до предела

в гримерке стояла та особенная, тяжелая тишина, которая бывает только после многочасовых съемок под слепящими софитами. Сынмин сидел перед зеркалом, чувствуя себя оголенным проводом. гул в ушах от музыки все еще не утих, а мышцы ныли так, будто в них залили свинец. Минхо возник за его спиной бесшумно, как тень, отделившаяся от угла комнаты. в отражении Сынмин видел лишь его плечи и подбородок. — устал? — голос Минхо был наждачным, низким шепотом, который провибрировал прямо в позвоночнике Сынмина. прежде чем он успел ответить, горячие ладони старшего легли ему на шею. кожа к коже. большие пальцы Ли начали медленно, с пугающей точностью ввинчиваться в узлы зажатых мышц у основания черепа. — перестань так зажиматься, — выдохнул Минхо. его губы коснулись мочки уха Кима — мимолетно, почти случайно, но этот контакт высек искру. Сынмин зажмурился. в темноте перед глазами поплыли цветные пятна. он чувствовал, как рука Минхо, массирующая шею, скользит ниже, под воротник влажной шелковой рубашки. ладонь легла плашмя на лопатку, и Минхо начал вычерчивать медленные, бессмысленные круги. это не было просто лаской. это было методичное изучение, словно Минхо проверял на прочность каждый сантиметр его тела. младший прерывисто вздохнул, его грудная клетка тяжело поднималась. в зеркале он видел, как Минхо наблюдает за ним. его взгляд не был нежным в обычном понимании — это взгляд ювелира, который собирается расколоть алмаз точным ударом. Минхо опустил вторую руку на подлокотник кресла, фактически запечатывая Сынмина в ловушку. пеперь Сынмин был окружен: впереди — зеркало, отражающее его собственную слабость, сзади — твердое, пахнущее адреналином тело Минхо, по бокам — его руки. Минхо резко надавил большим пальцем в ложбинку у основания позвоночника. Сынмин вскрикнул — коротко, гортанно — и непроизвольно выгнулся, подставляясь под это давление. его затылок ударился о твердый живот Минхо. это столкновение выбило остатки кислорода из легких. — слишком много напряжения. мешает работать, — закончил старший. его голос стал еще тише. он не убирал руку. пальцы зацепились за край ремня брюк Сынмина, слегка оттягивая плотную ткань. этот жест был финальным штрихом. Сынмин видел в отражении свои расширенные, темные зрачки. он выглядел как пойманная птица, которая внезапно поняла, что в клетке ей безопаснее, чем на воле. Минхо склонил голову, его щека прижалась к виску Сынмина. — ты хочешь, чтобы я это исправил, Сынмин-а? Сынмин не мог говорить. все, на что его хватило, — это накрыть руку Минхо на своем поясе своей дрожащей ладонью, прижимая ее крепче к себе. это было молчаливое "да". признание того, что под этим шелком и сталью он готов рассыпаться в прах, лишь бы Ли продолжал его держать. воздух в гримерке стал невыносимо густым. Минхо усмехнулся — Ким почувствовал эту усмешку кожей. щелчок пряжки ремня в оглушительной тишине гримерки прозвучал очень громко. Сынмин вздрогнул, его пальцы, все еще накрывающие ладонь Минхо, судорожно сжались. он чувствовал, как металл — холодный, безразличный — скользнул по его коже, прежде чем Минхо окончательно освободил его от этой узкой, душащей удавки пояса. его пальцы скользнули вниз, окончательно стирая границы. время остановилось. осталась только спираль, закручивающаяся все туже, связывающая их двоих в этой душной, полутемной комнате.