Плачут небеса

Звонок прозвенел как-то особенно резко, ввинчиваясь в висок тупой сверлящей болью. Руслан дернулся всем телом — левое плечо ушло вверх, голова мотнулась в сторону, а из горла вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на кашель пополам со всхлипом. Он тут же замер. Каждая мышца напряглась, как у зверька, почуявшего опасность. Плечи сами собой поднялись, голова ушла в них, и он бросил быстрый, затравленный взгляд по сторонам. Никто не обернулся. Конечно, никто не обернулся. Восьмой «Б» с оглушительным грохотом отодвигал стулья, собирал рюкзаки и вытекал в коридор. Руслан остался на своем месте — первый ряд, четвёртая парта, ближе к окну. Его законное место. Его маленький остров. Окно было старым, с деревянной рамой, из которой вечно сквозило, но Руслан любил его. По крайней мере, в окно можно было смотреть, когда становилось совсем невыносимо. Вид из него открывался так себе — на забор школьного стадиона и голые кусты, — но это было лучше, чем смотреть в лица. Он всегда ждал, пока схлынет основной поток. Это был его маленький ритуал самосохранения. Он боялся толкотни в дверях. Боялся случайных прикосновений, тычков локтями, нечаянных ударов рюкзаком. Любое неожиданное касание било по нервам оголённым проводом, и тики усиливались десятикратно. Он мог начать дергаться так сильно, что становилось больно в мышцах. А ещё были взгляды. Не прямые — прямых он почти не ловил, — а косые, скользящие, быстрые. Этих взглядов он нахватался за свои четырнадцать лет больше, чем хотелось бы. Он медленно, очень медленно складывал тетрадь в рюкзак. Пальцы чуть подрагивали. Мелкая дрожь, почти незаметная. Он ненавидел эту дрожь. Она была предвестницей, вестником приближающегося тика. Учебник не лез, цепляясь обложкой за молнию, и от этой мелкой неудачи внутри поднималась знакомая волна глухого, бессильного раздражения. Не на учебник — на самого себя. На эти непослушные пальцы, которые трясутся. На это тело, которое живёт своей собственной, неподвластной ему жизнью и даже учебник в рюкзак нормально засунуть не даёт. Руслана дёргало с самого детства. Сколько он себя помнил, всегда были эти непрошеные движения: то глаз начинал нервно моргать, то шея выкручивалась, то плечи ходили ходуном, то звуки какие-то вырывались. Врачи, мамины тревожные глаза, бесконечные коридоры больниц, запах лекарств и хлорки — это было фоном его жизни. Синдром Туретта. Диагноз звучал как приговор, как клеймо, объясняющее всем вокруг, почему он «такой странный». Одноклассники не травили его открыто. В начальной школе ещё были какие-то попытки — дети жестоки в своей прямоте. Его обзывали «дёрганым», «психованным». Один раз кто-то из пацанов передразнил его тик, скорчив рожу и задергав плечами, — весь класс тогда засмеялся, а Руслан убежал в туалет и просидел там всю перемену, уткнувшись лицом в колени. Но это было давно. Сейчас, в восьмом классе, всё стало иначе. С ним просто… не общались. Его не существовало. Он был пустым местом, невидимкой, тенью на первом ряду четвёртой парте. На физкультуре его выбирали в команду последним — не потому что он плохо играл, а потому что он был «неудобным». На переменах он сидел один, уткнувшись в телефон или просто глядя в окно. За обедом — один, в углу столовой, быстро глотая еду, чтобы поскорее уйти. Его считали странным, неудобным, слишком громким в своей непроизвольной жестикуляции. Друзей у него не было. Ни одного. За всю жизнь. Закончив с рюкзаком, он вышел в коридор. Здесь было ещё шумно. Старшеклассники толпились у подоконников, девочки что-то обсуждали, сбившись в кружок. У окна стояла компания одноклассников: пара девчонок, что-то увлеченно разглядывали в телефоне, хихикая, и несколько парней, среди которых выделялся Данила Кашин. Высокий, на голову выше остальных, с вечно взлохмаченными рыжими волосами, которые торчали в разные стороны так, будто он только что встал с кровати. Хотя, возможно, так и было — Даня часто выглядел так, словно ему плевать на расческу. Насмешливый прищур светлых, почти прозрачных глаз, в которых всегда плясали чертята. Он был центром притяжения. Вокруг него всегда кто-то вертелся. Он громко смеялся, много шутил и обладал той самой неуловимой харизмой. Он занимал собой пространство так, будто имел на это полное право. Руслан скользнул по нему взглядом и тут же отвел глаза. Их миры не пересекались. Они существовали в параллельных вселенных. Домой Руслан возвращался привычным маршрутом — мимо хрущевок с облупившейся краской на фасадах, мимо старого сквера с покосившимися скамейками, где по выходным собирались местные выпивохи. Он натянул капюшон толстовки поглубже, пытаясь спрятаться от ветра и от всего мира заодно. Дома пахло выпечкой. Этот запах ударил в нос сразу, как только он открыл дверь — тёплый, дрожжевой, уютный. Бабушка возилась на кухне. Мама была ещё на работе, она возвращалась поздно, уставшая, с темными кругами под глазами, и часто даже не ужинала — просто падала на диван и засыпала под телевизор. Руслан тихо разделся, повесил куртку на крючок и прошмыгнул в свою комнату, надеясь остаться незамеченным. Он знал, что это невозможно — бабушка слышала всё. У неё был абсолютный слух на его передвижения. — Руслан, ты пришёл? — голос бабушки, скрипучий, но требовательный, догнал его в коридоре. — Руки помыл? Иди поешь. — Я не голодный, ба, — отозвался он, останавливаясь на пороге кухни. Бабушка обернулась. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало привычную озабоченность. Взгляд её, всё ещё острый, несмотря на возраст, тут же зацепился за его лицо. Она всегда смотрела на него так — изучающе, оценивающе, будто искала следы недуга. И всегда находила. — Опять дёргаешься, — констатировала она, и в голосе не было вопроса, только горечь. — Молился сегодня утром? Руслан опустил глаза. — Да... — Мало молишься, — вздохнула она, вытирая руки о фартук. — Господь милостив, но усердие нужно. Он видит твои страдания, но и ты должен показывать свою веру. Не просто словами, а сердцем. Только Бог может помочь тебе, Руслан. Врачи твои — что они могут? Пилюли свои, таблетки? Это всё от лукавого. А Господь исцеляет. Сегодня вечером вместе почитаем Писание. И молитву перед сном не забудь. Особенную, от недуга. Я тебе на закладке написала. Он ничего не ответил. Просто кивнул и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь. Прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, садясь прямо на холодный пол. В груди росло что-то тяжелое, вязкое. Обида? Усталость? Непонимание? Всё вместе, перемешанное в тугой узел, который невозможно распутать. Он молился. Честно молился. С шести лет, с тех пор как бабушка впервые привела его в церковь — он запомнил тот день, потому что испугался запаха ладана и громкого пения, — и строго сказала: «Проси, и дано будет тебе». Он просил. Каждый вечер, стоя на коленях перед старенькой иконой в углу своей комнаты, он шептал слова молитв, выученные наизусть. «Отче наш», «Богородице Дево», потом особую молитву от недугов, которую бабушка написала ему на бумажке — длинную, со сложными церковнославянскими оборотами. Он шептал их с отчаянием, с надеждой, со слезами. Он просил Бога забрать у него эту болезнь, сделать его нормальным — не лучше, не талантливее, просто таким же, как все. Таким, чтобы можно было сидеть на перемене с другими, чтобы не шарахались, чтобы не смотрели искоса. Но тики не проходили. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через год. Они становились только сильнее. Особенно когда он нервничал или уставал, или когда бабушка начинала говорить с ним этим своим тоном, полным непреклонной веры и скрытого упрека. «Ты недостаточно веришь. В тебе сидит бес». Мама… мама просто устала. Руслан видел это. Она водила его по врачам, пока были деньги. Покупала дорогие таблетки, от которых он становился вялым, сонным. Мысли путались, реакции замедлялись, он сидел на уроках, глядя в одну точку, и не мог понять, что говорит учитель. Он чувствовал себя не собой, а какой-то пустой оболочкой. В итоге он взмолился маме, чтобы она разрешила ему бросить таблетки. Она долго смотрела на него, но разрешила. «Мы не вытянем их по деньгам всё равно, Русланчик», — сказала она тогда, и по тому, как дрогнул её голос, он понял, что это неправда. Она просто видела, что ему плохо от них. И у нее опустились руки. Оставалась только церковь. Оставалась бабушка с её непоколебимой верой в чудо. За что Бог так наказал его? Этот вопрос сверлил его мозг каждую ночь. За что? Он же ничего не сделал. Он не воровал, не врал, не обижал слабых. Он даже не знал своего отца. Тот умер за месяц до его рождения. Может, Бог наказал его за грехи отца? Но бабушка сама говорила, что Бог милостив и не наказывает детей за родителей. «Каждый ответит за своё», — повторяла она. Тогда за что? Почему он должен жить с этим постоянным чувством стыда, с этой болью в дергающихся мышцах, с этим одиночеством? Каждое воскресенье. Каждое, без исключений. Когда его сверстники шли в кино, гуляли в парке, сидели друг у друга в гостях или просто слонялись по улицам, прожигая время, он с бабушкой отправлялся в церковь. Старое здание на окраине города, внутри которого пахло ладаном, воском и временем. Служба длилась долго, и Руслан послушно стоял, крестился, кланялся, пытался вникнуть в слова священника, которые эхом разносились под высокими сводами. Он всматривался в строгие лики святых на иконах и искал в их глазах ответ. Хоть какой-то знак. Хоть намёк. Но иконы молчали.

***

День, когда всё изменилось, начался совершенно обычно. Серая пелена дождя затянула небо с самого утра. Руслан сидел на своём привычном месте, подперев щёку кулаком и бесцельно глядя в эту мокрую размытость за окном. На душе было так же серо, как и за стеклом. Первые два урока прошли, большая перемена только началась. В классе было почти пусто: кто-то убежал в буфет за пирожками и чаем, кто-то слонялся по коридору, кто-то залипал в телефоне, уткнувшись носом в экран и отгородившись от мира наушниками. И вдруг он почувствовал движение рядом с собой. На соседний стул кто-то опустился. Руслан повернул голову и замер. Это был Данила Кашин собственной персоной. Он сидел на соседнем стуле вполоборота, положив локоть на спинку стула, и смотрел прямо на Руслана. — Привет, — сказал Даня просто. Одно слово. Одно короткое, ничего не значащее слово. Но оно было сказано так, будто они уже сто лет знакомы и каждый день здороваются. Без тени насмешки в голосе. Без той снисходительной интонации, с которой обычно обращаются к «странным». Просто «привет» — как равному. — Можно я тут сяду? Место свободно? Руслан на секунду потерял дар речи. В горле мгновенно пересохло. Сердце бухнуло где-то в груди, а потом подпрыгнуло и начало биться где-то в горле — гулко, часто, как сумасшедшее. Плечо предательски дернулось — нервный, короткий тик, который всегда случался в моменты сильного волнения. Он ненавидел его. Ненавидел то, что его тело всегда выдавало его с головой. Он быстро перевел взгляд на последние парты третьего ряда, где обычно восседал Даня со своей свитой. Илюха, Славян, Коля — они всегда сидели вместе, занимая целый островок из парт, смеясь, перекидываясь записками и создавая тот самый шум, который учителя безуспешно пытались утихомирить. Сейчас там было пусто. Его друзья ещё не вернулись с перемены. Значит, Даня был один. Один — и по какой-то неведомой причине он выбрал сидеть здесь. Рядом с ним. С Русланом. — Д-да, — выдавил он. — Здесь свободно. — Отлично, — Даня широко, открыто улыбнулся. — А то меня Илюха задолбал. Поссорились, короче, не хочу с ним сидеть. Он тупит постоянно, а у меня и так настроение не очень. Руслан только кивнул, не зная, что сказать. В голове был полный сумбур. Почему он? Почему именно к нему? Может, просто другого места не было? Прозвенел звонок. Начался русский язык. Учительница начала объяснять новую тему — что-то про деепричастные обороты. Её голос был монотонным, усыпляющим. Но Руслану было не до деепричастий. Даня сидел рядом — и это ощущение заполняло всё. Он был какой-то весь шумный, заполнил собой всё пространство вокруг. Руслан же, напротив, сжался на своей половине парты, стараясь занимать как можно меньше места, и дышал через раз. Ему казалось, что он — непрошеный гость на чужой территории, хотя это была его парта. — Слышь, Руслан, — прошептал Даня, наклоняясь к нему, когда учительница повернулась к доске, чтобы написать правило. — У тебя листочка не будет? И ручки? — Да, конечно, — засуетился Руслан. Он быстро вырвал из середины тетради двойной листок и протянул вместе с запасной синей ручкой. Учебник он подвинул так, чтобы Дане было лучше видно. Жадность — это грех. Он повторял это про себя как мантру. Делиться нужно всем, что у тебя есть. Если у тебя просят рубашку — отдай и верхнюю одежду. Так написано в Писании. И он отдавал — листок, ручку, учебник, своё пространство, свой покой, — отдавал с какой-то лихорадочной готовностью, потому что это было единственное, что он мог дать. — Спасибо, — произнес Даня и принялся сосредоточенно выводить дату на листке. Урок тянулся мучительно медленно. Каждая минута была наполнена напряжением — Руслан пытался слушать учительницу, но всё его внимание было сосредоточено на сидящем рядом человеке. Он боялся пошевелиться. Боялся вдохнуть слишком громко. Боялся, что его начнёт дёргать — и этот страх, как всегда, сам по себе провоцировал тик. Он чувствовал его приближение по тому особому покалыванию в мышцах, по нарастающему зуду где-то внутри нервов. Сначала задергалось веко. Потом уголок рта пополз в сторону, искажая лицо в неестественной, кривой гримасе. Он прикусил губу изнутри, надеясь болью перебить сигнал. Не помогло. А затем плечи сотрясла сильная судорога — голова резко дернулась влево и чуть вниз, как будто кто-то невидимый ударил его по затылку. Из горла вырвался короткий звук — не то кашель, не то всхлип. Тик был сильным, болезненным, и он знал, что это выглядит пугающе. В классе никто не обернулся. Привыкли. Даже учительница, не прекращая своего монотонного объяснения, бросила на него короткий, привычный взгляд поверх очков и тут же отвернулась к доске. Её реакция была отточенной до автоматизма: убедиться, что ничего серьёзного, и продолжать урок. Но Даня повернулся. Он не смеялся. Он не отодвигался. Он смотрел внимательно, чуть нахмурив брови. Когда тик закончился, и Руслан, красный от стыда, уставился в парту, мечтая провалиться сквозь неё, Даня тихо спросил: — Эй, ты как? Всё в порядке? Это было так неожиданно, что Руслан на мгновение забыл о своем позоре. Обычно люди делали вид, что ничего не произошло. Игнорировали. Или морщились и отодвигались. А этот спросил. По-человечески. Так, как будто ему действительно было не всё равно. — Да, — выдохнул он, не поднимая головы. — Это просто тик. У меня синдром Туретта. — А, слышал про такое, — негромко ответил Даня, и его голос был совершенно спокойным, ровным, без тени того особого, осторожного тона, с которым люди обычно говорят о болезнях. — Это когда люди матерятся непроизвольно, да? — Бывает и такое, — горько усмехнулся Руслан, всё ещё не поднимая глаз. — Но у меня по-другому. Двигательные тики. И звуковые иногда. — Понятно, — Даня кивнул каким-то своим мыслям, и его взгляд стал еще более цепким, изучающим. — Слушай, а это правда, что про тебя говорят? Руслан напрягся. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Ну вот. Сейчас начнётся. Сейчас он спросит то, что спрашивают все. То, ради чего он, наверное, и сел сюда. Из любопытства. Из желания посмотреть на диковинку. — Что говорят? — Ну… что ты в церковь каждое воскресенье ходишь. Что молишься постоянно. Руслан вздрогнул. Вот оно что. Значит, ему просто любопытно. Странный дёрганый пацан, который молится богу. Зоопарк. — Правда, — ответил он сухо, ожидая насмешки. Но её не последовало. Даня не засмеялся. Не скорчил рожу. Не отсел подальше. Он задумчиво почесал подбородок колпачком ручки. — И чё, помогает? — спросил он без тени иронии. Руслан покачал головой, чувствуя, как внутри разливается знакомая, тягучая усталость. — Нет. — А зачем тогда ходишь? Это был тот самый вопрос. Тот, который Руслан сам боялся себе задавать по ночам, глядя в тёмный потолок. Тот, который сверлил его мозг каждое воскресенье, пока он стоял на службе, переминаясь с ноги на ногу и вдыхая горьковатый запах ладана. Тот, на который у него не было ответа — ни для себя, ни для бабушки, ни для Бога. Ответ, который он произносил вслух, был простым и правильным. — Бабушка говорит, что поможет. Что только Бог может исцелить. — сказал он, и эти слова прозвучали заученно, как стих, который повторяют, не вдумываясь в смысл. А потом добавил, чуть тише, почти шёпотом. — И я… я надеюсь. — Понятно, — неопределённо хмыкнул Даня и вдруг резко сменил тему, словно выключатель щелкнул. — Слышь, а ты в комп играешь? — Что? — Руслан даже растерялся от такой резкой перемены. Он моргнул раз, другой, пытаясь перестроиться с волны религиозных размышлений на волну компьютерных игр. — В игры, говорю, играешь? В доту, в КС? — Играю, — медленно ответил он, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего. — И в доту, и в КС. — О, нормалды! — лицо Дани расплылось в довольной улыбке, и он даже чуть приподнялся на стуле от воодушевления. — А я уж думал, ты только Библию свою читаешь. У тебя какой ранг в доте? Они проговорили остаток урока. Шептались, склонившись друг к другу, прикрывая рты ладонями, чтобы учительница не заметила. Оказалось, что они смотрят одних и тех же стримеров на твиче. Оказалось, что оба ненавидят одних и тех же персонажей в доте. Оказалось, что Даня тоже мечтает собрать нормальный ПК, но пока сидит на старом ноутбуке, который греется так, что можно яичницу жарить. Оказалось, что у них столько общего, что Руслан даже забыл, когда в последний раз так долго и так свободно с кем-то разговаривал. — Короче, давай сегодня вечером? — предложил Даня, когда урок подходил к концу. — Созвонимся в Яндекс телемосте и закатим пару каток. У тебя микрофон есть? — Есть. — Отлично! Ща ник свой запишу. Как урок кончится, добавишь меня в стиме. Даня быстро нацарапал на уголке того самого двойного листочка, который Руслан дал ему в начале урока, свой игровой ник и пододвинул к Руслану. Прозвенел звонок. На этот раз он не показался Руслану резким и болезненным. Он прозвучал как-то мягче, что ли. Даня поднялся, сладко потянувшись, и начал собираться. Он протянул ручку, которую брал у Руслана. — На, держи. — Оставь себе, — сказал Руслан, кивая на ручку. — Серьёзно? Ну спасиб, — Даня улыбнулся, сунул её в карман джинсов и, подхватив свой листок, направился к двери, где его уже ждал Илюха, который, судя по всему, забыл о ссоре и теперь что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Руслан остался сидеть. Он смотрел на пустой стул рядом и не мог поверить в произошедшее. Его пальцы всё ещё дрожали — теперь уже не от тика, а от переполнявшего его волнения, которое было каким-то новым, незнакомым. С ним говорили. С ним разговаривали так, как будто он был нормальным. Как будто его тики были просто особенностью, а не клеймом. Как будто он был достоин внимания. И с ним хотел играть сам Данила Кашин. Это было какое-то наваждение. Он потряс головой, прогоняя морок, но нет — на уголке листа остался неровный почерк с ником. «DKinсс».

