой и никогда не мог догнать. Удар пришёлся прямо в нос. Хруст был громким, отвратительным, каким-то нечеловечески громким в этой бетонной тишине, и эхо его заметалось между колонн. Голова Джаббера дёрнулась назад, кровь брызнула на одежду Занки - горячие, алые капли, - и Джаббер пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но ноги подкосились. Он рухнул на спину, проехался по бетону, поднимая облако серой пыли, и едва не перекатился через голову, прежде чем замереть на боку, оглушённый, с звоном в ушах и пульсирующей болью в переносице. Он тут же перевернулся на четвереньки, хватаясь рукой за нос. Кровь текла ручьями - густая, тёмная, - заливала рот, подбородок, капала на бетон, собираясь в маленькую лужицу. Джаббер глянул на свою вторую руку, где ещё недавно был пакет с едой. Пакет лежал в стороне, а всё содержимое валялось по полу: куски мяса в пыли, разломанный хлеб, разбитая банка с соусом. Жирное пятно расползалось по бетону, и Джаббер проводил его взглядом - медленно, почти траурно. Даже не было ясно, что взбесило его сильнее: разбитый нос или потеря ужина. - Какого хуя! Со спины бьёшь, как крыса! - голос был приглушённый, гнусавый, слова выходили смазанными. Кровь текла в носоглотку, заставляя его постоянно сглатывать и тихо кашлять, и каждый кашель отдавался болью в переносице. Он поднялся на ноги - не сразу, сначала опёрся на одну руку, потом на вторую, - убирая ладонь от лица. Вся рука была красной, мокрой, и он вытер её о штаны, даже не глядя. Кольца на его пальцах вспыхнули, и через мгновение превратились в лезвия - длинные, острые, поблёскивающие в тусклом свете. - Кто бы ещё говорил о крысятничестве. - Ой, как заговорил! Ну что ж. Рад видеть, Занка! - Не сказал бы, что это очень взаимно. Занка принял боевую стойку, активируя посох. Дзинки отозвался знакомой вибрацией, которую он чувствовал сотни раз до этого, - и древко в его руках стало продолжением тела: лёгким, быстрым, смертоносным. Они стояли друг напротив друга посреди пустой парковки, разделённые несколькими метрами бетона, и только эхо их дыхания разносилось под сводами. Где-то наверху, сквозь щели в потолке, сочился бледный, пыльный свет, и в этом свете лезвия Джаббера отливали холодным серебром, а посох Занки - тёмным, почти чёрным. Никто не двигался. Тишина натянулась до предела, готовая лопнуть в любой момент. Джаббер атаковал первым. Он рванул вперёд с той скоростью, которая всегда удивляла его противников, - тело среагировало раньше, чем разум успел отдать команду. Лезвия рассекли воздух там, где только что стоял Занка, но тот уже ушёл в сторону. Плавно, как вода, - пригнулся, и посох его описал широкую дугу, целясь Джабберу в колени. Джаббер подпрыгнул, пропуская древко под собой, и приземлился на одно колено, тут же выбрасывая руку вперёд. Лезвия прошли в волоске от лица Занки - тот почувствовал движение воздуха, холод металла у самой скулы, - но не дрогнул. Они кружили друг вокруг друга, и каждый выпад находил ответ. Джаббер был быстрее - его лезвия мелькали в воздухе, оставляя за собой серебристые дуги, рассекавшие пыльный свет. Но Занка был точнее. Каждое его движение было выверенным, продуманным, отрепетированным сотни раз в голове перед сном. Он знал, куда ударит Джаббер, ещё до того, как тот начинал движение. Знал, как тот уходит от атаки - всегда влево, пригибаясь, - и бил на опережение, заставляя Джаббера спотыкаться о собственные ожидания. Посох обрушился на плечо Джаббера с глухим, тяжёлым стуком, и тот зарычал сквозь зубы, отшатываясь. Занка не дал ему передышки - тут же ударил снова, целясь в корпус, и Джаббер заблокировал удар скрещёнными лезвиями. Металл заскрежетал о металл, искры посыпались на бетон, и в этом скрежете было что-то почти живое. Джаббер пнул Занку в живот, заставляя того согнуться, но Занка, даже сгибаясь, успел подсечь его ногу. Джаббер рухнул на бок, перекатился через плечо и вскочил на ноги с той же лёгкостью, с какой падал. Они оба выкладывались на полную. Пот стекал по их лицам, смешиваясь с кровью и пылью, и на бетоне оставались тёмные, влажные следы от их ног. Джаббер был