Вкус сангрии

             Отпуск не был идеей Гермионы. Он вообще не был её идеей — она бы ни за что не додумалась до такого сама, и уж тем более не стала бы тратить на это две недели, вырванные из плотного графика исследований. Но Гарри, который теперь работал в Аврорате и имел доступ к её личному делу, каким-то образом выяснил, что она не брала отпуск с самого начала работы в Министерстве. Три года. Три года без единого полноценного выходного дольше суток. Он явился к ней в кабинет в Отделе Тайн с таким выражением лица, будто лично обнаружил проклятие на её ауре, и заявил, что если она не подпишет заявление на отпуск добровольно, он задействует служебное положение и отстранит её принудительно. — Ты не можешь отстранить меня принудительно, — возразила Гермиона, не отрываясь от пергамента. — Ты аврор, а не мой начальник. — Я могу сделать так, что твой начальник получит рекомендательное письмо от самого Гарри Поттера, — парировал он. — И поверь, я умею быть убедительным. Она подписала. Потому что Гарри смотрел на неё с той же смесью упрямства и беспокойства, что и в школьные годы, когда она забывала поесть перед экзаменами. Он научился продавливать её точно так же, как она научилась продавливать его. За три года после войны их дружба стала не только крепче, но и значительно прагматичнее. Они больше не были детьми, которые спасали мир. Теперь они были взрослыми, которые пытались в этом мире жить. У Гарри получалось лучше. У Гермионы — хуже. Она с головой ушла в работу в Отделе Тайн, где загадки сыпались одна за другой, и это было удобно — потому что разгадывать чужие тайны оказалось куда проще, чем разбираться с собственными. Испанию она выбрала почти наугад. Просто закрыла глаза и ткнула пальцем в карту мира, висевшую на стене её кабинета. Палец попал куда-то на побережье Коста-дель-Соль. Она кивнула, открыла справочник магических курортов и нашла небольшой магловско-магический городок под названием Беналир. Место, где волшебники жили бок о бок с маглами, не скрываясь, но и не афишируя себя. Идеальный вариант для той, кто хотел исчезнуть на две недели. Никаких знакомых лиц. Никаких разговоров о работе. Никаких напоминаний о войне. Она аппарировала в Беналир в субботу утром, оставив лондонскую слякоть позади. Портальная точка находилась на небольшой площади, вымощенной светлым камнем. В лицо ударил горячий воздух, пахнущий морем и нагретой листвой. Гермиона на секунду зажмурилась, позволяя солнцу коснуться век. Она не помнила, когда в последний раз стояла на солнце без необходимости куда-то бежать. Отель оказался крошечным — всего шесть номеров, спрятанных в белом здании с синими ставнями. Хозяйка, пожилая волшебница по имени сеньора Альба, встретила её так, будто ждала всю жизнь. У неё было круглое морщинистое лицо и глаза, которые, казалось, видели всё насквозь. Гермиона получила ключ от номера на втором этаже, крошечную бутылку местного вина в подарок и настоятельную рекомендацию посетить бар «Ла Сомбра» на набережной. — Туда ходят такие же молодые волшебники, как вы, — сообщила сеньора Альба, подмигивая. — Красивые, одинокие и скучающие. Вам нужно развеяться, девочка. У вас глаза человека, который слишком много думает. Я таких вижу сразу — вы приезжаете на курорт и продолжаете работать у себя в голове. Гермиона хотела возразить, что она приехала вовсе не за этим, но потом вспомнила, что именно «не за этим» она жила последние три года, и промолчала. Просто взяла ключ и поднялась в номер. Комнатка оказалась маленькой, но уютной — белые стены, деревянный пол, окно с видом на море. Она бросила чемодан в угол и вышла на крошечный