Может.

             Это почти забавно, как сильно людям нужны прикосновения кожа к коже, чтобы почувствовать близость. Это не кажется таким явным, когда у тебя всегда есть возможность дотронуться до тепла чужого тела, прощупать его подушечками пальцев, пожав руку или положив ладонь на щеку. Но это становится очевиднее, заметнее, когда все, что ты можешь — это смотреть. Смотреть и не иметь права коснуться.        Когда Чан впервые увидел его, ему показалось это странным — андрогинная внешность заставляла в голове разрастаться диссонанс. Слишком красивый, слишком хрупкий на вид, слишком легкий в движениях, словно любой лишний взгляд может выбить у него воздух из легких. Сначала это позволило ему обмануться, почти посмеяться в лицо начальству за сомнительную шутку. Какой к черту напарник демон, когда он выглядит так, будто сломается от собственных шагов?        Но правда была хуже. Намного более жестокой, чем он мог бы себе представить.        Существо, казавшееся хрупкой лилией, на белоснежных лепестках покачивающегося цветка имело ядовитые шипы — любой контакт к открытой коже высасывал время жизни, что и без того бежало в неумолимом ритме, запрещая переводить стрелки часов назад. Это было жутко. Пожалуй, почти пугающе, если бы Чан не был тем, кто давно привык к странностям мира, в котором все могло быть потенциальной угрозой.        Не то чтобы его напугала перспектива работать с ходячей смертью, скорее просто напрягла, как напрягает подставленный к венам канцелярский нож — он не двигается и не касается кожи, но находится так близко, что ты невольно следишь за тем, чтобы контакта все же не случилось.        Минхо. Его звали Ли Минхо. Не самый типичный представитель нечести — он был из тех, кто почти не ненавидел людей, придерживаясь нейтралитета. Демон Ангела, олицетворение страха перед божественными существами, что по природе своей должны были защищать и располагать. Но, пожалуй, бояться можно было даже собственной тени, удивляться не стоило.        Достаточно умный, достаточно красивый, чтобы мелькать в чужих влажных мечтах, достаточно ленивый и язвительный, чтобы считаться раздражающим. Чану он не нравился, откровенно говоря, потому что он скорее мешался под ногами, ворча от работы и изредка размышляя о том, что смерть кажется ему перспективнее, если выбирать между ней и работой. Ведь там, за границей, можно расслабиться по-настоящему.        Чан мало понимал его. Может, даже не пытался. Может, просто осуждал за то, что существо, способное жить вечно, если захочет, желало смерти. Может, ему было от этого так ненавистно потому, что самому ему осталось не так долго, как хотелось бы.        Мало времени, тикающие часы, приближение неизбежного. Он почти перестал думать об этом, как о чем-то горестном. Почти перестал жалеть себя и бояться того, что все равно случится — он уже заключил сделку с Демоном Проклятия, который в плату пожирал годы его жизни, пути назад не было, он выбрал это сам. Мотивация, толкающая его вперед, ненависть, живущая в каждый клетке — они все равно были сильнее. Да и само осознание того, что он в любом случае умрет, делало его спокойным. Безразличным к судьбе.        Битва с Саватари и Человеком-катаной отняла у него большую часть жизни. У него было два года. После заключения нового контракта, судя по речам Демона Будущего в его правом глазу, который редко когда переставал болтать свою ерунду в духе "Будущее — лучшее! Тебе осталось не так долго, жду не дождусь момента увидеть воочию твою ужасающую смерть!", времени у него осталось по-смешному мало, даже если два года казались большим сроком. Это не тревожило его, совсем нет.        Чан больше волновался за то, что один из его самых дешевых контрактов — Лиса — отказалась работать с ним. Он сам виноват, кормил её всякой дрянью, но… Это угнетало, ведь плата была почти нулевой — просто новый шрам на теле от ещё одного срезанного куска кожи. К такому быстро привыкаешь. И когда этого не стало, у Чана осталось не так много контрактов, которыми он мог бы воспользоваться в случае реальной необходимости.        Он, наверное, мог бы назвать себя расточительным. В первую же встречу с Минхо он имел смелость потребовать у него рукопожатие, кожа к коже, просто проверить, насколько его способности действительно опасны. Он тогда почти сразу свалился в обморок, стоило только рукам коснуться. Это было опрометчивым решением, граничащим с глупостью. Что ж, вероятно, он никогда не отличался умом.        Два года. Ему осталось ровно два года. Демон Проклятия подтвердил это, оставив горький привкус во рту. Сколько теперь? Он не знал. Может, ему стоило быть осторожнее. Может, стоило послушать Минхо и не прикасаться. Может, ему стоило продержатся дольше, чтобы смерть приняла его в свои объятия быстрее. Это более не имело такого большого значения. Да и мысль о том, что ответное прикосновение Минхо тоже забрало у него какой-то срок, почти веселила. Ведь для демона, у которого может быть все время этого мира, пару дней не сыграли бы никакой роли.        Два года. Семьсот тридцать дней. Может, немного больше, не так важно. Было ли это большим сроком? Было ли маленьким? Иногда говорят, что даже пяти минут может хватить, чтобы понять что-то важное и закончить красиво. Чану нравилось верить в это, думая, что он может уйти красиво тоже, даже если совсем скоро. Наверное, это можно было назвать романтизацией, нездоровой, гнусной, но кто станет судить его? Человека, которому осталось двадцать четыре месяца жизни. 