немного рассеян - зуд, неудовлетворение, усталость от бессонных ночей давали о себе знать, притупляя реакции, замедляя движения на какие-то доли секунды, - и Занка это чувствовал. Он давил, не давая противнику передышки, и с каждым ударом его преимущество становилось всё очевиднее. Он ждал этого момента. Он продумывал его в голове сотни, тысячи раз, и сейчас всё шло именно так, как он себе представлял. В какой-то момент Джаббер допустил ошибку. Замахнулся слишком широко, оставив бок открытым, - и Занка этим воспользовался. Посох ударил его под рёбра, выбивая воздух из лёгких с хриплым, сдавленным выдохом, а потом ещё раз - по ногам, заставляя упасть на колени. Джаббер попытался подняться, но Занка уже был над ним. Посох опустился вниз, и раздвоенный конец древка зажал горло Джаббера. Не до конца. Острые шипы по краям упирались в кожу, но не прокалывали её. Пока. Джаббер замер. Он чувствовал, как холодный металл касается его шеи, как шипы впиваются при каждом вдохе, и не мог пошевелиться. Он смотрел на Занку снизу вверх - один глаз уже заплыл, из носа всё ещё текла кровь, заливая губы и подбородок, - и тяжело дышал. Занка тоже дышал тяжело. На его скуле наливался синяк, куртка была порвана на плече, костяшки пальцев сбиты в кровь. Они оба были побиты, измотаны, и сейчас, в этой минуте затишья, слышно было только их дыхание - частое, рваное, - и гулкий стук сердца где-то в ушах. Занка долго думал, что будет говорить Джабберу в этот момент. Думал, будет сыпать оскорблениями. Будет кричать, как ему было хреново, как он не спал ночами, как его выворачивало от одного только запаха. Но вместо этого он сказал то, о чём никогда не думал. Слова вырвались сами, без подготовки, без репетиции, - тихие, но тяжёлые, как камни. - Зачем ты вообще это сделал? Джаббер глядел на своего соперника снизу вверх. Один глаз уже заплыл, наливаясь тёмным, веко почти сомкнулось, так что он его прищуривал, и образ выходил мутным, размытым по краям, как старая, выцветшая фотография. - Зачем! - Занка надавил посохом, и острые шипы упёрлись в горло сильнее. Он чувствовал, как металл дрожит под его пальцами от напряжения, которое пульсировало в каждой мышце. На коже Джаббера выступила капля крови - крошечная, алая, - и медленно потекла вниз по шее, оставляя за собой тонкий, извилистый след, который тут же впитался в воротник. Джаббер, понимая, что молчание не спасёт, открыл рот. Но сначала из горла вырвался длинный, болезненный стон - не страх, не мольба, просто боль, накопившаяся за время драки и теперь требующая выхода. Он выплеснулся в воздух и растаял под бетонным потолком, оставив после себя только тишину. А потом - слова. - Захотелось. Вот и весь ответ. - Захотелось... - Занка повторил это слово, будто пробовал на вкус, и в его голосе было столько горечи, что Джаббер на секунду замер, перестав дышать. - Какой же ты ублюдок... Занка говорил себе, что убьёт Вонгара при первой же возможности. Говорил каждую ночь, лёжа в темноте и глядя в потолок, прокручивая в голове этот момент снова и снова. Но почему-то сейчас колебался. Его пальцы, сжимавшие посох, не двигались. Что-то держало его руку - не страх, не жалость, а что-то другое, чему он не мог подобрать названия. - Я ведь тебе даже не нравлюсь. Это... обычное желание сделать мне больно, ведь так? Джаббер постарался раскрыть глаза максимально сильно глядя на Занку. И выдал то, чего Ниджику явно не ожидал. Слова упали в тишину, как камни в воду, и круги от них расходились ещё долго после того, как звук стих. - Кто тебе сказал, что не нравишься? Занка опешил. Да, наверное, это так. Или растерялся - он и сам не мог понять, что именно чувствует в эту секунду. Он готов был услышать в ответ смех, дикий угар или подколы, от которых кровь закипала в жилах. Но не это. Не эти слова, сказанные так просто, так буднично, будто Джаббер сообщал ему погоду на завтра. Не этот взгляд - серьёзный, без привычного блеска безумия, без ухмылки, без насмешки. Только глаза - тёмные, уставшие, - которые смотрели прямо на него и не отводились. В голове у Занки что-то щёлкнуло. Тихо, как щёлкает замок, в