балкон. Море было везде. Гермиона вдохнула солёный воздух и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на предвкушение. Первый день она провела на пляже, честно пытаясь расслабиться. Купалась, читала книгу по магической этимологии, которую тайком пронесла с собой, переплывала буйки и обратно, пока мышцы не заныли от приятной усталости. Заставила себя не думать о незаконченном отчёте, который остался на столе в Министерстве. Она старалась не проверять карманные часы каждые полчаса. К вечеру кожа приятно горела от солнца, а голова немного кружилась — то ли от жары, то ли от безделья. Она долго стояла перед зеркалом в своём номере, разглядывая платье, которое купила в Лондоне за неделю до отъезда. Чёрное, обтягивающее, с тонкими бретелями и вырезом, который опускался ниже, чем она обычно себе позволяла. Она купила его импульсивно — зашла в магазин, увидела, представила себя в нём и вдруг поняла, что хочет быть девушкой, которая носит такие платья. Не Гермионой Грейнджер, героиней войны и самой молодой сотрудницей Отдела Тайн. Просто девушкой. Она надела платье. Оно село идеально — обтянуло грудь, подчеркнуло талию, открыло ноги ровно настолько, чтобы это было соблазнительно, но не вульгарно. Гермиона покрутилась перед зеркалом, критически разглядывая себя. Волосы она оставила распущенными — они красиво вились от влажности. Добавила каплю духов за ушами и на запястьях. Подвела глаза чуть ярче, чем обычно. Посмотрела на своё отражение и усмехнулась. — Ну что, Грейнджер, — сказала она себе, — идём искать приключения. Бар «Ла Сомбра» находился прямо на пляже — деревянный настил уходил почти к самой воде. Огни гирлянд отражались в тёмном море, откуда-то доносилась музыка — что-то медленное, гитарное, с хрипловатым мужским вокалом. Народу было немного — несколько компаний за столиками, пара у стойки. Гермиона села на высокий стул и заказала сангрию. Бармен, молодой парень с выгоревшими на солнце волосами, подмигнул ей, наливая напиток. Она сделала глоток. Сангрия была холодной, сладкой, с ощутимой ноткой алкоголя. Гермиона сделала ещё глоток, потом ещё. К тому моменту, как бокал опустел наполовину, она почти убедила себя, что действительно может расслабиться. И тогда она услышала его голос. Он прозвучал откуда-то слева — низкий, знакомый до дрожи, с той самой аристократической растяжкой, которую она не слышала три года, но узнала мгновенно. — Грейнджер? Какого чёрта? Она обернулась. И едва не поперхнулась воздухом. Драко Малфой стоял в трёх шагах от неё, держа в руке стакан с чем-то янтарным. Огненный виски, машинально определила она. Он был одет в светлые льняные брюки и белую рубашку с расстёгнутым воротом. Рукава закатаны до локтей, открывая предплечья — она никогда раньше не обращала внимания на его руки, но сейчас заметила и тонкие светлые волоски на коже, и проступающие вены, и то, как пальцы обхватывают стакан. Волосы, всё ещё светлые, почти белые, были длиннее, чем она помнила — они слегка завивались на концах от влажного воздуха и падали на лоб. Он больше не выглядел как мальчишка, загнанный в угол войной. Он выглядел как мужчина, который знает, чего хочет. Челюсть стала резче. Плечи — шире. А глаза — те же серые, холодные глаза Малфоев — смотрели на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Удивление? Нет, больше. Потрясение, смешанное с чем-то ещё. От чего у неё вдруг пересохло во рту. — Малфой, — выдохнула она, пытаясь одновременно и прийти в себя, и понять, почему её пульс вдруг подскочил к горлу. — Что ты здесь делаешь? — Вообще-то, — он облокотился на стойку рядом с ней, и Гермиона уловила запах его одеколона — что-то древесное, с ноткой цитруса, дорогое и сдержанное, — я хотел спросить у тебя то же самое. Но, боюсь, ответ будет скучным. Министерский отпуск? Ты и отпуск — два слова, которые я никогда не думал поставить в одно предложение. — Допустим. А ты? Разве Малфои не отдыхают на собственных виллах в окружении павлинов? — Моя вилла, — он кивнул куда-то в сторону холмов, — в десяти минутах ходьбы отсюда. Павлинов, увы, не держу, слишком шумные. Но там скучно. А здесь, — он обвёл взглядом бар, но смотрел при этом исключительно на неё, и взгляд этот скользнул по её лицу, по шее, по плечам и ниже, задержавшись на вырезе платья ровно на секунду дольше, чем позволяли приличия, — внезапно стало гораздо интереснее. — Малфой, ты мне только что в декольте заглянул, — заметила она, вскидывая бровь. — И ты ждёшь, что я буду извиняться? — он усмехнулся, ни капли не смутившись. — Грейнджер, это платье — провокация. Ты сама знаешь. Иначе зачем ты его надела? — Может, для себя. — Для себя не надевают такое и не приходят в бар в одиночестве. Ты либо хотела, чтобы на тебя смотрели, либо... — Либо что? — Либо ты решила кому-то что-то доказать. Себе, например. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Потому что он попал в точку. Именно это она и делала. Доказывала себе, что она всё ещё живая, всё ещё способна чувствовать что-то кроме работы, всё ещё может быть желанной. И от того, что Малфой это считал за пять секунд, ей стало не по себе. — Ты изменился, — сказала она, меняя тему. — Ты тоже, — ответил он без тени насмешки. — Платье определённо не гриффиндорской расцветки. И ты по-другому держишься. Раньше ты сидела так, будто готова в любой момент вскочить и бежать спасать мир. А сейчас... расслаблена. Почти. — Я на отдыхе. Мне положено быть расслабленной. — И как, получается? — Пока нет, — призналась она. — Но я работаю над этим. — Сангрия помогает? — Немного. — Тогда позволь мне купить тебе ещё одну. В качестве жеста доброй воли. Или в качестве извинения за то, что я был конченым придурком в школе. Выбирай сама. Гермиона внимательно посмотрела на него. Он выдержал взгляд — спокойно и открыто, без вызова. Это было странно. Три года назад она бы ни за что не поверила, что Драко Малфой сможет так спокойно признать себя «конченым придурком». А сейчас это прозвучало естественно. Будто он давно принял это и пережил. — Давай, — сказала она. — Купи мне сангрию. Но это не значит, что я все забыла. — Разумеется, — он махнул бармену. — Я и не рассчитывал. Им принесли напитки — ещё одну сангрию для неё и ещё один виски для него. Они сидели у стойки, развёрнутые друг к другу, и Гермиона вдруг осознала, что их колени почти соприкасаются. Она могла бы отодвинуться. Но не стала. — Так чем ты занимаешься? — спросила она. — Кроме того, что скупаешь виллы в Испании. — Варю зелья, — ответил он. — У меня лаборатория в Лондоне. Разрабатываю новые формулы, в основном лекарственные. Сотрудничаю с больницей Святого Мунго. Это не то чтобы прибыльно, но... интересно. И помогает отмыть фамилию от дерьма, в которое её окунул мой отец. — Ты говоришь об этом так спокойно. — А какой смысл истерить? — он пожал плечами. — Война кончилась. Мы проиграли. Я был на неправильной стороне, и это факт. Можно потратить остаток жизни на то, чтобы ненавидеть себя, а можно попытаться сделать что-то полезное. Я выбрал второе. Не из благородства, — добавил он, заметив её скептический взгляд. — Из практичности. С первым вариантом банально скучно жить. — А Астория? — спросила Гермиона, вспомнив сплетни, которые ходили после войны. — Вы всё ещё вместе? Драко поморщился. — Мы расстались год