***

Вечером того же дня Руслан сидел за своим компьютерным столом, глядя на экран монитора, который мягко светился в полумраке комнаты. Наушники плотно обхватывали уши — старые, проводные, с потрескавшимися амбушюрами из кожзама, который уже начал осыпаться мелкими черными крошками. Они отсекали звуки квартиры. Бабушкино радио на кухне, бубнящее что-то про погоду и пробки, превращалось в неразборчивый гул. Тиканье настенных часов в коридоре, которое обычно раздражало его своей монотонностью, растворялось в тишине. Он был один в своём маленьком мире — мире, ограниченном размерами экрана и звуками из наушников. И в этом мире сейчас происходило нечто экстраординарное. То, чего он не мог представить себе ещё утром. Ссылка на телемост смотрела на него, а сам Руслан нервно крутил в пальцах провод от мышки — старый, потрёпанный, с изолентой на месте перегиба. Накручивал его на указательный палец, потом раскручивал обратно. Палец бледнел, потом розовел снова. Он не замечал этого. Его терзали сомнения. А вдруг это была шутка? Вдруг Даня сейчас с друзьями, они сидят и ржут над тем, как дурачок-Туреттник сейчас зайдёт в звонок? Вдруг они уже приготовили какие-нибудь унизительные вопросы? Вдруг они будут смеяться над его голосом, над его тиками, над тем, как он запинается? Вдруг это новый, изощрённый способ унизить его ещё сильнее? Но отступать было некуда. Он обещал. Врать — грех, это бабушка вбила ему в голову с самого раннего детства. А нарушать обещания — тем более. «Слово человека должно быть твёрдым, как камень, — говорила она. — Если пообещал — сделай, даже если тебе это вредит». И он собирался сделать. Даже если это ловушка. Он нажал кнопку вызова. Палец дрогнул, но нажал. Гудок. Второй. И знакомый, живой голос в наушниках: — О, здарова! Быстро ты. Я думал, ты еще Библию свою читаешь перед сном, ха-ха. В голосе не было издевки. Это была та самая интонация, с которой обращаются к приятелю — легко, без задней мысли, с лёгкой подколкой, которая не ранит, а наоборот, означает: «ты свой». От этой простой, дружеской интонации у Руслана что-то дрогнуло внутри. Он невольно улыбнулся. — Я уже прочитал, — ответил он, и его голос, как ни странно, прозвучал почти нормально. Почти без дрожи. — Ну и отлично. Ладно, погнали. Даня говорил легко, свободно. Он не подбирал слов, не делал неловких пауз. В игре он был азартен, вспыльчив, мог чертыхнуться после неудачного фрага, но тут же отходил и начинал генерировать новую тактику. Руслан поначалу стеснялся говорить, боясь, что голос сорвется в самый неподходящий момент или что во время тика из горла вырвется какой-нибудь звук, но постепенно, увлеченный игрой, он расслабился. Они сыграли катку, вторую, третью. Проиграли, выиграли. Даня шутил, Руслан даже пару раз коротко рассмеялся в микрофон. — Слышь, Рус, — сказал Даня в перерыве между играми, пока они ждали загрузки следующей, — А ты давно в нашей школе учишься? — С первого класса — ответил Руслан, и было странно осознавать, что Даня не знает таких простых вещей о нём. Хотя почему странно? Они ведь никогда раньше не общались. Руслан был невидимкой. Невидимок не запоминают. — А, ну да, я просто перевелся в пятом. А почему ты всегда один сидишь? Вопрос был прямым. Даня вообще, как успел заметить Руслан, не любил ходить вокруг да около. Он спрашивал то, что хотел спросить, и делал это просто, без стеснения, как будто имел на это право. Руслан замялся, его плечо дернулось. — Ну… так получается, — промямлил он, надеясь, что этого ответа будет достаточно. — Из-за тиков? — Наверное, — тихо ответил он. — Людям со мной неудобно. Они не знают, как реагировать. Это… смущает их. — Ёбики, — коротко резюмировал Даня. В его голосе послышалось что-то похожее на возмущение — не наигранное, а искреннее. — Мне с тобой удобно. Ты норм пацан. И играешь нормально, не хуже других. Даже лучше. Так что не ссы. Руслан не нашёлся, что ответить. В горле стоял ком. Никто и никогда не говорил ему таких простых, но таких ошеломляющих слов. «Мне с тобой удобно». «Ты норм пацан». От этого хотелось плакать и смеяться одновременно. Он сжал зубы и просто кивнул — хотя Даня и не мог его видеть. После этого разговора игра пошла ещё веселее. Они просидели до самой ночи. В комнате уже было темно, только экран монитора освещал лицо Руслана неровным голубоватым светом. Он потерял счет времени. Дверь в его комнату открылась. На пороге стояла мама. Она уже была в домашнем халате, волосы собраны в пучок, на лице — глубокая усталость после рабочей смены. — Руслан, ты уроки сделал? — спросила она, зевая. Он вздрогнул и инстинктивно прикрыл микрофон рукой. — Да, мам. Сделал. — Хорошо. Не засиживайся допоздна за компьютером. И не забудь помолиться перед сном. Бабушка волноваться будет, ты же знаешь. — Хорошо, мам, — пробормотал он, мечтая провалиться сквозь землю. Голос матери в тишине комнаты прозвучал очень отчетливо, и он точно знал, что Даня всё слышал. Мама закрыла дверь. В наушниках повисла тишина. Слышно было только легкое шипение микрофона Дани. — Рус, — осторожно позвал Даня. — Ты это… тебя что, правда заставляют молиться перед сном? Как маленького? Я думал, это прикол был. Краска стыда залила лицо Руслана. Он чувствовал, как горят щёки, уши, даже шея — горячая волна поднималась откуда-то из груди и затапливала всё. Хорошо, что была ночь, и веб-камера выключена. Он не знал, куда деваться. Врать было бесполезно и глупо. Даня слышал всё своими ушами. Отпираться — значит выставить себя ещё большим дураком. — Да, — ответил он глухо, опуская голову, хотя Даня и не мог его видеть. — Бабушка… она с детства заставляла учить молитвы. Говорила, что это поможет. Что через молитву Бог меня услышит и исцелит. И до сих пор… мама и бабушка говорят, чтобы я молился каждый вечер. Я не могу их ослушаться. Они расстроятся. Он замолчал, чувствуя, что сказал слишком много. Что вывалил на совершенно постороннего человека то, что не должен был говорить. Но слова уже лились сами, и остановить их было невозможно. Словно прорвало какую-то плотину внутри, и теперь всё, что копилось, вытекало наружу. Даня помолчал, а потом, как он уже делал это на уроке, резко перевел тему. — Ладно, проехали, — сказал он, и его голос снова стал лёгким, как в начале игры. — Давай ещё одну катку. Только попробуй первым на мид не идти, а то у тебя в прошлый раз там всё горело, прости господи. И Руслан был ему благодарен за это «проехали». Они легли спать далеко за полночь. — Слушай, Рус, — сказал он, и голос его был уже сонным, замедленным. — Завтра в школе увидимся. Ты это… не парься. Всё норм. — Хорошо, — ответил Руслан. — Спокойной ночи. — Ага, давай. Ты, это… — Даня замялся, и Руслан услышал в его голосе что-то, чего не слышал раньше. Неловкость? — Не знаю. Просто не парься. Бывай. — Пока. Звонок завершился. В наушниках воцарилась тишина, нарушаемая только слабым фоновым шумом. Руслан снял их и положил на стол. В комнате было тихо. Часы в коридоре показывали половину второго ночи. Он рухнул в кровать. Тело ныло от долгого сидения в одной позе. Мышцы плеч были напряжены. Шея подёргивалась — уставшая мышца слева, та самая, которая всегда дёргалась после долгого дня. Молитва. Он забыл помолиться. Впервые за долгое время. Даже когда он болел, даже когда у него была температура и он лежал пластом, бабушка или мама заставляли его прочитать хоть «Отче наш» — шёпотом, лёжа, с закрытыми глазами. А сегодня он просто забыл. Тик — короткий, вялый, уже не болезненный, а просто уставший — пробежал по левому плечу. Мышца сократилась и расслабилась. Он даже не обратил внимания. А в ушах всё ещё звучал голос Дани: «Мне с тобой удобно». И это было важнее любой молитвы.

***

На следующий день Руслан пришёл в школу чуть более окрыленный, чем обычно. В раздевалке он повесил куртку на свободный крючок, поправил волосы перед мутным зеркалом, в котором отражался бледный, худощавый парень с тёмными кругами под глазами — но сегодня эти круги были чуть менее заметны. Или ему просто хотелось так думать. Он поднялся на второй этаж, прошёл по ещё полупустому коридору и занял своё место. Сел. Достал учебник истории, тетрадь, пенал. Разложил всё аккуратно, как любил. И начал ждать. Ждать — это то, что он умел делать лучше всего. Он ждал окончания уроков, ждал, пока пройдёт тик, ждал, пока мама вернётся с работы, ждал чуда от Бога, которое всё не приходило. Но сейчас это было другое ожидание — тревожное, щекотное, с привкусом надежды и страха одновременно. Его глаза постоянно, помимо воли, возвращались к двери. Каждый раз, когда дверь открывалась, его сердце пропускало удар. Вошли Настя с Лерой, обсуждая что-то и хихикая. Руслан тут же отвёл взгляд в окно. Вошёл Славян — лохматый, сонный, зевающий во весь рот. Прошёл на «камчатку», бросил рюкзак. Дани с ним не было. Вошёл Коля, за ним Илюха. Они о чём-то болтали и заняли свои привычные места. Дани среди них не было. Прозвенел звонок. Первый урок начался. Учитель начал что-то рассказывать про правление Екатерины Второй, но Руслан не слышал ни слова. Соседний стул пустовал. Но теперь эта пустота ощущалась иначе. Раньше она была привычной, знакомой, даже уютной в своей предсказуемости. Теперь она казалась какой-то неправильной. Руслан старался не подавать виду. Он смотрел на доску, даже что-то записывал в тетрадь — механически, не вдумываясь. Но внутри поселилось неприятное, тянущее чувство. А вдруг всё вчерашнее было только из-за ссоры с Илюхой? Даня поссорился с другом, ему нужно было где-то пересидеть, он выбрал свободное место, просто потому что оно свободное. Ему было скучно одному, и он заговорил с Русланом от нечего делать. А вечером позвал играть — тоже от нечего делать. А теперь они помирились — вон, Илюха сидит и смеётся чему-то, — и всё вернулось на круги своя. Даня снова станет частью того, другого мира, и будет проходить мимо, не глядя. Будет сидеть с друзьями и делать вид, что не замечает его. Руслан сам не заметил, как начал грызть колпачок ручки. Пластик хрустнул на зубах, оставив горьковатый привкус. Он выплюнул крошку и положил ручку на парту. Его плечо дернулось — раз, другой. Тик. Он всегда усиливался, когда он нервничал. А он нервничал. Гораздо сильнее, чем хотел себе признаться. «Не надейся, — сказал он себе мысленно, глядя в одну точку на доске. — Это просто был один день. Один вечер. Одна игра. Ничего больше». Но уговорить себя не получалось. Потому что внутри, вопреки всякой логике и всякому опыту, всё ещё теплился маленький, слабый, но упрямый огонёк. «А вдруг?..» — шептал он где-то в самой глубине души. И этот шёпот был мучительнее любой боли. Урок тянулся бесконечно. Стрелка часов на стене, казалось, прилипла к одному месту. Руслан успел написать половину конспекта, дважды пересчитать трещины на подоконнике и трижды прочитать молитву «Господи, помилуй» про себя, сам не зная, о чём просит — то ли о том, чтобы Даня пришёл, то ли о том, чтобы перестать надеяться. И когда прозвенел звонок, он вздрогнул от неожиданности. Перемена. Он не двинулся с места. Остался сидеть, глядя на дверь. Первая минута перемены. Вторая. Третья. Он уже почти убедил себя, что всё кончено, что вчерашний день был случайностью, ошибкой, сном, — как вдруг дверь класса с грохотом распахнулась. Влетел Даня. Буквально влетел — раскрасневшийся, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами, которые прилипли ко лбу рыжими прядями. Его щёки горели — то ли от быстрого бега, то ли от холода. Вид у него был такой, будто он одевался на бегу и бежал всю дорогу от дома до школы. Он, не глядя по сторонам, не оборачиваясь на место, где сидели его друзья, целеустремлённо направился прямо к Руслану. — Блин, я проспал! — выпалил он, плюхаясь на соседний стул с такой силой, что тот жалобно скрипнул. Рюкзак он швырнул под парту, даже не расстёгивая. — Будильник поставил на семь, а телефон ночью разрядился! Не выспался дико. — Мы вчера поздно легли, — осторожно заметил Руслан, и его голос прозвучал гораздо спокойнее, чем он себя чувствовал. — Ага! Но оно того стоило, — Даня повернулся к нему всем корпусом, и его лицо озарила та самая широкая, открытая улыбка. — Честно! Мы вчера так круто поиграли! Надо будет сегодня ещё повторить. Вечером. Ты как, свободен? Внутри у Руслана что-то радостно подпрыгнуло. Он не смог сдержать ответную улыбку. Она сама растянула его губы — непривычно, почти болезненно, потому что лицевые мышцы отвыкли от таких движений. — Можно. Если уроков много не будет. — Уроки — фигня! — безапелляционно заявил Даня и махнул рукой так, будто отметал саму идею того, что домашнее задание может быть важнее доты. — Я вчера вообще ничего не сделал, и чё? Не убьют же. Ну, двойку влепят, подумаешь. А катка важнее. Он начал выкладывать на парту учебники. Точнее, попытался. Его движения были резкими, суетливыми — он рылся в рюкзаке, вытаскивал какие-то смятые тетради, огрызок карандаша, старую стёрку, перепачканную чернилами. Учебника литературы среди этого хаоса не обнаружилось. — Блин! — воскликнул он с досадой. — Я учебник забыл. Опять. Ну вот как так? Я же специально на стол вчера положил, чтобы взять с утра, и всё равно забыл. — Бери мой, — Руслан подвинул ему учебник литературы. Он сделал это даже слишком быстро, слишком охотно — как будто ждал этой просьбы. — Ты меня спасаешь, — хмыкнул Даня. — Если бы не ты, меня бы эта придурошная вообще съела. Она меня и так не любит. Говорит, я «не проникся глубиной русской словесности». А чё там проникаться-то? «Муму» — это ваще депрессия, а не литература. Руслан тихо фыркнул — почти рассмеялся. Прозвенел звонок на второй урок. Учительница литературы вошла и начала отмечать присутствующих. Даня, понизив голос до шёпота, наклонился к Руслану. — Слышь, Рус, — прошептал он, прикрывая рот ладонью, — а какие у тебя планы на воскресенье? Руслан нахмурился, вспоминая. — Ну… я… в церковь иду, — сказал он, чувствуя, как магия момента рассеивается. Он ждал, что Даня сейчас скривится, скажет что-то вроде «ну ладно, тогда в другой раз» и переведёт тему. Но Даня не скривился. Он даже не выглядел удивлённым. — А надолго? — спросил он будничным тоном, как будто спрашивал, сколько длится урок алгебры. — Часа на два, — ответил Руслан, всё ещё ожидая подвоха. — Понятно, — Даня задумался на секунду, покусывая колпачок ручки. А потом его лицо вдруг озарилось. — Слушай! У меня идея. Давай так: я с тобой схожу. Руслан замер. Не понял. — В смысле? — переспросил он, думая, что ослышался. — Ну, в церковь. То есть не внутрь, — быстро пояснил Даня, видя его замешательство. — Я внутрь не пойду, я ж не крещёный, наверное. Да и вообще… не моё это. Но я могу тебя встретить. У церкви. Ну, знаешь, подождать, пока ты там закончишь. А потом мы пойдём гулять. Я тебе район покажу. У нас тут столько мест клёвых есть, а ты ж, наверное, дальше трёх улиц ничего не видел, да? Предложение было настолько неожиданным, настолько не укладывающимся в голове, что Руслан растерялся. Он сидел и молчал, глядя на Даню, и пытался переварить услышанное. Даня хочет пойти с ним? Ждать его у церкви, пока он будет стоять на службе? Сидеть там, на улице, просто чтобы потом пойти гулять? С ним? Это было… невероятно. Абсурдно. Никто и никогда не предлагал ничего подобного. Даже в голове не укладывалось — добровольно ждать кого-то у церкви два часа, чтобы потом просто прогуляться по району. Ради него? Ради Руслана? — Ты правда хочешь? — спросил он наконец, и его голос прозвучал так недоверчиво, так по-детски, что ему самому стало стыдно. — Ну да! — Даня пожал плечами, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — А что такого? Посмотрю хоть, что это за место такое. Ну так что, договорились? — Договорились. — Ну и отлично! — Даня хлопнул ладонью по парте и снова засиял улыбкой. — Тогда в воскресенье. Во сколько там твоя служба начинается? В девять? — В десять. — О, супер, даже высплюсь! — Даня засмеялся. — Тогда я подойду к половине двенадцатого, где-то так. К концу. Чтобы не ждать слишком долго. Ок? — Хорошо, — кивнул Руслан. Плечо непроизвольно дернулось — тик, судорожный, быстрый. Но это был не нервный, тревожный тик. Это был тик-эмоция. Тик-счастье. Такое с ним бывало редко — когда эмоции переполняли настолько, что тело не находило другого выхода, кроме как выплеснуть их через движение. Даня не обратил внимания. Он уже что-то записывал в тетрадь, списывая с учебника Руслана, и его рыжие волосы смешно топорщились на затылке. Руслан повернулся к окну. Дождь, который моросил с утра, прекратился. В просвете между тучами показался край солнца — робкий, бледный, едва заметный. Но он был.