*** 

— Почему не снимешь перчатки?        Минхо, до этого лениво напевавший себе что-то под нос, вдруг остановился, кидая взгляд на читавшего какие-то бумажки Чана. Его глаза были почти безразличны. Но это «почти» не давало покоя.  — Потому что только так я уверен в том, что никого не убью. — даже как-то слишком спокойно ответил он, опустив взгляд к плотной черной коже. — Разве это не очевидно?  — Мы ведь не находимся в бою. Ты просто сидишь, мог бы и снять. Разве это не утомляет? — пробормотал Чан, оторвав свой взгляд от бесполезных бумажек.        Минхо как-то странно посмотрел ему прямо в глаза, склонил голову к плечу, словно задавая немой вопрос "Ты действительно не понимаешь?"       Но Чан понимал. Может, понимал даже слишком хорошо. Но почему-то ему хотелось, чтобы Минхо избавился от них. От того, что скрывало его руки. Наверное, это можно было назвать чем-то извращенным — Чану нравилось смотреть на его кисти, они были тоньше, чуть меньше, чем его собственные, аккуратные и красивые. Такие же, как он сам. Как его белоснежные размашистые крылья, как волосы, раскиданные по плечам. Как глаза, в которых можно было утонуть. Как он весь, хрупкий и изящный, пусть и смертоноснее всех тех, кого Чан смог бы назвать по имени.        Может, Чан просто был немного озабочен тем, чтобы видеть Минхо. Нагую кожу, гладкую, без единого шрама. Может, он просто начал сходить с ума, потому что осталось не так много времени, прежде чем он умрет и больше никогда не сможет посмотреть снова. Может, ему было просто совсем немного жаль, что он не успеет запомнить всю красоту Минхо сейчас.  — Ты идиот. — просто сказал демон, скрывая улыбку в уголках губ. — Это все равно, что просить собаку с бешенством не нападать, и ждать, что она действительно послушает.        Забавно. Чан почти готов был посмеяться над этим вслух, но не стал, потому что уже через секунду шутка показалось ему не смешной. Было это шуткой или сравнением? Он не хотел разбираться.  — Ты не нападешь. Мы оба это знаем. Тогда кто в этой комнате действительно идиот?        Минхо молчал. Долго, почти мучительно. Чан хотел сказать что-нибудь за него, оставить в покое, выкинув из головы весь этот никчемный диалог. В конце концов, он был прекрасно осведомлен о том, что перчатки, пусть и являлись своеобразным намордником, были приняты Минхо добровольно. Он любил их в какой-то степени, потому что они переставали делать его убийцей. Может, он просто слишком сильно ненавидел чувствовать, как сквозь его собственные пальцы утекает чужая жизнь.        Но Минхо снял их. Потянул за пальцы. Сначала одну, потом вторую — они просто безмолвно остались лежать на столе, ждать, когда пригодятся снова. Это было почти больно. Ударило куда-то в грудь, где-то слева, чтобы было больнее. Чан задохнулся бы от одного этого жеста доверия, от одного вида нагих пальцев, но не мог себе такого позволить. Просто смотрел, ощущая зуд под кожей. Едкое желание прикоснуться к тому, что его убьет.        Он никогда бы не сказал Минхо правды. Той, которая казалась совсем абсурдной.        Может, он правда что-то к нему почувствовал. Может, он правда просто хотел бросить все и умереть в его руках.  — Ты самоубийца. Это то, что приносит тебе удовольствие? — как-то совсем тихо спросил Минхо, наблюдая за начинающимся дождем.  — Убивать себя? Не так сильно, как тебе кажется. — отозвался Чан, переводя взгляд в то же окно с серым видом и первыми каплями. — Мне нравится смотреть на тебя, когда ты открыт.        Минхо просто завис. Молчал пару секунд, прежде чем улыбнуться.  — Ты болен головой. Или просто извращенец. Оба варианта не так далеки друг от друга, если разобраться в понятиях.  — Тебе нравится думать, что я псих или озабоченный? — шепнул одними губами Чан.        Минхо пожал плечами, укрыв дрогнувшие плечи пушистым полотном белоснежных перьев.  — Мне нравится думать, что ты хочешь меня. Контекст не так важен. — он усмехнулся, начал стягивать душный пиджак. Перед дождем всегда начиналась жара. — Может, я тоже хочу, чтобы ты увидел меня полностью. Но это пугает. — черная ткань упала к ножкам покачивающегося стула. — Я не хочу, чтобы ты прикоснулся к тому, что заберет у тебя слишком много.        Чан посмеялся. Но смех не был веселым. Просто горьким на вкус.  — Я уже потерял достаточно, чтобы перестать заботиться.  — Все ещё недостаточно, чтобы умереть. — кинул в протест Минхо, ослабив удавку галстука.  — Если я надену перчатки, ты мне позволишь?        Пальцы замерли на белых пуговицах строгой рубашки. Минхо наконец перевел взгляд с окна на него, на Чана, чьи глаза невозможно было прочесть. Вероятно, это раздражало его. Но он не показал, лишь опустил взгляд куда-то вниз.  — Если я доверюсь тебе, ты сдержишь слово?        Вопросом на вопрос. Чану почти стало тошно, если бы сердце не застучало барабанами крови в висках. Если бы не стало ломать ему ребра. Может, оно тоже пыталось коснуться.        Может. Так много «может».  — Насколько сильно ты готов в это поверить?        Брови Минхо ломано изогнулись.  — Прекрати общаться со мной вопросами.       Чан дернул уголками губ.  — Дай мне стать немного ближе.        Слезы скатились по щекам раньше, чем Минхо смог их поймать. Если вообще хотел.  — Я ненавижу тебя.        Чан знал. Знал слишком хорошо. Знал, и все равно не мог себе отказать. Знал, и все равно хотел почувствовать себя чем-то большим для него, чем просто никем.        Рубашка упала на пол. У Минхо были острые лопатки, много родинок. Чан поймал себя на мысли, что хотел бы собрать их губами и соединить языком. Наверное, он совсем сошел с ума, если думает о чем-то таком.        Минхо повернулся к нему, плаксиво спрятал лицо за перьями. У него были тонкие ключицы и красивая грудь. Наверняка, мягкая. Чан хотел бы знать. Хотел бы коснуться голыми руками. Хотел бы иметь возможность не думать о смерти хотя бы секунду. Может, тогда бы он стал смелее их обоих.        Чан презирал перчатки. Не тот материал, не те ощущения. Они мешали, они сковывали, почти душили. Рядом с Минхо он никогда не носил их — своеобразный жест доверия. Он не боялся смерти, не брезговал и демоном, несущим её на кончиках пальцев. Это тоже глупо. Быть может, даже больше, чем то рукопожатие.        Чан презирал перчатки. Однако, все же надел их, подрываясь со своего места и сокращая расстояние между ним и Минхо до миллиметров. Он правда был сильно болен головой. Сильнее, чем хотел бы.  — Можно? — простой вопрос. Почти невинный, до неприятного нежный. Минхо готов был сорваться.  — Только не касайся кожей. — еле слышно, на крайней точке сознания. — Пожалуйста, просто не касайся меня кожей.  — Я не стану-  — Чан, умоляю. Прошу, просто не дай мне забрать у тебя последнее.        Может, он сломал их обоих.  — Я бы хотел тебе это отдать, если бы ты разрешил.        Чан презирал перчатки. В них было сложно чувствовать. Но Минхо был прохладным. Наверное, совсем немного ледяным. Чан не ощущал текстуры кожи, жалел об этом, но не стал бы пытаться касаться по-другому. Ангел и так дал ему слишком много.  — Я тоже.        Минхо поднял влажное лицо, непонимающе заглядывая в чужие бездонные глаза напротив.  — Что?  — Я тоже ненавижу тебя.        Может, он просто позволил им обоим почувствовать слишком много. 