назад. Она хотела свадьбу, детей, поместье и нормальную жизнь. А я... — он покрутил стакан в пальцах. — Я хотел лабораторию, тишину, и возможность не притворяться. Знаешь, быть Малфоем — это та ещё работа. Улыбаться нужным людям. Делать вид, что тебе есть дело до чистокровных традиций. Астория хотела, чтобы я был таким Малфоем. А я больше не мог. Она хороший человек, просто... не для меня. — Мне жаль. — Не стоит. — Он отпил виски. — А ты? Я слышал, ты работаешь в Отделе Тайн. Это правда? — Правда. Временные аномалии. Исследую остатки маховиков времени и связанные с ними парадоксы. Не могу рассказывать детали. — Разумеется, не можешь. Ты под Непреложным Обетом? — Под несколькими. Это часть контракта. — И как тебе? Там, где людей обычно сводят с ума неразгаданные загадки? — Меня это не сводит с ума, — она улыбнулась. — Мне нравится. Правда. Это единственное место в Министерстве, где действительно можно узнать что-то новое. Не перекладывать бумажки или писать отчёты, не охотиться на остатки Пожирателей, а именно открывать. Знаешь это чувство, когда ты на пороге разгадки, когда ещё чуть-чуть — и всё встанет на свои места? — Знаю, — сказал он, и его голос вдруг стал очень серьёзным. — Именно это я чувствую, когда работаю над сложной формулой. Когда ингредиенты никак не хотят взаимодействовать, а потом — раз. И всё получается. — Я не думала, что ты способен на такое... увлечение. — Ты вообще обо мне мало думала, Грейнджер, — он усмехнулся. — Вернее, думала, но в очень конкретном ключе. Малфой-Пожиратель. Малфой-засранец. Малфой, который называл тебя грязнокровкой. Я прав? Гермиона опустила взгляд в бокал. — Прав, — тихо сказала она. — Но это было три года назад. — Три года — большой срок. — Достаточный, чтобы измениться? — Достаточный, чтобы попытаться, — он подался вперёд, и его колено наконец коснулось её колена. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Слушай, Грейнджер. Гермиона. Я не знаю, как правильно говорить такие вещи, но я скажу. Мне жаль. За всё. За каждое «грязнокровка». За то, что стоял и смотрел, как моя тётка пытала тебя в моём доме. За то, что был трусом. Я не жду, что ты примешь эти извинения. Я просто хочу, чтобы ты знала — я их приношу. В баре на секунду стало очень тихо. Или, может быть, это просто кровь зашумела у неё в ушах. Гермиона смотрела на него и видела не того мальчишку, который бросал ей оскорбления через коридор Хогвартса. Она видела взрослого мужчину, который только что сказал ей то, чего она никогда не ожидала услышать. Сказал спокойно, без попытки выдавить из неё прощение. Просто констатировал факт. — Спасибо, — сказала она наконец. Голос прозвучал хрипловато. — Я... мне нужно было это услышать. Даже если я не знала об этом. Он кивнул, принимая её реакцию. И от этого стало ещё страннее. Потому что она ожидала, что он попытается давить, требовать ответного жеста, а он не пытался. — Потанцуй со мной, — сказал он, меняя тему. Это не было вопросом. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь найти хоть одну причину отказаться. Не нашла. Или не захотела искать. Она вложила ладонь в его протянутую руку. Пальцы у него были тёплыми и сухими, и хватка оказалась крепкой — не сжимающей, но уверенной. Они вышли на песок. Танцпола как такового не было — просто утоптанный пятачок у самой воды, где покачивались несколько пар. Музыка теперь звучала громче — та самая гитара и хрипловатый голос. Драко притянул её к себе, и Гермиона почувствовала его тело так ясно, будто между ними не было никакой одежды. Одна его рука легла ей на талию, вторая держала её ладонь. Они начали двигаться медленно, не в такт музыке, а в каком-то собственном ритме. Гермиона положила свободную руку ему на плечо. Мышцы под тонкой тканью рубашки были твёрдыми. — Ты всё ещё ненавидишь меня? — спросил он тихо, почти ей в волосы. Она чувствовала его дыхание на своей макушке. — Я никогда тебя не ненавидела, — ответила она. И это было правдой. — Я ненавидела то, кем ты пытался быть. Разница есть. — Есть, — согласился он. — Я больше не пытаюсь. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Серые, почти серебряные в свете гирлянд. Ресницы у него были светлыми, но густыми, и она впервые заметила крошечный шрам над левой бровью — тонкую белую линию, которой не было в школе. И в этот момент всё, что было между ними — все эти годы вражды и боли, — сжалось в одну точку и исчезло. Осталось только здесь и сейчас. Тёплый ветер с моря. Его рука на её талии, чуть сжавшаяся, когда она посмотрела ему в глаза. Её сердце, бьющееся где-то у горла. Он поцеловал её первым. Медленно, словно спрашивая разрешения. Губы у него были мягкими, и от него пахло виски и чем-то ещё — тем самым одеколоном, древесным и тёплым. Она ответила сразу, без колебаний. Приоткрыла губы, впуская его глубже, и поцелуй стал жадным, влажным, требовательным. Рука Драко скользнула вверх по её спине, прижимая ближе, так близко, что она почувствовала его эрекцию через ткань брюк — твёрдую и совершенно недвусмысленную. Она запустила пальцы в его волосы — они оказались мягкими, — и потянула, заставляя его запрокинуть голову. Драко издал низкий горловой звук, что-то среднее между стоном и рычанием, и его пальцы впились в её бедро, сминая тонкую ткань платья. — Гермиона, — выдохнул он ей в губы. — Мы на пляже. Люди смотрят. — Плевать, — ответила она. И это было чистой правдой. — Тогда... — он оторвался от неё, тяжело дыша. Лоб прижался к её лбу. Его глаза были тёмными, зрачки расширены так, что серый ободок почти исчез. — Моя вилла. Десять минут. Я не хочу, чтобы наш первый раз был на песке. — Самонадеянно предполагать, что будет первый раз, — заметила она, но голос предательски дрогнул. — Будет, — сказал он. — Если ты хочешь. А если не хочешь, мы просто выпьем ещё. Но я очень, очень надеюсь, что ты хочешь. Гермиона посмотрела на него. На его припухшие от поцелуя губы. На растрёпанные волосы. На грудь, вздымающуюся слишком часто. И кивнула. — Веди, Малфой. Они добрались до виллы за семь минут вместо десяти — потому что шли быстро, почти бежали, и он держал её за руку, и она чувствовала его пульс на запястье, частый, как у неё. Вилла оказалась белым зданием, увитым плющом, с террасой, выходящей прямо на море. Но Гермиона почти не смотрела по сторонам. Она смотрела только на него — на то, как он ищет ключи в кармане, чертыхаясь сквозь зубы. На то, как двигаются мышцы его спины под рубашкой. На то, как он наконец распахивает дверь и буквально втягивает её внутрь. Дверь захлопнулась. Они оказались в тёмном холле, и Драко сразу прижал её к стене, целуя — жёстко, глубоко, совсем не так, как на пляже. Там был вопрос. Здесь был голод. Его руки скользнули по её бёдрам, сминая платье, задирая его вверх. Гермиона застонала ему в рот, когда его пальцы коснулись обнажённой кожи над краем чулок. Она не носила чулки со школьных времён — это было ещё одно импульсивное решение, принятое перед отъездом, — но сейчас она была благодарна себе за него. — Ты вообще в курсе, что делаешь со мной? — прошептал он, отрываясь от её губ и перемещаясь поцелуями на шею. — Три года. Три чёртовых года я не видел тебя, а потом ты появляешься в этом платье и смотришь на меня так, будто я не был худшим человеком в твоей жизни. — Ты не