***

Воскресенье выдалось на удивление ясным — из тех редких, почти незаконных осенних дней, когда природа, кажется, передумала умирать и решила притвориться, что ещё длится август. Солнце, редкое для этого времени года, заливало улицы мягким, прохладным светом, небо было бледно-голубым, почти выцветшим. Руслан стоял у выхода из церкви и ждал Даню. Служба только что закончилась. Он смотрел на небольшую площадь перед храмом, вымощенную старой, местами раскрошенной плиткой. Между плитками пробивалась сухая, пожухлая трава — жалкие пучки, которые каким-то чудом выживали, несмотря на то что по ним постоянно ходили. У входа ворковали голуби — жирные, наглые городские птицы, которые не боялись людей и только лениво отходили в сторону, если на них наступить. Высокие, массивные ворота, за которыми начиналась обычная городская улица, казались порталом в другой мир. Там шумели редкие машины, кто-то катил коляску, лаяла собака. Сердце гулко билось где-то в горле. Руслан то и дело поглядывал на ворота, вытягивая шею. Он боялся, что Даня не придёт. Боялся, что тот проспит — они вчера опять допоздна играли, и Даня зевал в микрофон, но всё равно не хотел заканчивать. Боялся, что он передумает. Что ему станет лень. Что друзья позовут его куда-нибудь. И в этих самых воротах появилась знакомая фигура. Даня подходил быстрой походкой. Руки он держал в карманах лёгкой ветровки — слишком лёгкой для осени, и Руслан невольно подумал, что он, наверное, замёрз. Рюкзак был небрежно закинут на одно плечо и болтался при каждом шаге. Без шапки, как всегда. Его рыжие волосы растрепались на ветру и торчали в разные стороны, образуя на голове хаотичный, но почему-то симпатичный беспорядок. Солнце подсвечивало их, и они горели — буквально горели медным, почти оранжевым огнём на фоне бледного неба. Завидев Руслана, он широко улыбнулся и ускорил шаг. — Привет, — сказал он, подходя ближе. — Ну что, отмолился? — Привет, — Руслан невольно улыбнулся в ответ. — Да, служба закончилась. Даня оглядел его с ног до головы. — Ты чего такой бледный? Замёрз? Ветер холодный. — Нормально, — ответил Руслан, хотя на самом деле он действительно замёрз. Ноги в тонких ботинках промёрзли на каменных плитах, пальцы в перчатках онемели. Но ему было всё равно. Главное — Даня пришёл. Даня оглянулся на церковные стены, задрав голову. Это было старое здание из кирпича, построенное, кажется, ещё в позапрошлом веке. Кирпич местами выкрошился. Купола тускло блестели на солнце, их позолота давно облупилась, но всё ещё цепляла свет. Высокие, узкие окна, забранные решётками, смотрели на площадь, как прищуренные глаза. Над входом — потёртая фреска с ликом Христа, благословляющего входящих. — Мрачновато тут у вас, — констатировал Даня, продолжая разглядывать церковь. Его голос звучал не осуждающе, а скорее задумчиво. — И пахнет странно. — Ладаном, — пояснил Руслан, проследив за его взглядом. — Привыкаешь со временем. Я уже даже не замечаю. — Не, ну красиво, — признал Даня, отступая на шаг и окидывая церковь ещё одним долгим взглядом. — Внутри я не был, но снаружи — прикольно. Как замок прям. Или как в играх — знаешь, такие локации в РПГ, где храм какой-нибудь древний? Так и ждёшь, что из-за угла дракон вылетит. Руслан невольно фыркнул. Сравнение церкви с игровой локацией было настолько неожиданным и настолько в духе Дани, что он не смог сдержаться. На душе потеплело. — Ладно, — Даня хлопнул в ладоши, потирая замёрзшие пальцы, — тут рядом площадка есть детская, я мимо проходил, когда шёл сюда. Пойдём, посидим пока. А то стоять холодно. Они пошли по дорожке в обход церкви. Там действительно была старая, но ещё крепкая площадка: пара качелей, горка, скамейка для мамаш. Из-за воскресенья и утреннего времени здесь никого не было. Только они двое. Ветер гонял по асфальту сухие листья. Даня, недолго думая, плюхнулся на сиденье качелей и, оттолкнувшись ногами, начал раскачиваться. Качели заскрипели — мерно, ритмично. Руслан аккуратно присел на скамейку, положив руки на колени. Между ними повисла пауза — но не та напряжённая, неловкая пауза, которая бывает между малознакомыми людьми и заставляет судорожно придумывать тему для разговора. Нет, это была задумчивая пауза. Спокойная. Как будто они оба знали, что сейчас не нужно ничего говорить. — И ты каждое воскресенье сюда ходишь? — Даня нарушил молчание первым. Он перестал раскачиваться и теперь сидел на качелях, слегка покачиваясь и глядя на Руслана. — Да. — И не надоедает? Я бы на второй раз уже сдох со скуки. Честно. Стоять два часа, слушать, как кто-то поёт… Я б на стены полез. Руслан грустно усмехнулся, рассматривая свои ботинки. — У меня нет выбора. Бабушка заставляет. Если я попробую отказаться, она начнёт кричать, что во мне бесы. Что это они заставляют меня сопротивляться. И начинает меня… отмаливать. — В смысле «отмаливать»? — Даня нахмурился и перестал качаться совсем. Теперь он сидел неподвижно, вцепившись руками в цепи качелей. — Ну… она садится читать надо мной особые молитвы. На изгнание бесов. У неё есть молитвенник старый, ещё её бабушки, там такие молитвы… древние. Я должен сидеть на стуле посреди комнаты, сложив руки на коленях. Она берёт икону и ходит вокруг меня. Ходит и читает. Иногда по часу. Иногда дольше. И голос у неё такой… монотонный. Она повторяет одни и те же слова, снова и снова. А я должен сидеть и не двигаться. Если меня дёрнет — она говорит, что бесы сопротивляются, и начинает читать громче. Он замолчал, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Рассказывать это было странно. С одной стороны, хотелось, чтобы Даня понял. С другой — было стыдно. Стыдно за бабушку, за эти дикие, средневековые ритуалы, за то, что он подчиняется им. Стыдно, что его жизнь — вот такая. Даня присвистнул. — Ничего себе, — выдохнул он. — Это прям экзорцизм какой-то. Как в фильмах ужасов. — Нет, — замотал головой Руслан. — Это не как в кино. Она не кричит «изыди, Сатана» и не брызгает святой водой. Всё тихо. Она просто молится. Но это… неприятно. Чувствуешь себя… одержимым. Как будто с тобой правда что-то не так. Не просто болезнь, а что-то… не знаю, в общем. Даня долго смотрел на него. Цепи качелей тихо звякнули, когда он качнулся назад. — Ну и дурка, — резюмировал он наконец. — Я про бабушку твою, извини, конечно. Я понимаю, она тебе родная, но это… это неправильно. Ты же не одержимый. Ты просто болеешь. — Она хочет как лучше, — тихо сказал Руслан, хотя сам уже не был уверен в этих словах. — Ага, хотят как лучше, а получается как всегда, — проворчал Даня. Он качнулся ещё раз, и вдруг спросил. — А ты сам-то в Бога веришь? Вопрос повис в воздухе. Ветер стих. Даже качели перестали скрипеть. Руслан сидел, глядя на свои руки, и чувствовал, как этот вопрос разворачивается внутри него. — Верю, — сказал он наконец, и слово это прозвучало тяжело. — Просто… я не понимаю его. Не понимаю, за что он заставляет нас страдать. В Библии написано, что он страдал сам, на кресте. Что он знает, что такое боль. Он прошёл через это. Так почему он допускает это для нас? Он замолчал. Сказал слишком много. Опять. С Даней это постоянно случалось — слова выходили наружу раньше, чем он успевал их остановить. — Логично, — кивнул Даня. — А я не верю. Вообще. Ни в Бога, ни в дьявола, ни в ангелов, ни в бесов. Для меня это просто сказки. — А как же… — Руслан замялся, подбирая слова. Он никогда не говорил с неверующими. Бабушка ограждала его от таких людей. «Неверующие — несчастные, — говорила она, — молись за них, но не слушай их». — Ну, после смерти? Не страшно, что там ничего нет? Даня посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. Но не той своей обычной, широкой улыбкой, а другой — мягкой, почти нежной. — Мне четырнадцать, Рус, — сказал он. — О смерти я ещё не думаю. Вот стукнет семьдесят — тогда, может, и задумаюсь. А сейчас мне о жизни думать нравится. О том, что здесь и сейчас. Понимаешь? И эта улыбка, и этот голос, и эти слова ударили Руслана прямо в грудь. У него защемило сердце — то ли от зависти, то ли от восхищения, то ли от чего-то ещё, чему он пока не мог дать названия. Даня был таким свободным. Таким лёгким. Он не нёс на себе груз вины, страха, обязательств перед невидимым и непонятным Богом. Он просто жил. И это было… прекрасно. — Ладно, — Даня легко спрыгнул с качелей, и его кроссовки гулко стукнули по утоптанной земле. — Давай не будем о религии, а то разругаемся ещё. Тема скользкая. Пошли лучше гулять, пока погода хорошая. А то к вечеру опять дождь обещали. Он шагнул к Руслану и протянул ему руку. Руслан на секунду замешкался, глядя на эту руку. Длинные пальцы, чуть обкусанные ногти, линия жизни, пересекающая ладонь. Обычная рука. Тёплая, наверное. Он вложил свою ладонь в ладонь Дани. Прикосновение было коротким — Даня помог ему подняться и тут же отпустил, — но по телу Руслана пробежала странная дрожь. Она началась в пальцах, прошла через запястье, поднялась к плечу и растеклась где-то в груди. Это был не тик. Совсем не тик. Тики были резкими, дёргаными, болезненными. А это было… другое. Тёплое, щекотное, волнующее. Как будто внутри зажгли маленькую лампочку. Они ушли с площадки и направились в город. Точнее, не в город — город был далеко, в центре, с его широкими проспектами и большими магазинами. А здесь был район — лабиринт из панельных девятиэтажек, хрущёвок, гаражей и пустырей. Здесь не было достопримечательностей. Но Даня шёл так, будто показывал Руслану если не Париж, то как минимум Московский Кремль. Он шёл чуть впереди, развернувшись вполоборота и активно жестикулировал. Его руки летали, рисуя в воздухе невидимые картины. Он рассказывал истории про каждый закуток: — В этом магазине самые дешёвые чипсы, но продавщица злая. Тётя Галя. Она всегда орёт. И ещё она думает, что все воруют, поэтому смотрит так, будто ты уже что-то спёр. Но я всё равно туда хожу, потому что чипсы по акции. — А на этом гараже мы сидим летом. Видишь, крыша плоская? Там вид на закат обалденный. Мы берём колу, семки и сидим до темноты. Один раз чуть не свалились, правда. Илюха по пьяни полез и чуть не навернулся. Руслан шел рядом, слушал, улыбался. Улыбка сама собой держалась на его лице, и он даже не пытался её убрать. Он чувствовал себя странно. Комфортно. Это слово не приходило ему в голову раньше — по крайней мере, применительно к общению с людьми. Ему всегда было неудобно, неловко, тревожно. А сейчас — комфортно. Как будто он сел в кресло, которое идеально подходит по размеру. Он мог молчать — и это молчание не было неловким. Даня не требовал ответов. Когда Руслан хотел что-то сказать, он говорил. Когда не хотел — просто слушал. И это было нормально. Его не дёргало. Почти не дёргало. За всю прогулку — только пару лёгких, едва заметных тиков, которые он сам почти не почувствовал. Тело, обычно напряжённое, как сжатая пружина, готовая в любой момент сорваться, расслабилось. Плечи опустились. Челюсть, которую он вечно стискивал до боли, разжалась. Даже дыхание стало глубже и ровнее. Он не сразу заметил это. А когда заметил — удивился. Неужели так бывает? Неужели можно идти по улице, разговаривать с человеком и не бояться, что тебя дёрнет? Не ждать этого, не прислушиваться к каждому сигналу своего тела, не сжиматься в ожидании? Он поймал себя на мысли, что просто наслаждается моментом. Просто идёт и наслаждается. Солнцем, которое, хоть и не грело, всё равно светило. Голосом Дани — живым, громким, заразительным. Видом обычных панельных домов, которые сейчас, в этом странном осеннем свете, казались почему-то красивыми. Он понял это внезапно. Прямо посреди рассказа Дани о том, как они с друзьями ловили голубей в парке. Он понял это, глядя на то, как ветер играет его волосами. Они были пушистыми, и ветер поднимал их, трепал. Одна прядь всё время падала Дане на глаза, и он сдувал её — смешно, нижней губой, — а она всё равно возвращалась. Он понял это, глядя, как ямочка появляется на правой щеке, когда Даня улыбается. Эта ямочка была маленькой, едва заметной, но она появлялась только когда улыбка была настоящей. И Руслан уже научился отличать. Он понял это, глядя, как светятся глаза Дани. Светлые, почти прозрачные, как вода в ручье, они ловили солнечный свет и отдавали его обратно, и в них плясали золотые искорки. И когда Даня смеялся над своей же шуткой. Ему хорошо. Ему очень хорошо рядом с этим человеком. И он хочет быть с ним чаще. Не только в школе, не только в звонке, не только по воскресеньям. Чаще. Всегда. Он хочет сидеть с ним за одной партой, хочет ходить с ним по этим улицам, хочет слушать его голос, хочет смотреть, как он смеётся, хочет, чтобы он протягивал ему руку — снова и снова. Быть ближе. Очень близко. Так близко, как это вообще возможно. Эта мысль была одновременно тёплой и пугающей. Она свернулась где-то глубоко внутри, под сердцем, и начала пульсировать — мягко, но настойчиво. Как второе сердце. Как живое существо, которое только что родилось и теперь будет расти. Она пульсировала где-то в глубине сознания, пока они гуляли мимо старого сквера, пока проходили мимо гаражей, пока Даня показывал ему «самое высокое дерево района». Она пульсировала и росла. И Руслан ещё не знал, что это. Не знал, как назвать. Знал только, что это — не дружба. Дружба не бывает такой. Дружба не заставляет сердце биться быстрее, когда кто-то улыбается. Дружба не заставляет помнить каждую деталь. Это было что-то другое. Что-то, о чём он читал в книгах, но никогда не думал, что это случится с ним.