который наконец-то попал ключ. Все эти дни он убеждал себя, что стал для Джаббера просто жертвой. Удобной. Подвернувшейся под руку. Что всё, что случилось в той пещере, было лишь вопросом обстоятельств - окажись на его месте кто-то другой, ничего бы не изменилось. Эта мысль давала хоть какую-то опору, хоть какое-то объяснение, за которое можно было зацепиться, чтобы не сойти с ума. И сейчас Джаббер одним словом - одним-единственным, даже не словом, а вопросом, - эту опору выбил. Занка смотрел на него и не понимал. Не понимал, что делать с этой информацией, как её переварить, куда её деть. В груди у него всё смешалось - ярость, которая ещё секунду назад была такой чистой и понятной, теперь смешалась с чем-то ещё. С чем-то, чему он не хотел давать названия. Он пришёл сюда, чтобы наказать. Чтобы причинить боль. Чтобы увидеть страх в этих глазах и наконец-то, наконец-то почувствовать себя отмщённым. А вместо этого он стоял над поверженным врагом и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Увидев на лице оппонента запинку - секундную, почти незаметную, ту самую, которую Занка никогда бы не показал, если бы мог себя контролировать, - Джаббер нашёл в себе силы. Удар пришёлся по колену, резкий и точный, и Занка завалился, выронив из пальцев посох. Тот покатился по бетону, звеня металлом, и этот звон ещё не успел стихнуть, а драка продолжилась вновь. Только на этот раз - не такая яростная, не такая выверенная. В рукопашную, хотя и дракой это назвать было нельзя. Они катались по полу, валили друг друга, собирая пыль и грязь, и сначала всё было ограничено только кулаками - удары вслепую, в корпус, в плечо, в скулу, - а потом в ход пошли зубы. Начал Занка. Джаббер оказался под ним, прижатый лицом в бетон, и Занка не понял, откуда этот порыв. Просто наклонился и вцепился зубами в загривок Джаббера, вгрызаясь что есть силы. Кожа под зубами натянулась до предела, стала тонкой, почти прозрачной, а потом лопнула с тихим, влажным треском, и рот наполнился вкусом крови - солёной, тёплой, чужой. Она хлынула сразу, густая и тёмная, заливая язык, нёбо, горло. Занка чувствовал, как под его челюстями пульсирует жилка - часто, испуганно, - как напрягаются мышцы чужой шеи, пытаясь защититься, и сжимал зубы ещё сильнее, не в силах остановиться. Кровь текла по его подбородку, капала на бетон, смешивалась с пылью, и этот металлический вкус, этот запах - всё это было почти невыносимо и одновременно странно, неправильно удовлетворяющим. Джаббер сразу дёрнулся - всем телом, отчаянно, - пытаясь скинуть с себя чужой вес. Его пальцы скребли по бетону, оставляя белые полосы, ногти ломались о шершавую поверхность, и он болезненно шипел сквозь стиснутые зубы. Из горла его вырывались рваные, хриплые звуки - не то рычание, не то стон, - и каждый выдох отдавался болью в прокушенном загривке. - Отпусти, ублюдок! Блять! Занка отпустил, только когда в его лицо прилетел локоть - хрустнула скула, перед глазами вспыхнули белые искры, и на секунду мир потерял очертания. Он отшатнулся, и теперь сверху оказался Джаббер. Тот прижимал руку к шее, где был укус, и весь дрожал - то ли от боли, то ли от ярости. Крови было много, действительно много - она текла по его пальцам, по плечу, и каждый удар сердца выталкивал из раны новую порцию, горячую и тёмную. Джаббер схватился руками за волосы Ниджику, оттягивая их назад, запрокидывая его голову и открывая шею - беззащитную, бледную, с выступающим кадыком. И вцепился зубами прямо в него. Занка закричал - коротко, сдавленно, - и этот крик заметался эхом под потолком. Они снова покатились по полу, собирая грязь, оставляя за собой кровавые разводы на сером бетоне. Ударов больше не было - только зубы, только ногти, только животная, отчаянная борьба, в которой не было ни победителя, ни проигравшего. А потом они замерли. Просто лежали на бетоне, друг рядом с другом, раскинув руки, и тяжело дышали. Потолок парковки над ними был тёмным, в трещинах, и где-то капала вода - мерно, размеренно, кап-кап-кап. Пахло кровью, пылью и потом - их общим, смешавшимся. Сил не было совершенно - даже пошевелить пальцами