был, — выдохнула она, запрокидывая голову, давая ему больше доступа к шее. — Ты был... трудным. Но не худшим. — Я хочу тебя. — Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд был почти безумным. — Я хочу тебя так, что у меня руки трясутся. Ты это понимаешь? — Понимаю, — сказала она. — Потому что у меня тоже. Этого оказалось достаточно. Он снова поцеловал её и потянул за собой — через холл, мимо гостиной, вверх по лестнице. Они спотыкались о ступеньки, потому что не могли оторваться друг от друга. На площадке второго этажа Гермиона потянула его рубашку вверх, и он помог ей, дёрнув ткань через голову, не расстёгивая пуговиц. Она провела ладонями по его обнажённой груди — горячей, гладкой, с редкими светлыми волосками, — и почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами. У него было тело человека, который не сидит на месте. Не атлета, но подтянутое, сильное. Шрам от сектумсемпры — бледные полосы, пересекающие грудную клетку, — она заметила и ничего не сказала. Просто провела по ним кончиками пальцев. — Поттер, — коротко пояснил Драко. — Шестой курс. Забудь. — Забыла. Спальня была большой и прохладной. Огромная кровать с белыми простынями. Открытое окно, за которым шумело море, но сейчас Гермиона почти не слышала его — только собственное дыхание и его. Драко остановился посреди комнаты, глядя на неё. Она стояла перед ним в сбившемся платье, с распущенными волосами, с искусанными губами, и он смотрел так, будто не мог поверить, что это происходит на самом деле. — Ты красивая, — сказал он. — Ты всегда была красивая, но я не мог себе в этом признаться. А сейчас могу. Ты невероятно красивая, Гермиона. Она не нашлась, что ответить. Вместо этого потянулась к бретелям платья, медленно спуская их с плеч. Ткань соскользнула вниз, открывая грудь — она была без белья, потому что это платье не предполагало белья. Драко шумно выдохнул и сделал шаг к ней. — Не двигайся, — сказал он хрипло. — Дай мне посмотреть. Она замерла. Он обошёл её, остановился за спиной. Она чувствовала его дыхание на своём плече, на шее. Его пальцы коснулись застёжки платья — медленно потянули вниз, и ткань упала к её ногам. Теперь на ней оставались только чулки и крошечные чёрные трусики. Драко положил ладони ей на талию, развернул к себе лицом и опустился перед ней на колени. — Что ты... — начала она, но он уже прижался губами к её животу, чуть ниже пупка, и слова застряли у неё в горле. — Я хочу попробовать тебя везде, — сказал он, не поднимая головы. Его губы двинулись ниже, покрывая поцелуями линию резинки её трусиков. — Ты позволишь? — Да, — выдохнула она. — Да, чёрт возьми. Он стянул с неё трусики — медленно, мучительно медленно, целуя каждый дюйм открывающейся кожи. Гермиона вцепилась пальцами в его плечи, чтобы не упасть. Его язык коснулся её, и она вскрикнула — громче, чем позволяли приличия, но ей было плевать. Он двигался уверенно, умело, чередуя давление языком и губами, и её ноги подкашивались. Она никогда не испытывала ничего подобного. Ни с кем. Он чувствовал её, реагировал на каждый вздох, на каждый стон, ускорялся, когда она впивалась ногтями в его плечи, замедлялся, когда она начинала дрожать слишком сильно. Через несколько минут — или часов, она потеряла счёт времени, — Гермиона кончила с его именем на губах, вскрикнув так громко, что эхо разнеслось по всей вилле. Драко поднялся с колен, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на неё с довольным, почти самодовольным выражением. Но под этим самодовольством она видела что-то ещё — нежность, смешанную с голодом. — Теперь ты, — сказала она, всё ещё тяжело дыша. Её пальцы дёрнули ремень