***

Месяц пролетел как один долгий, тягучий миг. Руслан перестал считать дни. Было только «до школы» и «после школы», «до звонка с Даней» и «после звонка». Иногда ему казалось, что он живёт в двух параллельных реальностях: одна — серая, привычная, наполненная тиками, бабушкиными молитвами и запахом лекарств; другая — яркая, шумная, тёплая, где есть Даня. И в этой второй реальности он проводил всё больше времени. С каждым днём граница между мирами истончалась — он начал замечать, что даже в школе, когда Даня рядом, тики становятся реже. Или ему просто казалось? Он не знал. И не хотел проверять. Боялся спугнуть. Они сидели вместе на каждом уроке. Руслан приходил в класс за пятнадцать минут до звонка — привычка, выработанная годами одиночества, когда лучше прийти пораньше, чтобы не толкаться в дверях, не ловить на себе случайные взгляды. Он садился на своё место, раскладывал тетради, доставал ручки. И ждал. Даня всегда влетал в класс за минуту до звонка или даже после. Иногда он успевал, иногда нет — тогда учителя делали замечание, а он улыбался своей обезоруживающей улыбкой, говорил «извините» и плюхался на стул рядом, тяжело дыша после быстрого бега по коридору. После уроков Даня провожал его до дома. Не каждый день — иногда он оставался с пацанами, иногда бежал в магазин за хлебом, иногда просто говорил, что устал и пойдёт домой спать, — но всё чаще. Руслан научился различать его настроение по походке: если Даня выходил из школы быстрым, упругим шагом, значит, он полон энергии и будет болтать без остановки; если плёлся медленно, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы, значит, устал или что-то случилось. В такие дни Руслан старался идти тихо, не задавать вопросов, просто быть рядом. Это было то, чему он научился за годы одиночества: молчать. Молчать и ждать. Ждать, когда другой заговорит сам. Они шли медленно, специально растягивая путь. Обычная дорога от школы до дома Руслана занимала пятнадцать минут — они умудрялись растягивать её на полчаса. Иногда на сорок минут. Даня рассказывал что-то смешное, Руслан слушал, иногда вставлял короткие реплики — и это было так естественно, так правильно, что он почти переставал замечать свои тики. Почти. Однажды — это был вечер пятницы, небо затянуло низкими тяжёлыми тучами, но дождь так и не начался, — они остановились у подъезда Руслана. Фонарь над дверью мигал тусклым жёлтым светом, разбрызгивая вокруг себя круги тепла на мокром асфальте. — Слушай, Рус, — сказал Даня, глядя куда-то в сторону. — А ты когда-нибудь ночью гулял? — Нет, — признался Руслан. — Бабушка не пускает. — А если тайком? Даня повернулся к нему, и в его глазах загорелся тот самый огонёк — азартный, заговорщицкий. Руслан видел такой же у мальчишек во дворе, когда они предлагали друг другу залезть на стройку или сбежать с уроков. Но никто никогда не предлагал этого ему. — Не получится, — сказал он с горечью. — Она спит чутко. — Жалко. — Даня вздохнул и засунул руки глубже в карманы куртки. — А то мы бы с тобой на гаражи забрались. Там луна сейчас... Знаешь, как светит? И звезды видно. Красота. Руслан представил это: они сидят на крыше гаража, смотрят на звёзды, и Даня рядом показывает рукой на созвездия и называет их, хотя наверняка не знает правильных названий и придумывает свои. Как их плечи почти касаются. Как он чувствует тепло Дани — даже не касаясь, просто рядом. Внутри что-то ёкнуло. Перевернулось. И потом медленно, сладко растаяло где-то под рёбрами. — Ладно, — сказал Руслан, боясь, что голос дрогнет. — Я пойду. Мама уже с работы вернулась, наверное. — Давай, — кивнул Даня. — Спокойной ночи. Завтра увидимся. — Увидимся. Руслан повернулся и быстро зашагал к двери. Он не обернулся — знал, что если обернётся, то увидит Даню, который стоит под фонарём, провожает его взглядом, и тогда он точно не сможет уйти. Он поднялся на свой этаж, достал ключи. Руки дрожали — не от тиков, от волнения. Дрожь была мелкой, почти незаметной, но он её чувствовал. Он открыл дверь, зашёл в квартиру, повесил куртку на крючок и — вместо того чтобы идти на кухню, где пахло борщом и где бабушка наверняка уже налила ему тарелку, — прошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. И выдохнул. Выдохнул так глубоко, как будто не дышал последние полчаса. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, что с ним происходит. Точнее, понимал — но боялся назвать. Мысли о Дане заполнили всё. Они приходили утром, когда он чистил зубы. Он стоял перед зеркалом, смотрел на своё бледное лицо и думал: «Что он сейчас делает? Уже встал или ещё спит? Наверное, спит. Он всегда спит до последнего». И представлял Даню в кровати — разметавшегося, с рыжими волосами на подушке, с приоткрытым ртом, с одной ногой, вылезшей из-под одеяла. Представлял — и чувствовал, как внутри разливается тепло, а потом тут же холод страха: «Что я делаю? Зачем я это представляю?». Они приходили на уроках, когда учительница рассказывала о спряжении глаголов — и Руслан смотрел в окно, но видел не голые кусты за школьным забором, а рыжие волосы и светлые глаза. Они приходили перед сном. Это было самое страшное время. Руслан вставал на колени перед старенькой иконой, складывал руки лодочкой, как учила бабушка, и открывал рот, чтобы прочитать «Отче наш». Но вместо слов молитвы из горла рвалось другое: — Даня... Он тут же зажимал рот ладонью. Стыд обжигал лицо — горячей, нестерпимой волной. «Что я делаю? Зачем я произношу его имя во время молитвы? Это кощунство». Он начинал сначала: — Отче наш, Иже еси на небесех... Но мысли о Дане не уходили. Они вплетались в слова молитвы, искажали их, превращали в какой-то странный, чудовищный коктейль из святости и греха. — Да святится имя Твоё... Как он смеётся. Как ямочка на щеке появляется. — Да приидет Царствие Твоё... Как он смотрит. Как золотые искорки пляшут в его глазах. — Да будет воля Твоя... Как сердце пропускает удар. — ...на земле, как и на небе... Руслан открывал глаза. Лик Богородицы смотрел на него — строгий, печальный, осуждающий? Или прощающий? Он не мог разобрать. — Прости меня, Господи, — шептал он. — Я не могу с этим справиться. Я пытаюсь. Но я не могу. Это пугало. Пугало так, что по ночам он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, слушая, как тикают часы в коридоре. Каждый удар маятника отмерял секунду, которая приближала его к утру, а утро — к школе, а школа — к Дане. И это было одновременно счастье и пытка. Он ворочался с боку на бок. Простыня сбилась. Подушка стала плоской. Он перевернул её на прохладную сторону — ничего не изменилось. Мысли не уходили. «Почему он такой?» — думал Руслан. — «Почему он добрый? Почему он сел рядом со мной в тот день? Почему он не ушёл, когда увидел мой тик? Почему он провожает меня до дома? Почему он смеётся над моими шутками? Почему он не отворачивается?» Никто не отворачивался от него раньше — потому что никто и не поворачивался. Он был пустым местом. Тенью. Даня сделал его видимым. И теперь Руслан не знал, радоваться этому или проклинать тот день, когда Даня опустился на соседний стул. Он садился на кровати, обхватывал колени руками и смотрел в окно. За окном было темно. Фонари горели тускло, разгоняя тьму только под собой. Двор спал. Кто-то, наверное, тоже не спал — в одном из окон на пятом этаже горел свет. Руслан представлял, что там, за этим окном, сидит человек, который тоже не может уснуть. Может быть, у него тоже есть тайна. Может быть, он тоже влюблён в того, в кого нельзя. Может быть, он тоже боится Бога и бабушкиных молитв. Но это были только фантазии. На самом деле в том окне, наверное, просто забыли выключить свет.

***

Он знал, что это такое. Он не был дураком. В четырнадцать лет всё уже знаешь. Спасибо интернету. Спасибо разговорам в коридоре, которые ты слышишь краем уха, когда проходишь мимо. Спасибо фильмам. Он знал, что это не просто дружба. Дружба не заставляет сердце биться чаще, когда кто-то берёт твою ручку. Дружба не заставляет прокручивать в голове каждое слово, сказанное за день, и искать в нём скрытый смысл. Это было что-то большее. Что-то, что в книгах называли «первая любовь», а в бабушкиных проповедях — «мерзость». Что-то, что, по словам священника с воскресной службы, «противно естеству человеческому» и «губит душу». Он пробовал убедить себя, что это просто восхищение. Даня — крутой. Даня — яркий. Даня — первый, кто с ним заговорил. Конечно, он вызывает сильные эмоции. Конечно, Руслану приятно быть с ним. Это благодарность. Это восхищение. Это... это... Но когда Даня случайно касался его руки, передавая учебник, по телу Руслана пробегала дрожь. Не та дрожь, которая бывает от страха или холода. Другая. Тёплая. И Руслану хотелось, чтобы это прикосновение длилось вечность. Хотелось, чтобы Даня не убирал руку. Хотелось взять её самому — просто так, без причины. И это желание было самым страшным. «Любовь к своему полу — это грех». Бабушкины слова врезались в память железными буквами. Она начала читать ему проповеди, когда Руслану исполнилось двенадцать. До этого тема греха была общей — не убий, не укради, не прелюбодействуй (это слово он долго не понимал, пока не заглянул в словарь), почитай отца и мать. Но в двенадцать бабушка, видимо, решила, что он достаточно взрослый для более детальных разъяснений. — В Писании сказано, — говорила она, водя пальцем по потрёпанной Библии с выцвевшим переплётом, — что мужчина не должен лежать с мужчиной. Это мерзость. Это против природы. За это Бог уничтожил Содом и Гоморру. Понимаешь? Руслан кивал. Ему было двенадцать, он ещё не думал о таких вещах. Ему вообще было страшно думать о чём-то, кроме тиков и школьных контрольных. — Помни, — бабушка поднимала палец, и её глаза впивались в него, как иглы, — если согрешишь в этом, Господь не простит. Понял? — Понял, ба. — Хорошо. Молись, Руслан. Молись, чтобы Господь уберёг тебя от этой скверны. В наше время её много. Везде. По телевизору, в интернете... Дьявол силён. Но Бог сильнее. Тогда Руслан слушал и не примеривал эти слова на себя. Ему казалось, что это про кого-то другого. Про тех, кто старше. Про тех, кто уже знает, чего хочет. А он ничего не знал. Он вообще ничего не знал о себе — кроме того, что его тело не слушается, что люди шарахаются, и что Бог за что-то его наказал. Но теперь... Теперь он знал. Знал, потому что чувствовал. Каждый раз, когда Даня смеялся, наклоняясь к нему так близко, что Руслан чувствовал запах его шампуня. Каждый раз, когда их пальцы случайно встречались, когда Даня забирал у него ручку или передавал ластик. Он хотел быть рядом с Даней постоянно. Хотел видеть его каждый день, каждый час, каждую минуту. Он ловил себя на том, что начинает считать время до утра, чтобы снова пойти в школу. Что расстраивается, когда Даня уходит после уроков к друзьям, оставляя его одного. Что прокручивает в голове их разговоры, запоминая каждое слово, каждую интонацию. И это было неправильно. Он знал, что это неправильно.