*** 

      Чан не так часто распускал волосы. Поначалу это было небольшим условием контракта с Демоном Лисы — ей нравились красивые люди, нравилось, чтобы все в них было привлекательно. Потом, когда она перестала приходить, волосы он не стал распускать все равно. Наверное, это было своеобразным жестом памяти. Памяти по старшей напарнице, которая погибла, спасая его.        Сигареты. Мерзкая привычка курить тоже была подарена ей. Она говорила, что это здорово, когда есть какая-нибудь зависимость. Отвлекает. Вероятно, он в какой-то момент начал думать так тоже.       Волосы он распустил. Их трепал холодный ветер, пока он курил уже вторую. Это должно было помогать, но не помогало. Быть может, даже делало хуже, ведь каждая затяжка, каждый едкий дым, выходящий изо рта, напоминал ему о той, кто был ему дорог. Слишком сильно, чтобы вот так просто отпустить.  — Ты снова куришь. Разве это не убивает вас, людей? — безразличный голос, некогда вызывавший только раздражение, сейчас казался почти родным. Чану думалось, что он совсем поехал крышей. Вероятно, это не было так уж далеко от правды.  — Убивает. Но мне не так много осталось, так что моя судьба…давно уже меня не беспокоит.        Минхо молча подошел ближе, остановился совсем рядом, разглядывая крупные капли дождя и поднимая лицо к серому грязному небу.  — Но куришь ты не по этой причине, разве нет?        Чана всегда удивляло то, насколько Минхо был проницательным. Вроде, демон. Вроде, должен был не понимать природу человеческих эмоций, но он словно был…более чутким, более восприимчивым. Может, совсем немного более способным на то, что люди называют громкими словами. Иногда Чану хотелось в это верить сильнее обычного. Это глупое желание, но он заимел их уже достаточно, чтобы перестать задумываться. Ему осталось совсем ничего, поэтому смысла много думать об опрометчивых поступках больше и не было.  — Моя старшая напарница однажды попросила начать. Я обещал, что это одноразовая акция. — Чан усмехнулся, смахнув пепел с тлеющей сигареты. — Не получилось.        Минхо кивнул, опустил взгляд куда-то вниз, склонив голову к плечу. Светлые волосы волнами коснулись черного пиджака.  — Ты любил её?        Чан остановился, так и не поднес сигарету к губам. Просто смотрел перед собой, вспоминая образ — темные волосы, развязная улыбка, повязка на правом глазу. Любил ли он её? Нет, скорее был болезненно привязан, как к семье. Как к кому-то родному, кто помогал ему на время не чувствовать тупой боли в груди.        Она любила его. Он узнал об этом поздно, узнал не от нее — от сестры, что принесла в палату письма, в которых было достаточно контекста, чтобы он сложил два и два. Это было больно для него тоже. Потому что, даже если бы он узнал раньше, он бы все равно никогда бы не смог дать ей того, чего она всегда в тайне страстно желала. Он мог бы быть рядом до конца своей жалкой жизни, мог бы, вероятно, притворяться тем, кто что-то чувствует, мог бы целовать её, если бы она действительно попросила, но он никогда не смог бы полюбить её.               Он никогда не смог бы стать её мужчиной.        Может, он просто эгоистичен. Может, его сердце просто слишком сильно было влюблено в ту, кто подарил ему смысл жизни, но держал на коротком поводке. Может, он больше не был так уверен, любит ли её все так же, как любил в начале.  — Да, любил. Но не так, как ты думаешь, — не знал, зачем говорит последние слова. Не знал, почему пытается объясниться с ним. Он ничего не знал. — Она была хорошей подругой. Большего дать я бы ей не смог.        Зачем? Для чего это каждое слово? Почему он пытался быть осторожным? Почему будто пытался доказать Минхо, что у него нет романтических чувств к погибшей напарнице? Почему ему, черт возьми, было так важно, чтобы он знал это?        