его брюк. — Я хочу видеть тебя. — Приказываешь, Грейнджер? — он усмехнулся, но в глазах плясали искры. — Да. Приказываю. Он сбросил брюки и боксеры одним движением, и Гермиона на секунду забыла, как дышать. Он был... впечатляющим. Определённо впечатляющим. Она шагнула к нему и толкнула на кровать. Он упал на спину, глядя на неё снизу вверх с выражением удивления и предвкушения. Она забралась сверху, устраиваясь на его бёдрах, и медленно, очень медленно опустилась. Он вошёл в неё полностью, и оба застонали — громко, синхронно. — Блядь, Гермиона, — выдохнул он, сжимая её бёдра. — Ты... — Заткнись, — сказала она и начала двигаться. Она задавала ритм сама — сначала медленный, почти дразнящий, потом быстрее, резче. Его ладони блуждали по её телу — по талии, по груди, по спине. Он сел, не выходя из неё, и теперь они были лицом к лицу. Она обхватила его ногами за талию, и он начал двигаться в ней — сильно, глубоко, так, что у неё сбивалось дыхание. Его рука скользнула вверх, к её горлу. Пальцы легли на шею — не сжимая, но ощутимо давя. Ровно настолько, чтобы она почувствовала его контроль. И ей понравилось. Боже, как же ей понравилось. Она застонала громче, запрокидывая голову, подставляя шею под его пальцы. — Ещё? — спросил он, и голос был низким, хриплым, прямо ей в ухо. — Да, — выдохнула она. — Сильнее. Он сжал пальцы чуть крепче — не перекрывая дыхание, но давая почувствовать давление. И начал двигаться быстрее, жёстче, вколачиваясь в неё так, что кровать заскрипела. Она царапала его спину, оставляя красные полосы. Он рычал ей в шею что-то неразборчивое — то ли проклятия, то ли комплименты, она не разбирала слов. Мир сузился до ощущений. Жар его тела. Толчки внутри неё. Пальцы на горле. Его дыхание, сбившееся и хриплое. Она кончила второй раз, и на этот раз её накрыло волной — сильной, сокрушительной, выгибающей спину. Он последовал за ней почти сразу, с глухим стоном уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и она почувствовала, как его тело содрогается. Они замерли в этом положении — она всё ещё на нём, он всё ещё в ней, — и несколько минут просто дышали, приходя в себя. Потом он осторожно вышел и рухнул рядом на спину. Грудь вздымалась. Волосы прилипли ко лбу. На губах играла совершенно довольная, ленивая улыбка. Гермиона лежала рядом, глядя в потолок, и пыталась осознать, что только что произошло. У неё не получалось. Тело всё ещё пульсировало, а в голове была звенящая пустота. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. Взгляд был довольным. Очень довольным. Но в нём было и что-то ещё — что-то похожее на осторожную надежду, тщательно спрятанную за усмешкой. — И что теперь? — спросил он, и его голос звучал легкомысленно, но Гермиона слышала напряжение под этим легкомыслием. — Что будет дальше? С нами. У нас тут, знаешь ли, курортный роман нарисовался, если я правильно понимаю. Она повернула голову и посмотрела на него. Растрёпанный, всё ещё тяжело дышащий, с припухшими от поцелуев губами. Очень довольный собой. И, чёрт возьми, очень красивый. Она вдруг осознала, что у неё нет ответа. Вообще никакого. Она провела три года, строя карьеру, избегая отношений и убеждая себя, что ей никто не нужен. А теперь в её постели лежит Драко Малфой и спрашивает, что будет дальше. Драко Малфой, который только что сделал с её телом такое, о чём она даже не читала. Драко Малфой, который извинился перед ней — искренне. — Чёрт его знает, Малфой, — сказала она честно. — Чёрт его знает. Он посмотрел на неё. Потом хмыкнул и снова лёг на спину. — Ну, — сказал он, — это хотя бы не «нет». И Гермиона, сама не зная почему, улыбнулась.