***

Однажды вечером, после того как Даня в очередной раз проводил его до дома и они сыграли три катки в доте, Руслан сидел на своей кровати и смотрел на икону в углу. В полумраке комнаты лик Богородицы казался особенно строгим. Руслан смотрел на неё и чувствовал, как под этим взглядом его мысли становятся прозрачными. Как будто икона знает всё. Как будто она всегда знала. Он сполз с кровати и опустился на колени. Сложил руки, как учила бабушка. Опустил голову. Закрыл глаза. — Отче наш, Иже еси на небесех... — начал он, но голос сорвался. Слова не шли. Руслан открыл рот, попытался снова — и снова ничего. Язык прилипал к нёбу. Губы отказывались шевелиться. Он открыл глаза. Поднял голову. Посмотрел на икону. — Господи, — прошептал он. — Господи, прости меня. Я знаю, это грех. Я знаю, что это неправильно. Но я не могу. Я не могу с этим справиться. Он замолчал. Тик дёрнул левым плечом. Голова мотнулась в сторону. Болезненный спазм прошёл по шее, заставив мышцы сократиться так сильно, что хрустнул позвонок. — Если я буду страдать, — продолжил он, и голос его дрожал, — Если я буду наказывать себя за эти мысли... Ты простишь меня? Ты простишь, если я искуплю? В Библии написано, что страдания очищают. Что тот, кто страдает за грехи свои... тот будет прощён. Он не знал, откуда взялись эти слова. Может, бабушка когда-то говорила что-то похожее в одной из своих длинных проповедей, которые он слушал вполуха, потому что ноги затекали, а голова кружилась от запаха ладана. Может, он сам выдумал это, отчаявшись найти другой выход. Икона молчала. Руслан лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли о Дане снова нахлынули разом, как волна цунами, которая накрывает с головой и не даёт вынырнуть. Хотелось улыбнуться. Хотелось закрыть глаза и просто утонуть в этих мыслях, позволить им нести его куда-то далеко, где нет ни греха, ни страха, ни Бога. Но он не позволял себе улыбаться. Он сжимал зубы так сильно, что челюсть начинала болеть. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль перебила тепло. И он шептал — в подушку, в темноту, в пустоту: — Это грех. Это грех. Это грех. Это грех. Ночью, когда часы в коридоре пробили два, а бабушка уже давно спала своим старческим, тяжёлым сном, Руслан бесшумно встал с кровати. Он знал, что мама сегодня дежурит — её смена закончится только к утру. В доме было тихо. Только холодильник гудел на кухне. Он босиком прошлёпал в ванную. Плитка под ногами была ледяной. Старое зеркало отразило его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с сухими, потрескавшимися губами. Он выглядел как призрак. Открыл аптечку. Внутри были стандартные вещи: бинты, вата, зелёнка, йод, перекись водорода, пара блистеров с таблетками. Там лежало оно. Лезвие. Руслан держал его в ладони и чувствовал, как дрожат пальцы. От страха. От стыда. От этого странного, мучительного предвкушения, которое смешивалось с отвращением к самому себе. Он знал, что сейчас будет больно. Он знал, что потом будет жалеть. Но он также знал, что не остановится. Потому что это единственное, что помогало. Единственное, что заглушало мысли. Единственное, что давало иллюзию контроля над телом, которое не слушалось, и над душой, которая грешила. Сел на край ванны и задрал рукав старой футболки. Левое плечо. Там уже не было живого места. Кожа была иссечена тонкими, аккуратными линиями — одни уже затянулись бледными рубцами и теперь напоминали старые шрамы, почти незаметные на белой коже, другие ещё не зажили, розовые и припухшие — им было несколько дней, и они ещё болели, если до них дотрагиваться. Третьи были совсем свежие — от вчерашней ночи. Вокруг них кожа была красной, раздражённой. Свободного места почти не осталось. Лезвие каждый раз находило новый миллиметр нетронутой кожи, но с каждым разом это было всё труднее. Руслан провёл пальцем по одному из старых рубцов — тупая, ноющая боль отозвалась где-то глубоко, под кожей. Боль — это понятно. Боль — это честно. Боль смывает грех. Он приставил лезвие к коже — к тому месту на левом плече, где ещё оставался крошечный участок нетронутой кожи. Холодный металл обжёг. Руслан замер. Сделал вдох. Выдох. Нажал. Кожа поддалась легко — слишком легко. Сначала он чувствовал только давление. Потом — лёгкое жжение. Потом — тепло. А потом уже боль. Тонкая, белая линия проступила на плече, а через секунду набухла алым. Кровь выступила капельками, которые быстро слились в тонкую струйку. Она потекла вниз, по плечу, по предплечью, к локтю. Собиралась в крупные капли на сгибе локтя. Капала на белую эмаль ванны. Руслан смотрел на эту кровь. Смотрел, как она растекается по коже. — Это тебе, Господи, — прошептал он. Голос его был ровным, почти спокойным. — За грехи мои. За мысли мои. За то, что я... за то, что я люблю его. Слово «люблю» вырвалось само собой. Он не хотел его произносить. Он запрещал себе даже думать о нём. Но сейчас, в этой тихой, холодной ванной, оно вылетело — как птица из клетки, которую слишком долго держали взаперти. — Я люблю его, — повторил он, уже тише, почти беззвучно. — И это грех. И я... я искуплю. Он сделал ещё один надрез. Рядом с первым. Чуть выше. Лезвие скользнуло по коже как по маслу — с тем же лёгким сопротивлением, с тем же внезапным теплом. Кровь потекла сильнее. — Я искуплю, — повторял он, как заклинание. — Я искуплю. Я искуплю. Третий надрез. Четвёртый. Пятый. Он потерял счёт. Лезвие двигалось почти автоматически — находило новый участок кожи, нажимало, вело. Иногда слишком глубоко — тогда боль была острой, почти невыносимой, и из разреза хлестала кровь, не струйкой, а настоящим потоком. Руслан зажимал такие порезы пальцем, ждал, пока кровь остановится, и продолжал. Он не знал меры. Не хотел знать. Каждый надрез был молитвой — не той, которую читают по бумажке, стоя на коленях перед иконой, а настоящей, вырванной из самого нутра, из того места, где живут страх и боль и надежда. Каждый надрез был обещанием: «Я исправлюсь. Я отстрадаю. Я заплачу. Ты простишь меня, правда? Ты простишь, Господи? Ты ведь милостив, да? Ты ведь прощаешь тех, кто кается?» Но мысли о Дане не уходили. Они были здесь, с ним, в этой холодной ванной комнате. Они сидели на краю раковины, болтая ногами, и улыбались своими нахальными улыбками. Они показывали ему лицо Дани — улыбающегося, счастливого, живого. И от этого хотелось резать сильнее. Глубже. Больнее. Потому что боль была наказанием. А наказание — очищением. А очищение — единственным шансом на прощение. Он сделал ещё один надрез. И ещё. И ещё. Лезвие выпало из пальцев, когда он попытался сделать слишком глубокий — рука дрогнула, металл скользнул по коже не под тем углом, и порез получился неровным, рваным. Кровь хлынула. Руслан зажал рану ладонью и зашипел от боли. — Чёрт, — прошептал он сквозь зубы. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он сидел так несколько минут — прижимая ладонь к плечу, чувствуя, как кровь пропитывает пальцы, как она стекает по запястью и капает на пол. Когда кровь почти остановилась, он убрал ладонь и посмотрел на плечо. Оно выглядело страшно — изрезанное, красное, с запёкшимися сгустками крови на краях порезов. Свежие надрезы зияли розовыми щелями, из которых ещё сочилась сукровица — прозрачно-жёлтая жидкость, смешанная с остатками крови. Свободного места не осталось совсем. Левое плечо было исписано — как лист бумаги, на котором больше нет чистого места. Он вздохнул и потянулся за ватными дисками и перекисью водорода. Аптечка была открыта. Он достал пузырёк с перекисью — старый, с потёртой этикеткой, на которой почти не осталось букв. Открутил крышку. Запах — резкий, химический, знакомый до боли — ударил в нос. Руслан намочил ватный диск и приложил к самому глубокому порезу. Перекись зашипела. Это шипение было громким в тишине. Порез запузырился — белая пена выступила на краях, смешиваясь с остатками крови. Боль была острой, жгучей — но терпимой. Руслан прикусил губу и продолжил. Он обрабатывал каждый порез — аккуратно, тщательно, как учила его мама много лет назад, когда он впервые упал с велосипеда и разбил коленку. «Промокни, не три, — говорила она тогда, гладя его по голове. — И не бойся, это просто щипает. Это значит, что рана очищается». Когда все порезы были обработаны, он опустил рукав футболки. Потянул его вниз, поправил, убедился, что порезы не видно. Футболка была старой, растянутой, тёмно-синей — на ней следы крови были бы заметны, но он всегда был осторожен. Никто не должен знать. Никто. Он посмотрел на себя в зеркало. В глазах не было ничего — ни слёз, ни страха, ни даже боли. Только пустота и какая-то тихая, обречённая решимость. «Так надо», — сказал он себе. — «Это ради него. Ради того, чтобы Бог меня простил. Ради того, чтобы я мог быть рядом с Даней». Он спрятал лезвие обратно. Вытер кровь с пола — влажной тряпкой, которую потом тщательно прополоскал под краном. Вымыл ванну — белая эмаль снова стала белой, без единого пятнышка. Проверил, не осталось ли следов на раковине, на кране, на полу. Всё было чисто. И вернулся в комнату. Лёг на кровать, укрылся одеялом до подбородка и уставился в потолок. Плечо саднило. Боль пульсировала в такт сердцу — мерно, успокаивающе. В этой боли было что-то родное, почти уютное. Как будто она всегда была с ним, просто раньше пряталась. Он закрыл глаза. И снова увидел Даню. Улыбающегося. С рыжими, растрёпанными ветром волосами. С ямочкой на щеке. С глазами, в которых пляшут чертята. «Прости меня, Господи, — подумал Руслан. — Я стараюсь».

***

С каждым днём порезов становилось всё больше. Они множились, как трещины на льду, который вот-вот провалится. На левом плече не осталось живого места. Кожа там превратилась в сплошное полотно из рубцов. Между порезами не было промежутков — они накладывались друг на друга, пересекались, образовывали странные геометрические узоры, похожие на абстрактный рисунок сумасшедшего художника. Руслан перешёл на правое плечо. Там кожа была чистой, нетронутой — и это казалось неправильным. Пустым. Он начал заполнять правое плечо. Лезвие скользнуло по чистой коже — и это было совсем другое ощущение. Не то, когда режешь по старому, уже изрезанному месту, где кожа потеряла чувствительность, где боль притуплена рубцами. Нет — это была новая, острая, почти девственная боль. Лезвие встречало сопротивление, и Руслану приходилось нажимать сильнее, чтобы прорезать нетронутые слои. Кровь текла обильнее — яркая, алая, почти праздничная на фоне белой кожи. Он делал надрезы аккуратно, ровными линиями — как будто писал что-то на чистом листе бумаги. Правое плечо заполнилось быстро — быстрее, чем левое. Может быть, потому что он уже наловчился. Может быть, потому что боль перестала его пугать, и он резал глубже, увереннее, не сдерживая себя. А может быть, потому что мыслей стало больше — они плодились, как мухи в жаркий день, и каждая мысль требовала своего надреза, своей капли крови, своей маленькой жертвы. Когда и на правом плече места почти не осталось — когда кожа превратилась в такое же сплошное полотно рубцов, как и на левом, — Руслан опустил глаза ниже. Бёдра. Там было удобнее — никто не увидит. Никто не заподозрит. Он сидел на краю ванны. Бедро было белым — белее, чем плечи, потому что кожа там никогда не видела солнца. Гладким. Мягким. Почти нежным. Он приставил лезвие к внутренней стороне бедра — там, где кожа тоньше, где сосуды ближе к поверхности, где боль острее, а кровь обильнее. Сделал вдох. Нажал. Это было совсем другое ощущение. Бедро было чувствительнее плеча — каждый надрез отзывался острой, режущей болью, которая поднималась выше, к животу, к груди, к горлу. Руслан закусил губу, чтобы не застонать. Кровь текла быстрее — яркая, тёплая, она заливала бедро, капала на белый кафель, оставляя на нём маленькие алые пятна, похожие на цветы. Он сделал три надреза в первую ночь. Тонких, ровных, неглубоких — просто чтобы попробовать. Потом обработал их перекисью и лёг спать. На следующий день он ходил и чувствовал, как свежие порезы ноют, напоминая о себе. И это чувство — это постоянное, фоновое, почти уютное напоминание — помогало ему сидеть рядом с Даней на уроках. Помогало не улыбаться слишком широко, когда Даня шутил. Помогало не смотреть слишком долго на его рыжие волосы. Помогало держать себя в руках. Потому что каждое движение напоминало ему: ты страдаешь. Ты платишь. Ты искупаешь. Ты не просто так грешишь — ты за это расплачиваешься. И Господь видит. И Господь, может быть, простит. Он резал себя каждую ночь. Это стало ритуалом — таким же обязательным, как вечерняя молитва, но более честным. Более настоящим. Когда он стоял на коленях перед иконой и шептал заученные слова, он часто чувствовал пустоту — как будто говорит в пустоту, как будто Бога нет, или он есть, но не слушает. Но когда он сидел на краю ванны, сжимая в пальцах холодное лезвие, он чувствовал, что это — реально. Кровь реальна. Боль реальна. Плата реальна. И если Бог существует — он должен это видеть. Он должен это ценить. Руслан был осторожен. В первые дни, когда он только начал резать себя, он боялся, что однажды перестарается, зайдёт слишком глубоко, попадёт в артерию, истечёт кровью и умрёт. Он знал, где проходят вены — они были видны сквозь тонкую кожу на запястьях, на сгибах локтей, на внутренней стороне бедра. Он избегал их. Резал только там, где кожа была плотнее, где сосуды лежали глубже. Плечи. Внешняя сторона бёдер. Иногда — предплечья, но там он был особенно аккуратен: длинные рукава толстовок и свитеров, которые он носил в школу, скрывали всё, но риск был слишком велик. Руслан не хотел умирать. Впервые за долгое время он хотел жить. Хотел видеть Даню, слышать его голос, чувствовать его рядом — даже если это чувство было мучительным. Даже если каждая улыбка Дани вонзалась в грудь острее лезвия. Он резал, потому что верил: боль очищает. Боль — это цена. Плата за то, что его мысли переходят границы дозволенного. Плата за то, что он позволяет себе чувствовать то, что чувствовать нельзя.