казалось невозможным. Занка чувствовал, как пульсирует укус на шее, как саднит сбитая скула, как ноет колено, в которое пришёлся удар. Джаббер рядом с ним чувствовал то же самое - и, может быть, даже больше. Джаббер кое-как нашёл силы и повернул голову в сторону Занки. Движение далось ему с трудом - шея болела, укус на загривке пульсировал при каждом повороте, - но он справился. Его голос прозвучал хрипло, с присвистом, но в нём, несмотря ни на что, слышалась знакомая усмешка - уставшая, выдохшаяся, но всё ещё живая: - Хорошая драка. Ты ведь... впервые меня так отделал... Занка не открывал глаз. Он лежал, глядя в темноту под веками, и чувствовал, как горло саднит после крика. Его ответ прозвучал тихо, почти без интонации - просто слова, брошенные в воздух, без силы, без злости: - Будь силы, прибил бы окончательно... Джаббер хмыкнул - коротко, глухо, и этот смешок стоил ему боли в рёбрах, но он не сдержался. Его голос прозвучал тише, чем обычно, но в нём была та самая наглая, неистребимая уверенность, которая всегда бесила Занку больше всего: - Хах! Да ты будешь по мне скучать, Зан-Зан! Скучал бы? Сейчас было не место и не время для раздумий, но Занка позволил себе эти несколько мгновений, и прокручивать вопрос в голове. Он лежал рядом с человеком, которого только что пытался убить, и который только что пытался убить его, и думал о том, что было бы, если бы Джаббер исчез из его жизни. Навсегда. Совсем. И ответ, который пришёл к нему, был острым, как лезвие Манкиры. Джаббер дарил краски его жизни. Иногда они были чёрными, кроваво-красными - такими, от которых хотелось выть и лезть на стены, - но они были. Они заставляли его двигаться вперёд, становиться сильнее, быстрее, лучше. Иногда эти краски были удивительно яркими - те моменты, после которых Занка понимал, что прогрессировал. Как человек. Как боец. Как тот, кто больше не позволит застать себя врасплох. Джаббер был уже неотъемлемой частью его жизни. Он врос в неё, как корни старого дерева - глубоко, прочно, невыдираемо. И изменить это было бы сложно. Может быть, даже невозможно. Помимо этого вопроса, Занка подумал о том, что на душе стало проще. Он не убил Джаббера, не заставил его молить о пощаде и плакать, как мечтал все эти бессонные ночи. Но всё произошедшее - эта драка, эта кровь, эти слова, брошенные между ударами, - подарило его душе странное, непривычное спокойствие, которого не было уже очень, очень давно. Будто что-то, долгое время сжимавшее его изнутри тугим, болезненным узлом, наконец разжалось. Не исчезло совсем - просто перестало давить. Дышать стало легче. И Джаббера посещали похожие чувства. Может, не те же самые - он не анализировал, не копался в себе, - но близкие. Сейчас, находясь рядом с Занкой, он испытывал наконец-то спокойствие. То самое, которого ему так отчаянно не хватало все эти дни. Зуд, терзавший его неделями, стих. Неудовлетворение, гнавшее его из угла в угол, отступило. Впервые за долгое время ему было... хорошо. Просто хорошо. Джаббер, кряхтя и матерясь сквозь зубы, кое-как перевернулся на бок и замер, поджимая губы, потому что в боку крайне больно стрельнуло - видимо, посох Занки оставил там хороший синяк. Он глядел на Занку, рассматривая его лицо - разбитую скулу, приоткрытые губы, закрытые глаза, - и на его собственных губах медленно, сама собой, начала расползаться улыбка. Занка слышал, что рядом что-то происходит - шорох, сдавленное ругательство, - но сил взглянуть особо не было. А потом Джаббер начал двигаться. Медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая боль, он пододвигался ближе, пока не лёг совсем рядом, почти положив голову на плечо Занки. Тот почувствовал тепло чужого тела - горячее, влажное от пота, - услышал чужое дыхание, всё ещё неровное, с присвистом из-за разбитого носа, и замер, не зная, что делать. Джаббер аккуратно, почти невесомо коснулся кончиком носа его плеча и попытался вдохнуть поглубже, но получилось плохо - нос был сломан, кровь запеклась в ноздрях, и вместо полноценного запаха он уловил только отдалённый, едва различимый аромат. Тонкую ниточку запаха тела Занки - пота, крови, пыли, - и больше ничего. Но даже этого было достаточно. Занка приоткрыл веки и скосил взгляд в сторону. Он видел макушку Джаббера, его спутанные дреды, разметавшиеся по бетону, его плечо, прижатое к его собственному плечу. Видел, как тот дышит - всё ещё тяжело, но уже спокойнее. - Что ты делаешь? Джаббер не ответил. Просто остался так - носом к чужому плечу. Его дыхание постепенно выравнивалось, и через минуту Занка понял, что тот почти спит. Или делает вид. Он не стал его скидывать. Просто закрыл глаза и позволил себе ещё немного полежать в этой странной, неестественной тишине. Они валялись так ещё долго. Действительно долго. Минуты текли, как густой сироп, и ни один из них не говорил ни слова. Да и зачем? Всё, что нужно было сказать, они уже сказали - словами, ударами, зубами. В тишине было слышно только их дыхание, постепенно выравнивающееся, да капанье воды где-то в дальнем углу парковки - мерное, убаюкивающее. А потом чокер на руке Занки затрезвонил. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину, заметался эхом под бетонными сводами, и Занка вздрогнул всем телом. Джаббер рядом с ним дёрнулся. Занка кое-как, преодолевая боль в каждой мышце, поднял руку - та не слушалась, пальцы дрожали, локоть не желал сгибаться, - и принял звонок. - Занка? - голос Семиу был взволнованным, почти испуганным. Она явно надеялась, что звонок примет сам Занка, а не Джаббер, не кто-то другой, кто мог бы поднять трубку вместо него и сказать то, что она боялась услышать. - Я жив. Скоро... буду, - кое-как выдавил из себя Занка. Голос его был хриплым, сдавленным, слова выходили с трудом. Он сбросил звонок, и рука его глухо упала обратно на бетон. Джаббер смотрел на него. Всё это время - пока Занка говорил, пока его пальцы дрожали на чокере, - он смотрел. Его взгляд был тяжёлым, но не враждебным - скорее, изучающим. Запоминающим. Занка начал подниматься. Это было тяжело - тело не слушалось, мышцы ныли, колено, в которое пришёлся удар, подкашивалось при малейшей нагрузке. Он сначала перевернулся на бок - одно это движение отозвалось болью в рёбрах, - потом опёрся на локоть, потом на ладонь. Каждое усилие давалось с трудом, будто он тащил себя из глубокой ямы. Он встал на одно колено, замер, переводя дыхание - пот катился по его вискам, сердце колотилось, - и только потом, пошатываясь, поднялся в полный рост. Ноги дрожали. Перед глазами всё плыло. Джаббер так и валялся на бетоне, не делая попыток подняться. Его губы были разбиты, нос распух, один глаз почти не открывался. Но он улыбался - слабо, едва заметно, одними уголками губ. Так улыбаются не врагу, не сопернику. Так улыбаются кому-то, кого рады видеть даже в таком состоянии. Занка, прихрамывая, подошёл к своему посоху. Тот лежал там же, где упал, - в нескольких метрах, у колонны, покрытый слоем пыли. Занка наклонился - спина отозвалась тупой болью, - подобрал его и опёрся на древко всем весом, чувствуя, как знакомая тяжесть возвращает хоть какую-то устойчивость. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Джаббера сверху вниз. Джаббер наконец открыл рот. Голос его был слабым, с хрипотцой, но в нём, несмотря ни на что, звучала наглая, неубиваемая надежда: - Скоро встретимся? Занка опёрся на посох и посмотрел на него - на этого избитого, окровавленного, улыбающегося расхитителя, который валялся на грязном бетоне и спрашивал о следующей встрече так, будто они только что не пытались убить друг друга. На секунду в его голове мелькнула мысль, что это, наверное, самое нелепое, что он видел в своей жизни. А потом он понял, что, наверное, тоже этого хочет. - Я подумаю. Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя Джаббера одного на пустой парковке, в пыли и тишине. Посох стучал по бетону при каждом шаге - глухо, размеренно, - и этот звук ещё долго отдавался эхом под сводами. Уже у самого выхода, перед тем как скрыться в тени, Занка остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: - За нос извиняться не буду. И ушёл. А Джаббер лежал на полу и улыбался. Широко. Счастливо. Как человек, который только что получил именно то, чего хотел.