***

Парк встретил их запахом прелой листвы и сырой земли. Был тот редкий осенний четверг, когда небо, наконец, разжало кулаки и перестало выжимать из себя дождь. Солнце — бледное, бессильное, но всё же солнце — пробивалось сквозь тонкую пелену облаков и ложилось на аллеи мягким, почти призрачным светом. Они шли медленно. Даня — чуть впереди, развернувшись вполоборота, чтобы видеть Руслана. Его руки были в карманах куртки. Руслан шёл рядом, на полшага позади, как всегда — не потому, что боялся, а потому что привык быть тенью. Даня что-то рассказывал — про какого-то стримера, который вчера на стриме сказал что-то смешное, про новую игру, которую все ждут, про то, как его мама снова заставила мыть посуду. Руслан слушал вполуха. Он слушал голос — живой, звонкий, с хрипотцой, которая появлялась, когда Даня говорил слишком быстро и забывал делать вдох. Смотрел на его профиль — чуть вздёрнутый нос, ресницы светлые, почти незаметные, но длинные, как у девчонки. И ямочка на щеке, которая появлялась, когда он улыбался. Она появлялась сейчас. Постоянно. Потому что Даня улыбался почти всегда — даже когда рассказывал о чём-то грустном, даже когда жаловался, даже когда злился. У него была та странная, заразительная улыбка, которая делала его красивее — если это вообще было возможно. — Слушай, Рус, — сказал Даня, и в его голосе что-то изменилось. Стало тише. Осторожнее. Даня смотрел прямо перед собой — на аллею, уходящую вглубь парка, на голые ветки деревьев, на серое небо — куда угодно, только не на Руслана. — Ты когда-нибудь... ну, влюблялся? Воздух стал другим. Руслан почувствовал это сразу. Птицы замолчали. Ветер стих. Даже листья перестали шуршать под ногами, хотя они продолжали идти. Вопрос повис в воздухе. Руслан чувствовал его кожей. Он впивался в затылок, в спину, в то место под ложечкой, где всегда зарождалась тревога. «Зачем он спрашивает? — пронеслось в голове. — Почему сейчас? Это намёк? Он понял что-то? Он знает?» — В смысле? — спросил Руслан. — Ну, в кого-нибудь. В девчонку там... — Даня пожал плечами, не глядя на него. — Не знаю. Вообще в кого-нибудь. Сердце пропустило ещё один удар. А потом забилось с бешеной, панической силой. Руслан чувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят щёки, уши, шея. Он надеялся, что Даня не заметит. Но Даня замечал всё — это Руслан уже знал. — Нет, — сказал Руслан слишком быстро. — Ни в кого. Слишком быстро. Слишком резко. Слишком громко. Он сам это услышал — фальшь, которая прорезала голос. — Да ну? — Даня повернул голову. Их глаза встретились. Это был момент, который Руслан прокручивал в голове потом сотни раз — в деталях, в замедленной съёмке, с комментариями, которые становились всё более жестокими с каждым новым повтором. — А я смотрю на тебя и думаю — точно влюбился, — сказал Даня, и в его голосе появилась та самая хитринка, которая всегда означала, что он шутит. — Всё время на меня смотришь. Улыбаешься глупо. Может, в меня влюбился? Шутка. Это была шутка. Руслан знал это. Он знал по голосу — лёгкому, почти певучему, по тому, как Даня чуть качнулся вперёд, сокращая расстояние между ними. Но под шуткой всегда есть доля правды. Самую маленькую. Самую страшную. Ту, которую никто не говорит вслух. Руслан даже подумать не успел. Слова вырвались сами — не из головы, не изо рта, а откуда-то из глубины, из того места, где жили все запретные мысли. — Конечно, — сказал он. Одно слово. Одно короткое, ничего не значащее для Дани слово. Но для Руслана оно было всем — признанием, которого он себе не позволял. Криком, который он душил в себе каждую ночь. Правдой, которую он зарезал сотней порезов на своих плечах и бёдрах. Даня остановился. Руслан тоже остановился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Нет. Нет, нет, нет. Он не хотел этого говорить. Он не собирался. Слова вырвались сами — как тик, как судорога, как предательство собственного тела, которое он так ненавидел. Даня отступил на шаг. Он смотрел на Руслана так, будто видел его впервые. Они смотрели друг на друга. Руслан видел, как меняется лицо Дани. Это было похоже на то, как если бы кто-то стирал рисунок — быстро, грубо, не жалея красок. Улыбка сползла. Светлые глаза расширились — зрачки раздулись, сделали взгляд тёмным, чужим, испуганным. Брови сошлись к переносице, на лбу прорезалась глубокая вертикальная морщина — там, где обычно не было никаких морщин. Он выглядел так, будто Руслан ударил его. И, может быть, так оно и было. Может быть, слова Руслана ударили больнее, чем любой кулак. — Ты что, гей? — спросил он. Голос его был тихим — таким тихим, что Руслан едва расслышал слова. Но в этой тишине было больше боли, чем в крике. В ней был страх — настоящий, животный страх, от которого голос садится, становится чужим, почти нечеловеческим. Страх не перед Русланом. Перед тем, что Руслан означает. Перед тем, что если Руслан — гей, то и Даня, который проводил с ним вечера, который смеялся над его шутками... может быть, тоже? А если нет — то что о нём подумают другие? Что он водится с геем? Что он — такой же? В мире Дани, где главное — быть нормальным, быть как все, быть на правильной стороне, — такие вещи решали всё. Руслан смотрел на него и понимал. Всё понимал. Каждую морщинку на его лбу. Каждый дюйм расстояния между ними. Каждую каплю страха в его расширенных зрачках. Даня не испытывает к нему того же. Конечно, не испытывает. Зачем? С чего бы? Руслан — странный, дёрганый, больной. Его тело не слушается. Его мысли — грех. Его любовь — мерзость. А Даня — нормальный. Красивый, весёлый, любимый всеми. У него есть друзья — настоящие, правильные. У него будут девушки — красивые, правильные. У него будет жизнь — нормальная, правильная. Зачем ему такой, как Руслан? Зачем ему вообще кто-то, если он может выбрать любую девчонку в школе? Внутри Руслана что-то оборвалось. Сначала он подумал — сердце. Но сердце всё ещё билось — глухо, больно, часто. Оборвалось что-то другое. Что-то, что держало его на плаву последний месяц. Надежда. Или иллюзия. Или вера в то, что он может быть счастлив. Разбилось на тысячу осколков, и каждый осколок вонзился в грудь — не в сердце, нет, в то место, где раньше была надежда. Теперь там была только пустота и боль. «Я всё испортил, — подумал он. — Всё. Месяц — коту под хвост. Он теперь не захочет со мной даже разговаривать. Он расскажет всем. Меня будут травить. Снова. Или хуже — он просто исчезнет. Перестанет замечать. Будет проходить мимо, как раньше. Как будто меня не существует.» Паника поднялась из живота. Она залила грудь, горло, голову. Руслан чувствовал, как начинают дрожать руки — мелкой, нервной дрожью, которая всегда предвещала тик. Плечи напряглись. Шея дёрнулась — один раз, коротко, почти незаметно. «Только не сейчас. Только не сейчас, пожалуйста. Не при нём.» Но тело не слушалось. Оно никогда его не слушалось. — Ты что, Дань? — Руслан услышал свой голос — чужой, спокойный, почти весёлый. — Нет, конечно. Это я по-дружески. Мы же друзья. Друзья. Слово обожгло язык. Друзья. Он не хотел быть другом. Он хотел... но неважно. Неважно, что он хотел. Важно только то, что можно. А можно только дружбу. Можно только отступить, спрятаться, сделать вид, что ничего не было. Можно только сохранить хотя бы это — хотя бы возможность сидеть рядом, слышать его голос, чувствовать его тепло. Лучше быть другом, чем никем. Лучше молчать о своей любви, чем потерять его навсегда. «Пожалуйста, — молил он про себя, хотя не знал, к кому обращается — к Богу, к Дане, к самой судьбе. — Пожалуйста, поверь. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, останься. Я всё что угодно сделаю. Я буду молчать. Я никогда больше не скажу ничего подобного. Я буду делать вид, что ничего не чувствую. Только не уходи.» Даня смотрел на него. Долго. Пристально. Так, будто пытался заглянуть под кожу, в душу, в то самое место, где пряталась правда. Руслан выдержал этот взгляд. С трудом — каждая секунда стоила ему нечеловеческих усилий, — но выдержал. Он не отвёл глаза. Не опустил голову. Не заплакал — хотя слёзы уже подступали к горлу, кислые, горячие, невыносимые. Светлые глаза сузились, в них не было чертят — только холодный, оценивающий взгляд. Он смотрел на Руслана и решал — верить или нет. — Ну да... — сказал он наконец, и голос его звучал неуверенно, не так, как обычно. В нём не было прежней лёгкости, той особенной, беззаботной интонации, которая делала его Даней. Теперь это был просто голос — чужой, осторожный. — Друзья. Он не улыбнулся. Это было самое страшное — то, что он не улыбнулся. Даже фальшиво. Даже через силу. Он просто сказал это слово и замолчал. Руслан кивнул. Молча. Потому что боялся, что если откроет рот, то оттуда вырвется не голос, а крик — долгий, жалобный, на грани истерики. Они пошли дальше молча. Впервые за месяц — молча. Не потому, что не о чем было говорить. А потому, что между ними встало что-то тяжёлое, почти физически ощутимое — стена из невысказанных слов, из страхов, из неловкости. Даня смотрел прямо перед собой — на аллею, на деревья, на небо. Всё, что угодно, только не на Руслана. Его профиль был напряжён — скулы заострились, губы сжались в тонкую линию, брови чуть сдвинуты. Он выглядел так, будто решал сложную задачу — или пытался забыть что-то, что услышал. Руслан шёл, опустив голову. Он смотрел себе под ноги — на асфальт, покрытый мокрыми листьями, на лужи, в которых отражалось серое небо, на собственные кроссовки. «Идиот, — повторял он про себя, как мантру. — Идиот, идиот, идиот. Зачем ты это сказал? Неужели нельзя было промолчать? Неужели нельзя было улыбнуться и сказать "«Нет, ты что, прикалываешься?» и перевести всё в шутку?» Но он знал ответ. Нельзя было. Потому что правда, как бы глубоко её ни прятали, всегда рвётся наружу. Потому что он устал врать. «Он не хотел этого слышать, — понял Руслан вдруг. — Он хотел услышать «нет». Он хотел, чтобы я сказал «нет». Потому что если бы я сказал «нет», он мог бы успокоиться. Мог бы забыть» А теперь он будет думать. Каждый раз, когда будет смотреть на Руслана, он будет вспоминать это «конечно». «Или не будет, — с тоской подумал Руслан. — Он просто перестанет на меня смотреть. Перестанет замечать. Как раньше. Как все» Солнце спряталось за тучи, и снова стало серо, холодно, обыкновенно. Они дошли до конца аллеи. Впереди была дорога — широкая, с машинами, с шумом, с людьми. Там, за дорогой, начинался их район. Там была реальность — та, в которой нет места признаниям и счастливой жизни. — Мне сюда, — сказал Даня, останавливаясь. Он указал налево — на улицу, которая вела к его дому. — Ага, — сказал Руслан. — Пока. Он не знал, что ещё сказать. «Прости»? «Забудь»? «Я пошутил»? Всё это было ложью. А он устал врать. — Пока, — сказал Даня. Он развернулся и пошёл. Быстро. Не оглядываясь. Его рыжие волосы трепал ветер, кроссовки гулко стучали по асфальту. Руслан стоял и смотрел ему вслед. Смотрел, как фигура становится меньше, как расплываются очертания, как Даня сворачивает за угол — и исчезает. И только тогда, когда его не стало — когда улица опустела, когда ветер завыл особенно громко, когда капли дождя начали падать на лицо, — Руслан позволил себе заплакать. Он стоял посреди пустой улицы, под холодным осенним дождём, и плакал — тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык скрывать свою боль. Слёзы смешивались с дождём, и никто не видел их. Никто. Когда дождь кончился, он вытер лицо рукавом куртки, поправил съехавший рюкзак и пошёл домой. Домой, где бабушка спросит, почему у него красные глаза. Где икона в углу будет смотреть на него строгим, осуждающим взглядом. Где лезвие в аптечке будет ждать его возвращения. Он шёл и думал: «Я всё испортил. Я разрушил единственное хорошее, что было в моей жизни. И теперь...» Мысль оборвалась. Он не знал, что будет теперь. Он знал только, что внутри, там, где раньше билось что-то тёплое и живое, теперь зияла чёрная дыра. И в этой дыре не было ничего — кроме имени. Даня. Только Даня.

***

Ночью Руслан лежал на кровати, раскинув руки в стороны — поза распятого, поза человека, который сдался, и смотрел в потолок. Он лежал в одной футболке и трусах, босой, дрожащий, живой — хотя жизнь казалась ему сейчас самой жестокой из пыток. Часы в коридоре пробили час. Потом два. Потом три. Он не спал. Не мог спать. Руслан закрывал глаза — и тут же открывал снова. Потому что за веками было не лучше, чем в комнате. Там, за закрытыми глазами, был Даня. Даня, который смотрит на него светлыми глазами. Даня, который отступает на шаг. Даня, который говорит: "Ты что, гей?" — и в его голосе страх. Мысли крутились по кругу, как белки в колесе — быстрее, быстрее, быстрее, пока голова не начинала кружиться. «Зачем я это сказал? — мысль пришла не первая и не последняя, она была сотой, тысячной, она возвращалась снова и снова. — Зачем, зачем, зачем?» Он стиснул зубы. Челюсть заболела — так сильно, что хрустнуло в ушах. Но он не разжал. Ему нужно было чувствовать боль. Любую боль. Потому что боль отвлекала. Боль давала иллюзию контроля. Боль была единственным, что принадлежало ему по-настоящему. Он прокручивал в голове тот момент снова и снова — как Даня спросил, как он ответил, как посмотрели на него эти светлые глаза. И каждый раз внутри поднималась новая волна стыда, такая сильная, что хотелось выпрыгнуть из собственной шкуры. «Дурак. Ты дурак. Он смеялся. Это была шутка. А ты взял и всё испортил. ВСЁ.» Он сел на кровати. Резко, как будто его дёрнули за ниточку. Тело заныло — спина затекла от долгого лежания в одной позе, шея одеревенела, мышцы плеч сводило судорогой. Тик прошёл по левой стороне лица: глаз заморгал, уголок рта дёрнулся вверх, щека завибрировала. Руслан не пытался остановить тик. Бесполезно. Тело делало то, что хотело, а он — он только наблюдал. Как всегда. Теперь Даня знает. Знает, что Руслан думает о нём не так, как надо. Знает, что Руслан смотрит на него и видит не друга, а... не друга. И теперь всё будет иначе. Даня будет избегать его. Перестанет садиться рядом. Перестанет провожать до дома. Перестанет играть по вечерам. Или хуже — начнёт смеяться. Расскажет всем. И тогда Илюха, Слава, Коля, весь класс будут знать. И тогда насмешки, которые прекратились в начальной школе, вернутся. Но теперь они будут не про тики. Они будут про это. И это будет хуже. Гораздо хуже. Это не болезнь. Это не тик, который можно вылечить таблетками. Это — он сам. Это — то, кем он является. И если это мерзость — значит, мерзость — он. «Ты грешник, — шептал внутренний голос — голос бабушки, голос священника, голос Бога, который, наверное, смотрел на него сейчас с отвращением. — Ты — мерзость. Ты хуже, чем одержимый. В одержимом бес, его можно изгнать. А в тебе — ты сам. Твоя суть. Твоя природа. Ты знаешь, что это грех, и всё равно грешишь. Ты молишься каждый вечер, а в голове у тебя — он. Ты стоишь на коленях перед иконой, а думаешь о его руке в своей. Ты читаешь "Отче наш", а видишь его лицо. Ты — лицемер. Ты — предатель. Ты —...» Руслан сжал голову руками. Ладони были холодными — ледяными, как будто кровь отлила от них. Пальцы запутались в волосах. Он сидел так несколько минут — сжав голову, раскачиваясь вперёд-назад, как маятник, как те самые часы в коридоре, которые всё тикали и тикали, отмеряя время, которого у него, возможно, оставалось не так много. Тело трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью, которая не была тиком. Это был страх. Чистый, ледяной страх, который пробирался под кожу, в мышцы, в кости, в самый мозг, заставляя зубы стучать, а пальцы — судорожно сжиматься в кулаки. «Я не хочу, — подумал он. — Я не хочу, чтобы он отворачивался. Я не хочу, чтобы он смеялся. Я не хочу, чтобы он рассказывал всем. Я хочу... я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы он сидел рядом. Чтобы держал за руку. Чтобы называл «Рус». Чтобы...» Он запнулся. Потому что понял: «как раньше» уже не будет. Не будет никогда. То «раньше» умерло в ту секунду, когда он сказал «конечно». «Или всё-таки можно что-то спасти? — мелькнула слабая, почти умирающая надежда. — Я же сказал, что это шутка. Я же сказал, что это по-дружески. Он поверил. Наверное, поверил. Он не ударил. Он просто... испугался. Это нормально. Завтра он проснётся, и всё будет как раньше» Но даже когда Руслан думал это, он знал — это неправда. Он встал. Ноги были ватными, не слушались. Он сделал шаг — пошатнулся, ухватился за спинку стула. Стул жалобно скрипнул, но устоял. Второй шаг — легче. Третий — почти нормально. Он шёл к двери, не включая свет, потому что свет был не нужен. Он знал эту комнату наизусть. Босиком прошёл в ванную. Плитка была холодной — такой холодной, что, казалось, прилипает к ступням. Аптечка. Лезвие. Он сел на край ванны. Чугунная эмаль была ледяной — даже сквозь тонкие трусы холод пробирался к телу, заставляя мышцы напрягаться. Но Руслан не обращал внимания. Он задрал футболку — старую, растянутую, с выцветшим принтом "Nirvana", которую нашёл на распродаже год назад за двести рублей. Правое плечо. Он посмотрел на него и увидел карту своих страданий. Тонкие белые линии — старые шрамы, которые уже почти не болели. Свободного места оставалось мало. Совсем мало. Несколько квадратных сантиметров чистой, нетронутой кожи в углу плеча, ближе к шее. Руслан провёл по ним пальцем — гладкие, мягкие, они казались чужими на этом изрезанном, изуродованном теле. «Не надо, — сказал он себе. — Не надо. Это не поможет» Но рука уже взяла лезвие. Пальцы нашли знакомое место на внутренней стороне бедра. Там, где кожа тоньше всего. Где сосуды проходят ближе к поверхности. Где боль острее, а кровь течёт быстрее и обильнее. «Ты не должен этого делать. Мама узнает. Бабушка узнает. Они отведут тебя к врачу. Заставят лечиться» Лезвие коснулось кожи. «Они будут плакать» Он нажал. Боль была острой — острее, чем обычно. Руслан не знал, почему. Может быть, потому что сегодня эмоции были сильнее — стыд, страх, отчаяние смешались в ядовитый коктейль, который требовал выхода. Может быть, потому что он специально нажал сильнее, глубже, чем обычно. Кровь потекла сразу — не каплями, а тонкой струйкой, тёплой и липкой. Руслан смотрел на неё и чувствовал... облегчение. Странное, неправильное, запретное облегчение. Как будто вместе с кровью из него вытекало всё, что мучило. Стыд. Страх. Любовь. Грех. Они смешивались с тёплой, солоноватой жидкостью и покидали его тело — капля за каплей, секунда за секундой. На секунду мысли о Дане отступили. На секунду стало легче. «Ещё, — подумал Руслан. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Пока не станет совсем легко» Он сделал ещё один надрез. Рядом с первым. Чуть выше. Крови стало больше. Она уже не текла струйкой — она лилась, заливая бедро, капая на пол, на руки Руслана, на край ванны. Третий надрез. Чуть глубже. Руслан закусил губу, чтобы не застонать. Боль была невыносимой. Она поднималась от бедра к животу, к груди, к горлу. Но вместе с болью приходило странное, почти экстатическое чувство — чувство, что он делает всё правильно. Что Господь видит эту кровь — и, может быть, смягчится. «Ты простишь меня, Господи? — мысленно спросил он, делая четвёртый надрез. — Если я заплачу своей кровью? Ты простишь меня за то, что я люблю его? За то, что не могу остановиться? За то, что я слабый, грязный, грешный?» Пятый надрез. Шестой. Седьмой. Правое бедро заполнялось быстро. Сначала порезы шли ровными, параллельными линиями — как будто он разлиновал кожу. Потом, когда места стало мало, они начали пересекаться, накладываться друг на друга. Кровь была везде. На бедре, на руках, на футболке, на полу. Она уже начала подсыхать — становиться липкой, тёмной, почти чёрной. Руслан не чувствовал боли. Или чувствовал, но она была где-то далеко — как будто происходила не с ним, а с кем-то другим. Он потерял счёт. Десять? Пятнадцать? Двадцать? Бедро превратилось в кровавое месиво. Когда лезвие выпало из пальцев, он сидел и смотрел на свои руки. Они были в крови по локоть. Кровь была везде — на пальцах, на ладонях, на запястьях, под ногтями. Она уже начала подсыхать, становиться липкой, тёмной, почти чёрной. «Господи, — прошептал он. — Господи, прости меня. Я не хотел. Я не хотел в него влюбляться. Это не я. Это бесы. Это они заставили меня. Я не хотел.» Он заплакал. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно, как будто он разучился плакать по-настоящему, как будто даже слёзы теперь были грехом, за который нужно платить. «Прости, Господи. Прости, прости, прости.» Он обрабатывал порезы дрожащими руками. Перекись шипела, пенилась, боль была невыносимой — но он терпел. Терпел, потому что знал: это единственное, что он может дать Богу взамен на прощение. Потом долго оттирал кровь с рук, с ванны, с пола. Тряпка стала красной — пришлось полоскать её раз пять, пока вода не стала прозрачной. Когда всё было кончено, он лёг в кровать. Тело ныло — каждое движение отзывалось болью в свежих порезах. Он не мог уснуть. Мысли о Дане вернулись — более яркие, более навязчивые, более мучительные. Он закрыл глаза и увидел его лицо — испуганное, отшатнувшееся, чужое. «Ты что, гей?» Голос Дани звучал в ушах отчётливо, как будто он стоял рядом. «Нет, — прошептал Руслан в подушку. — Нет, я не гей. Я просто... я просто люблю тебя. И это грех. И я знаю, что это грех. И за этот грех я буду гореть в аду. Но я не могу с этим ничего поделать. Прости. Пожалуйста, прости меня» Подушка была мокрой от слёз. Когда он успел снова заплакать? Он не заметил. Он лежал так до самого утра — лицом в подушку, сжавшись в комок, обнимая колени руками.

***

Руслан пришёл в школу за пятнадцать минут до звонка. Как обычно. Сел. Поставил рюкзак рядом — на тот самый стул, на котором обычно сидел Даня. Нащупал в кармане телефон — ни одного сообщения. Конечно, ни одного. Он никому не писал. Достал тетрадь и учебник — разложил их на парте. Ручки. Карандаши. Ластик. Всё как обычно. Всё как всегда. Но сердце билось не как всегда. Каждый шорох в коридоре заставлял Руслана вздрагивать. Каждый звук шагов — замирать. Каждый раз, когда открывалась дверь, он поднимал голову — и снова опускал, когда видел не того, кого ждал. Дани не было. Руслан смотрел на дверь и считал. Каждую секунду. Каждую минуту. «Он придёт. Он всегда приходит. Он просто опаздывает. Он вечно опаздывает. Помнишь, как он влетел в класс за минуту до звонка? У него телефон разрядился. И сегодня, наверное, тоже» Прозвенел звонок. Руслан вздрогнул — звонок показался ему особенно резким, болезненным, он ввинтился в голову и застрял там, пульсируя где-то в висках. Учительница вошла в класс, посмотрела по сторонам, отметила отсутствующих. Руслан не слушал. Он смотрел на дверь. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Даня не пришёл. «Он проспал, — сказал себе Руслан. — Он же всегда спит до последнего. Он придёт на втором уроке. Или на третьем» Он заставил себя отвести взгляд от двери. Посмотрел на доску — там были написаны какие-то формулы. Он смотрел на них и не понимал. Буквы и цифры расплывались, сливались в серую массу, как тучи на небе. Урок тянулся бесконечно. Руслан несколько раз ловил себя на том, что сжимает ручку так сильно, что пальцы белеют. Он разжимал — сжимал снова. Костяшки хрустели. Плечо дёрнулось — один раз, коротко, почти незаметно. Потом — второй. Потом третий. Тики усилились. Руслан прикусил губу изнутри, надеясь болью перебить сигнал. Не помогло. Прозвенел звонок. Перемена. Руслан не двинулся с места. Сидел, смотрел на дверь и ждал. Может, Даня придёт сейчас, на перемене. Влетит, как обычно, раскрасневшийся, с улыбкой до ушей. Дани не было. Второй урок — русский язык. Учительница рассказывала про деепричастные обороты, приводила примеры, вызывала к доске. Руслан сидел, смотрел в окно и не видел ничего. «Он не пришёл. Не пришёл на первый урок. Не пришёл на второй. Может, он заболел? Может, у него температура?» Руслан почти поверил в это. Почти успокоился. Но где-то в глубине, там, где жила та самая пустота, зарождался новый страх. Холодный. Липкий. Он рос, заполнял грудь, поднимался к горлу. «А вдруг он не заболел? Вдруг он не пришёл, потому что не хочет меня видеть?» Руслан зажмурился. Сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отвлекла — на секунду. Всего на секунду. «Не думай об этом. Не думай. Не думай» Но мысли лезли, лезли, лезли. На третьем уроке Руслан уже не надеялся. Он сидел, уставившись в одну точку на доске, и не видел ничего. В голове была пустота, которая оглушает, как слишком громкая тишина. Он слышал только собственное дыхание — хриплое, прерывистое, и гулкое биение сердца где-то в груди. «Он не придёт. Всё кончено. Я больше никогда его не увижу» Руслан сжал ручку. Пластик хрустнул — он сломал её. Посмотрел на остатки ручки в своей ладони — кусочек корпуса, стержень, который выпал и покатился по парте. Поймал его, зажал в кулаке. «Да и чёрт с ним, с ручкой», — подумал он. И в этот момент дверь открылась. Руслан поднял голову. Сердце бухнуло — гулко, больно, как кулаком по груди. На секунду ему показалось, что сердце остановилось — а потом забилось с бешеной, панической силой, разгоняя кровь по венам, заставляя виски пульсировать, а пальцы — судорожно сжимать обломок ручки. Даня вошёл в класс. Руслан узнал его походку — раньше он не замечал, как запоминает такие вещи. Походка была быстрой, нервной, но не той упругой, пружинистой походкой, с которой Даня обычно влетал в класс за минуту до звонка. Сейчас он шёл медленно. Тяжело. Как будто каждое движение давалось ему с трудом. Он был бледнее обычного. Лицо осунувшееся, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени — будто он не спал не одну ночь, а целую неделю. Его рыжие волосы, которые обычно весело топорщились в разные стороны, сегодня висели тусклыми, сальными прядями, прилипшими ко лбу и вискам. Он даже не попытался их причесать. Он не смотрел по сторонам. Не улыбался. Не поздоровался. Глаза были опущены в пол — он смотрел на свои кроссовки, на грязный линолеум. Всё, что угодно, только не на одноклассников. Только не на Руслана. Руслан смотрел на него и не мог отвести взгляд. «Он пришёл. Он здесь. Слава богу, он здесь» Но радость была короткой — она умерла в ту же секунду, когда Даня прошёл мимо. Мимо. Он не посмотрел на Руслана. Не остановился. Не сел на своё место — на тот самый стул, который стоял рядом с Русланом, на который он садился каждый день в течение последнего месяца. Он прошёл мимо — быстрым, нервным шагом, даже не замедлившись, — и направился к задним партам. На «камчатку». К Илюхе. К Славе. К Коле. Там, где он сидел раньше — до того дня, когда всё изменилось. Руслан замер. Он смотрел, как Даня подходит к своим друзьям. Как они переглядываются — быстрый, многозначительный взгляд, который Руслан не смог прочитать. Как Коля молча отодвигается, освобождая место. Как Даня садится — тяжело, всем телом, как будто несёт на плечах невидимый груз. Стул рядом с ним был пуст. Даня выбрал не его. Выбрал других. Внутри всё оборвалось. Упало. Разбилось. «Он не хочет сидеть со мной. Он не хочет даже смотреть на меня. Всё кончено» Руслан сидел и смотрел на доску, не видя её. Руки дрожали — мелкой, нервной дрожью, которую он не мог контролировать. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, становится холодной, тяжёлой. В ушах шумело. Звонок прозвенел. Весь класс зашевелился — заскрипели стулья, зашуршали рюкзаки. Кто-то побежал в столовую, кто-то остался на месте, уткнувшись в телефон, кто-то потянулся к окну. Руслан сидел, смотрел на свои руки и не знал, что делать. Телефон в кармане лежал мёртвым грузом. Он достал его — экран засветился, показывая время, дату и ни одного уведомления. «Написать ему? — подумал Руслан. — Спросить, как дела? Спросить, почему он не сел рядом? Спросить, всё ли в порядке?» Пальцы зависли над экраном. Он открыл диалог с Даней — последнее сообщение было отправлено в среду вечером: «Спокойной ночи, завтра увидимся». Даня ответил смайликом. Только смайликом. Тогда это казалось нормальным. Теперь — холодным, равнодушным, почти жестоким. Он не мог. Не мог написать. Страх был слишком сильным — страх, что Даня не ответит. Или ответит что-то холодное. Или увидит сообщение, усмехнётся и покажет друзьям. «Лучше не знать», — решил он. Убрал телефон в карман. Перемена тянулась бесконечно. Руслан сидел на своём месте, чувствуя, как тики усиливаются с каждой минутой. Плечо дёргалось. Шея выкручивалась. Иногда из горла вырывался короткий, сдавленный звук — не то кашель, не то всхлип. Он прикусывал губу, сжимал кулаки, пытался болью перебить сигнал — но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, неподвластной ему. Что-то щёлкнуло внутри — тихо, но отчётливо, как выключатель. Руслан встал. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал шаг и замер. «Что я делаю? — спросил он себя. — Зачем?» Но ноги уже несли его вперёд, к Дане. Он шёл медленно, чувствуя, как на него смотрят. Одноклассники оборачивались, провожали взглядами — кто-то равнодушно, кто-то с любопытством. Даня сидел, откинувшись на спинку стула. Он не видел Руслана — или делал вид, что не видит. Руслан остановился в паре шагов. Встал так, чтобы оказаться прямо перед Даней. — Дань, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом. — Всё нормально? Даня поднял голову. Их глаза встретились. Секунду — целую вечность — они смотрели друг на друга. Руслан видел его лицо — бледное, напряжённое, сжатые губы, расширенные зрачки. И в этих светлых глазах не было чертят. Не было тепла. Не было ничего, кроме... страха. Или злости. Или того и другого. Даня смотрел на Руслана. Долго. Пристально. Так, будто пытался заглянуть под кожу, в душу, в то самое место, где пряталась правда. А потом он встал. Он был выше Руслана — и сейчас, когда он поднялся, эта разница стала пугающей, угрожающей. Его друзья замолчали. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул. Даня сделал шаг к Руслану. Ещё шаг. Ещё. Теперь они стояли вплотную — так близко, что Руслан чувствовал его дыхание на своём лице. Оно было горячим, прерывистым. — Ты чего? — повторил Руслан, и голос его дрогнул. Он стоял, не двигаясь, хотя каждая клетка тела кричала ему бежать. Бежать, пока не поздно. Бежать, пока он ещё может. Но он не побежал. Потому что не мог. Потому что ноги приросли к полу. Потому что он ждал — слова, жеста, чего угодно, что объяснило бы этот взгляд, это молчание, это расстояние, которое стало бесконечным. Даня посмотрел ему в глаза. А потом... Удар пришёлся в переносицу. Руслан не видел удара — только почувствовал. Сначала глухой толчок, от которого заложило уши. Потом резкая, взрывная боль, разлившаяся по всему лицу — от переносицы к скулам, от скул к вискам, от висков к затылку. В глазах потемнело — цветные круги поплыли перед глазами. Ноги подкосились. Он упал на спину, ударившись затылком об пол. Боль была везде. В носу, из которого хлынула кровь. В затылке, где наливалась шишка. В груди, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся. В бёдрах, где свежие порезы саднили при каждом движении. Но больше всего болело там, где не было ни нервов, ни крови. Там, где раньше было сердце — или то, что он считал сердцем. Теперь там была только чёрная, выжженная пустота, и от этой пустоты было больнее, чем от разбитого носа, чем от ушибленного затылка, чем от всех порезов на его теле, вместе взятых. Руслан лежал на полу и смотрел вверх. На потолок. На лампы дневного света, которые мерцали белым, холодным светом. Над ним стоял Даня. Он смотрел на Руслана сверху вниз — бледный, напряжённый, с раздувающимися ноздрями. Кулак, которым он ударил, был всё ещё сжат — побелевшие костяшки, в которые впились короткие ногти. Он тяжело дышал — грудь ходила ходуном, плечи поднимались и опускались. В его глазах не было раскаяния. Не было сожаления. Был только гнев — дикий, животный гнев, который не знает границ. А за гневом — страх. Глубокий, липкий страх, который не спрятать, не замаскировать, не залить гневом до конца. И Руслан, лежа на полу, с кровью, заливающей лицо, вдруг понял: Даня ударил его не потому, что ненавидел. А потому, что боялся. Боялся того, что Руслан сказал. Боялся того, что это значит для него самого. Боялся, что кто-то узнает. Боялся, что его посчитают таким же. И этот страх был сильнее Дани. Сильнее их дружбы. Сильнее всего. — Не подходи ко мне больше, — сказал Даня. Его голос был тихим — таким тихим, что Руслан едва расслышал слова среди шума в ушах. Но каждое слово вонзалось в грудь острее любого лезвия. Холоднее любой молитвы. — Если ещё раз подойдёшь, то молитвы не помогут. Он развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Его друзья потянулись за ним. Кто-то бросил на Руслана короткий взгляд — насмешливый, брезгливый, равнодушный. Кто-то даже не посмотрел. Их шаги затихли в коридоре. Руслан остался лежать на полу. Кровь текла из носа — тёплая, густая, она заливала губы, подбородок, капала на рубашку, на линолеум. Он не вытирал её. Не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Пол был холодным — таким холодным, что, казалось, холод проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости, добирается до самого сердца и замораживает его. Но Руслан не чувствовал этого холода. Или чувствовал, но ему было всё равно. Он не плакал. Не мог. Слёзы были где-то внутри — глубоко, на самом дне, — но не могли вырваться наружу. Там было только пустота. Только холод. Только боль, которая пульсировала в разбитом носу, в ушибленном затылке, в изрезанных плечах и бёдрах. «За что? — подумал он. — За что, Дань? Я же... я же ничего тебе не сделал» — О, Господи! Руслан! Что случилось? Голос учительницы прорвался сквозь шум в ушах. Она склонилась над ним, взяла за плечи, помогла сесть. — Кто тебя ударил? Мир закачался — потолок, стены, окна — всё поплыло перед глазами, как в тумане. Руслан сфокусировался на полу, на линолеуме, на своих собственных руках, которые лежали на коленях и дрожали. — Я упал, — сказал он. — Споткнулся. — Споткнулся? — она не поверила. Конечно, не поверила. Кровь на лице, распухший нос, синяк, который начинал расплываться под глазом, — это было не похоже на падение. — Руслан, скажи правду. Кто тебя ударил? Он поднял голову. Посмотрел ей в глаза пустым, ничего не выражающим взглядом. — Я упал, — повторил он твёрже. — Споткнулся. Ударился об угол парты. Учительница хотела что-то сказать — но передумала. Вздохнула, покачала головой, протянула руку. Ноги дрожали. Всё тело дрожало. Он чувствовал, как порезы на бедрах ноют — каждое движение отзывалось болью. Но эта боль была привычной. Эта боль была понятной. — Пойдём в медпункт, — сказала учительница, поддерживая его под локоть. Руслан кивнул. Ему было всё равно. В медпункте пахло лекарствами и хлоркой. Этот запах Руслан знал с детства — он был запахом больниц, запахом уколов и капельниц, запахом надежды, которая не сбывается. Он садился на кушетку — старая, скрипучая, обитая дерматином, который треснул в нескольких местах. Медсестра промыла ему лицо, остановила кровь. — Больно? — спросила она, когда дотронулась до переносицы. — Нет, — сказал Руслан. Было больно. Очень больно. Но он привык. — Нос цел, — сказала медсестра, осмотрев его. Пальцы были прохладными, уверенными — она повернула его голову вправо, влево, вверх, вниз. — Но синяк будет знатный. Что случилось? — Упал, — повторил Руслан. Медсестра посмотрела на него долгим, проницательным взглядом, но ничего не сказала. Только вздохнула и покачала головой. — Можешь идти домой. Я напишу записку. Руслан вышел из школы. Небо было серым — низкие, тяжёлые тучи висели над городом, готовые вот-вот разразиться дождём. Дождь уже прошёл утром — но собирался снова, Руслан чувствовал это по влажному, тяжелому воздуху, по тому, как ветер гнал по асфальту мокрые листья. Ветер дул в лицо — холодный, резкий, он обжигал разбитую кожу, заставлял щипать глаза. Он шёл медленно. Не чувствовал ног. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего — только пустоту.

***

Субботу он пролежал в кровати. Тело болело. Каждая клетка, каждая мышца, каждая косточка — всё ныло, гудело, пульсировало в унисон с сердцем, которое всё ещё билось, хотя, казалось, давно должно было остановиться. Нос распух. Порезы на бедрах саднили — при каждом движении ткань натирала раны, и боль была острой. Но это была не главная боль. Главная боль была внутри — там, где раньше было сердце. Теперь на его месте была чёрная дыра. Он думал о Дане. Всё время. Бесконечно. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. «Он ударил меня. Он сказал, чтобы я не подходил. Он ненавидит меня. Ему противно. Он думает, что я — мерзость» А потом: «Я заслужил это. Я сам виноват. Нельзя было говорить. Нельзя было чувствовать. Нельзя было...» И снова: «Но почему? Почему это так больно? Почему я не могу просто взять и перестать? Почему он всё ещё в моей голове?» Он сел на кровати — резко, как будто его дёрнули за нитку. Тело заныло — спина затекла от долгого лежания, шея одеревенела, мышцы свело судорогой. Опустился на колени перед иконой. Старая икона Богородицы висела в углу комнаты. Бабушка привезла её из монастыря лет десять назад — «на освящении была, чудотворная». Руслан не знал, чудотворная или нет, но он молился перед ней каждый вечер с шести лет. И ни одного чуда не случилось. Сложил руки. Закрыл глаза. Опустил голову. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли... Слова лились сами — заученные до автоматизма, до боли в языке. Он мог читать эту молитву с закрытыми глазами, во сне, в бреду. Он читал её тысячи раз — и каждый раз надеялся, что в этот раз она подействует. Что Бог услышит. Что произойдёт чудо. Но ничего не происходило. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго... Голос сорвался. Руслан открыл глаза. Посмотрел на икону — Богородица смотрела на него строгими, печальными глазами. На руках она держала младенца — маленького, худенького, с нимбом над головой. Иисус. Спаситель. Тот, кто умер за грехи человеческие. «За какие грехи? — подумал Руслан. — За мои? Или за свои?» Он закрыл глаза снова. — Господи, — прошептал он. — Господи, прости меня. Я знаю, что я грешник. Я знаю, что мои мысли — мерзость перед Тобой. Но я не могу... я не могу от них избавиться. Они приходят сами. Я их не зову. Он замолчал. Слёзы потекли по щекам. Тёплые, солёные, они закапали на сложенные руки, на колени, на пол. — Избавь меня от них, Господи, — голос его дрожал, срывался, превращался в шёпот, в мольбу, в крик, который никто не слышал. — Избавь меня от этой любви. Я не хочу её. Она мучает меня. Она заставляет меня страдать. Она... она убивает меня. Он плакал долго — так долго, что слёзы кончились, и остались только сухие, мучительные рыдания, от которых сводило живот и перехватывало дыхание. — За что? — прошептал он. — За что, Господи? За что ты наказал меня этой болезнью? За что ты сделал меня таким? За что ты заставил меня любить его? Он запнулся. Слово "убивает" повисло в воздухе — тяжёлое, чёрное, как ворон, который кружит над полем боя, выискивая падаль. — Я не могу так жить, — сказал он, уже тише. — Не могу просыпаться каждое утро и думать о нём. Не могу засыпать и видеть его лицо. Не могу чувствовать эту боль. Она слишком сильная. Я слишком слабый. Помоги мне. Пожалуйста. Я Тебя умоляю. Помоги. Он простоял на коленях час. Может, два. Он потерял счёт времени. Ноги затекли, колени болели, спина ныла — но он не вставал. Он читал молитвы одну за другой. "Отче наш", "Богородице Дево, радуйся", "Символ веры", молитву Оптинских старцев, молитву Иоанну Кронштадтскому, молитву от недугов, которую бабушка написала ему на листке церковнославянским шрифтом. Ни одна не помогла. Мысли о Дане не уходили. Они были здесь — в каждой тени, отбрасываемой иконой, в каждом луче света, пробивающемся сквозь шторы, в каждом звуке за окном — в лае собак, в криках детей, в гудках машин. — Почему, Господи? — спросил он, поднимая голову к иконе. — Почему Ты создал меня таким? Почему Ты дал мне эту болезнь? Почему Ты заставил меня любить его? Почему Ты не сделал меня нормальным? Таким, как все? Почему Ты сделал меня... этим? Слово "этим" прозвучало как плевок. Как проклятие. Как приговор. Икона молчала. Руслан уткнулся лицом в сложенные руки. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он плакал долго — так долго, что слёзы кончились, и остались только сухие, мучительные всхлипы, от которых сводило живот и кружилась голова. Когда он поднял голову, на коленях остались мокрые пятна. Глаза были красными, опухшими — как будто он плакал не час и не два, а целую вечность. Он думал о бабушкиных словах: «Молись, Руслан, молись. Господь милостив. Он простит, если ты будешь искренен» «Я был искренен, — думал Руслан. — Я молился каждый день. Каждую ночь. Я вставал на колени, даже когда болел. Я читал молитвы, даже когда хотелось спать. Я верил. Я правда верил. Почему Ты не ответил, Господи? Почему Ты не услышал?» Он думал о лезвии. О том, как боль от порезов заглушает другие боли. Как кровь стекает по коже, оставляя красные дорожки, и на секунду становится легче. «Может, сегодня вечером? — подумал он. — Может, если я сделаю глубже? Если больше? Если...» Мысль оборвалась. Потому что он знал — это не помогает. Это никогда не помогает по-настоящему. Боль возвращается. Мысли возвращаются. Даня возвращается — в голову, в сердце, в каждую клетку тела. И к вечеру Руслан понял. «Если Бог не придёт ко мне, — подумал он, — я пойду к нему сам»

***

Воскресенье утром Руслан встал рано. Он не спал всю ночь — опять. Но чувствовал себя странно — спокойно, почти отрешённо. Как будто всё лишнее, всё ненужное, всё, что мучило его последние месяцы, вдруг исчезло. Он умылся. Посмотрел на себя в зеркало — бледное лицо, тёмные круги под глазами, распухший нос. Губы потрескались, на нижней губе запеклась кровь. «Так даже лучше, — подумал он. — Я выгляжу так, как себя чувствую» Он оделся — старые джинсы, тёплый свитер, куртка. Взял рюкзак. Положил туда то, что приготовил накануне вечером, когда бабушка и мама уже спали. Он вышел в прихожую. Надел ботинки. — Руслан, ты куда? — крикнула мама из кухни. Он слышал, как она гремит посудой, как шипит что-то на сковороде. — К богу, — ответил Руслан. Мама хмыкнула — не зло, скорее устало, как будто он сказал что-то обычное, будничное. — Ну иди. Улица встретила его холодом. Утро было серым — низкие, тяжёлые тучи висели над городом, готовые вот-вот разразиться дождём. Но дождь ещё не начался — только ветер дул, холодный, пронизывающий, он забирался под куртку, под свитер, под кожу, заставляя вздрагивать и кутаться в капюшон. Двор был пуст. Руслан пошёл не к церкви. Он свернул за угол, прошёл мимо неё и направился на окраину города. Сначала панельные девятиэтажки сменились хрущёвками, хрущёвки — частными домами с покосившимися заборами и огородами, частные дома — пустырями, заросшими бурьяном. А потом начался лес. Небольшой, но густой — старые берёзы, осины, редкие ели. Тропинка, протоптанная местными собачниками, вела вглубь — петляла между деревьями, обходила поваленные стволы, ныряла в овраги. Руслан знал это место. Он приходил сюда несколько раз в прошлом месяце, когда мысль впервые пришла в голову. Тогда он не был уверен. Просто бродил по лесу, смотрел на деревья, выбирал — вот этот дуб, старая ветка, крепкая, она выдержит. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. «Когда-нибудь настало сегодня», — подумал он. Он шёл медленно. Ботинки хрустели по сухим листьям, по мелким веткам, по замёрзшей земле. Вокруг было тихо — только птицы перекликались где-то высоко, только ветер шумел в кронах, только собственное дыхание — ровное, спокойное. «Я не боюсь, — думал Руслан. — Странно. Я должен бояться. Должен плакать. Должен хотеть жить. Но я ничего не чувствую. Только пустоту» Он зашёл в самую глубь леса — туда, где тропинка терялась в высокой, пожухлой траве, где деревья росли так часто, что солнечный свет едва пробивался сквозь кроны. Здесь было темно даже днём, даже когда солнце светило. Сейчас, в сером утреннем свете, здесь царил почти ночной сумрак. Вот оно. Дерево. Старый дуб — раскидистый, мощный, с толстым стволом, покрытым глубокими трещинами. Его корни выступали из земли, переплетались, образуя что-то вроде ступенек — по ним можно было забраться наверх. Толстая ветка, почти горизонтальная, нависала над землёй на высоте двух метров — идеальная высота, достаточно высокая, чтобы ноги не касались земли, но достаточно низкая, чтобы можно было забраться. Руслан остановился. Снял рюкзак. Поставил на землю. Расстегнул молнию — она заела на середине, и ему пришлось подёргать, пока она не поддалась. Верёвка лежала на самом дне. Он достал её и перекинул через ветку. Ветка была толстой — старый дуб выдержит не одного такого, как Руслан. Завязал узел — крепкий, надёжный. Он научился ему по видео на ютубе, когда готовился к этому дню. Он сделал петлю — достаточно большую, чтобы пролезла голова. Затянул. Потянул — узел держал крепко, не развязывался. Прислонился спиной к стволу дуба. Закрыл глаза. «Сейчас, — сказал он себе. — Сейчас. Ещё минуту.» Вокруг было тихо — только ветер шумел в кронах, только птицы перекликались где-то высоко, только его собственное дыхание — ровное, спокойное, почти медитативное. Он думал о маме. О том, как она будет плакать. Он никогда не видел, чтобы мама плакала — она всегда держалась, всегда улыбалась, даже когда денег не хватало. Но в тот день она будет плакать. Долго. И никто не сможет её утешить. О том, как она придёт в лес — полицейские приведут, или соседи, или кто-то ещё, кто найдёт его раньше. Как увидит его висящего на дубу. Как упадёт на колени. Как закричит — так, что птицы взлетят с деревьев. О том, как бабушка будет стоять над его гробом и шептать молитвы, и верить, что это бесы забрали его душу — потому что иначе она не сможет. Иначе придётся признать, что Бог не ответил. Что Бога нет. Или он есть, но ему всё равно. О том, как учителя будут говорить «Был хорошим учеником, но немного странным». И ученики будут смотреть в пол, и кто-то, может быть, действительно вспомнит, что он существовал, но большинство забудет уже через неделю. И о Дане. О Дане он думал дольше всего. «Что он почувствует, когда узнает? Испугается? Обрадуется? Будет ли ему стыдно за тот удар? Или он даже не вспомнит, что я существовал? Может, так даже лучше. Пусть не помнит. Пусть живёт. Пусть будет счастлив» Руслан открыл глаза. Дух захватило от осознания того, что времени больше не осталось. Встал на ноги. Взял петлю в руки и надел её на шею — чувство было странным, как будто кто-то сжал горло ледяными пальцами. Не больно — просто необычно. Он поправил петлю — чтобы она лежала ровно, на середине шеи, чуть выше кадыка. Затянул — не сильно, но достаточно, чтобы она не соскочила. Вдохнул. Воздух проходил свободно пока. Он подошёл к большому булыжнику у основания дуба. Серый камень, поросший мхом, вросший в землю — наверное, лежал здесь сотни лет. Руслан встал на него — ноги чуть подрагивали, но булыжник был устойчивым. Сделал вдох. Выдох. И шагнул. Ветка скрипнула, прогнулась, но выдержала. Верёвка натянулась не сразу, сначала она дала слабину, и Руслан успел почувствовать, как камень уходит из-под ног, как ноги повисают в воздухе, как тяжесть тела перераспределяется с ног на шею. А потом верёвка затянулась. Это было не больно — сначала. Сначала было просто странно — как будто кто-то сдавил горло снаружи, мешая дышать. Руслан попытался вдохнуть — и не смог. Воздух упирался в преграду, не проходил. Лёгкие сжались, требуя кислорода, и не получали. Через несколько секунд пришла боль. Острая, пульсирующая, она началась в шее — там, где верёвка врезалась в кожу, — и разлилась по голове, по груди, по рукам, по ногам. Голова закружилась — мир поплыл перед глазами, деревья закачались, небо смешалось с землёй. Руслан зажмурился. Открыл глаза — и не увидел ничего. Только темноту. Только расплывающиеся пятна. «Это конец», — подумал он. И почему-то улыбнулся. Он висел. Тело дёргалось. Агонические конвульсии — непроизвольные сокращения мышц, которые бывают у всех, кто умирает от удушья. Ноги дёргались, пытались найти опору, хотя опоры не было. Руки хватали воздух, но воздух не шёл. Плечи тряслись, шея выкручивалась, из горла вырывались хрипы — последние тики, прощальный привет от его непослушного тела. Начался дождь. Капли падали на его лицо — холодные, тяжёлые. Дождь лил всё сильнее — быстро, как будто кто-то на небе открыл кран, и вода полилась сплошным потоком. «Дождь, — подумал Руслан. — Я всегда любил дождь. Он смывает грехи» Мир сужался. Цвета исчезали — зелёный лес стал серым, серое небо — чёрным, чёрная земля — белой. Звуки затихали. Сначала исчезли далёкие — птицы замолчали, ветер затих, дождь перестал шуметь. Потом исчезли ближние — шелест листьев, треск веток, стук собственного сердца. Сердце билось всё медленнее. А потом и оно замолчало. Осталась только тишина. И в этой тишине — свет. Сначала он был далёким, едва заметным — маленькая точка в конце длинного, тёмного туннеля. Руслан смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она притягивала его, как магнит, как звёзды, которые он никогда не увидит. Потом точка стала ближе. И ярче. И теплее. Руслан смотрел на этот свет и не мог отвести взгляд. «Это Бог, — подумал он. — Он идёт ко мне. Или я иду к нему» Свет заливал всё — его тело, его мысли, его боль. В этом свете не было страха. Не было стыда. Не было греха. Был только покой. И в этом свете, на самом краю сознания, Руслан увидел лицо. Рыжие волосы, растрёпанные ветром. Светлые глаза — прозрачные, как вода в горном ручье. Ямочка на правой щеке. Улыбка — широкая, открытая, чуть насмешливая. «Даня», — подумал он. Руслан улыбнулся — той самой улыбкой, которую прятал от всех, которая появлялась только тогда, когда он забывал о страхе, когда позволял себе быть по настоящему счастливым. «Можно, — подумал он. — Теперь можно. Здесь нет греха. Есть только любовь» И закрыл глаза. Дождь лил. Ветер шумел. А где-то далеко, в городе, среди людей, которые даже не заметили его исчезновения, жизнь продолжалась. Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то кого-то ненавидел. Кто-то любил. Но Руслану это было уже не важно. Он висел на дубу — тонкий, худой, в старой куртке и потёртых кроссовках. Ветер раскачивал верёвку — тело медленно поворачивалось вокруг своей оси. Ветка скрипела жалобно, тоскливо, как будто и ей было больно держать на себе этот груз. И в этот момент — может быть, впервые в жизни — он был свободен. Свободен от тиков, которые дёргали его тело. Свободен от страха, который жил в груди и не давал дышать. Свободен от стыда, который заставлял резать себя каждую ночь. Свободен от любви, которая мучила его сильнее любой боли. Свободен от Дани. Свободен от Бога. Свободен от себя. Никто не знал, что в рюкзаке у него, помимо верёвки, лежала записка, которую он написал вчера вечером, пока бабушка и мама спали. Дрожащим почерком, кривыми буквами, на листке, вырванном из школьной тетрадки. «Мама, прости. Бабушка, прости. Я люблю вас. Не вините себя. Это не ваша вина. Это моя. Я грешник. Я ухожу к Богу. Может, он простит меня. Если нет — значит, я заслужил. Прощайте» В постскриптуме, маленькими буквами, в самом низу — одно слово, одно имя, которое он боялся написать даже в предсмертной записке.

«Даня»