Он был не в себе. Абсолютно точно не в себе, потому что не получалось объяснить себе собственные действия, собственные решения, которые разрывали его на кусочки и собирали заново. Он просто чокнулся, это было хорошим итогом, но он был таким и раньше, может, с того самого момента, когда не стало семьи, может, с самого рождения, но никогда он не пытался быть слишком откровенным с существом, которое даже не было человеком. Тогда почему? Почему он так отчаянно хотел, чтобы Минхо знал?        Рядом с ним его ломало. Это появилось не сразу, но быстро. Быстрее, чем он смог заметить. Быстрее, чем хотел бы. Привязанность? Нет. Нет, что-то глубже, что-то болезненнее и кислее на вкус. Что-то, что било его прямо в грудь каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что жалеет о том, что у него так мало времени. Жалеет, что не встретил его раньше.        Он не должен был думать об этом, не должен был даже допускать подобного, но, черт возьми, вся его блядская жизнь уже давно летела в пропасть, тогда был ли хоть какой-то смысл продолжать сопротивляться? Он ненавидел себя, но понимал, что не сможет отказаться от того, что было хуже, чем смерть.  — А мне можно попробовать?        Чан поднял лицо, попытался заглянуть в чужие бездонные глаза, дотянуться до центра, но лишь утонул.  — Что?        Идиот. Он все с первого раза услышал.  — Говорю, что хочу попробовать. — спокойно повторил Минхо, наконец обращая свой взгляд к нему. — Можно мне?        Чан невесело усмехнулся, выуживая из пачки ещё две сигареты. Одну зажал зубами, вторую поднес к чужим пухлым губам, позволяя обхватить белый фильтр. Щелчок зажигалки — Чан подпалил свою сигарету. Собирался подпалить чужую тоже, но Минхо лишь покачал головой.        Ладони, холод которых ощущался даже сквозь перчатки, коснулся чуть впалых щек. Чан шумно втянул воздух через нос, когда одна сигарета коснулась другой. Ему стало почти весело. Почти, если бы не так чертовски горько. Момент был слишком интимным для тех, кто хотел оставаться коллегами. Может, он отчаялся так сильно, что больше и не хотел.        Минхо отстранился и затянулся, глотнул часть дыма, вторую выпустил, уставившись в никуда. Глаза прикрылись.  — Это не так плохо.  — Вот как? Кажется, я подаю тебе плохой пример. — отшутился Чан, мотнув головой.  — Я не думаю, что против.        Чан на долю секунды замер. А потом все было почти на автомате. Чужая сигарета полетела с балкона, его собственная отправилась следом. Он схватил Минхо за запястье через плотную ткань пиджака, поднес его ладонь в перчатке к губам, словно заставляя его самому себе зажать рот. Он был зол в этот момент — на себя или на них обоих. Он не до конца понял.  — Замолчи.  — Я хотел бы встретить тебя раньше. — промурчал Минхо в черную кожу.        Чан прикрыл глаза, болезненно выдохнул, прижимаясь губами к небольшой ладони. Это было всё, что он мог себе позволить. Но вполне достаточно, чтобы сказать то, что не получалось сформулировать словами.  — Я ненавижу, — шепнул он в жалкую преграду между ними, не разрывая контакта глаз. — Ненавижу, что я тоже. 

***

      Чан не мог поверить в начале. Думал, что все это бред, что ему просто кажется, потому что он давно разучился мыслить здраво, но действительно ли все это было просто выдумкой воспаленного рассудка? Больше он не был в этом так уверен.        После битвы в Аду, когда Минхо потерял обе руки после атаки Демона Тьмы, некоторое время Чану пришлось ухаживать за ним и помогать в бытовых вещах. Не то чтобы ему было это в тягость, скорее больно было смотреть на то, как некогда весьма своенравному и относительно независимому существу, демону, требовалась помощь никчемного человека, который совсем скоро умрет. Это давило на него каким-то грузом вины, хотя он понимал, что даже если бы сильно хотел, то никогда не смог бы противостоять Демону Тьмы, существовавшему с самого сотворения человечества.        Однако, это помогло им сблизиться. Сильнее, чем до этого. Может, даже слишком сильно. Удушающе.        Когда Макима вернула Минхо руки, процесс сближения уже был запущен на максимум. Для них было просто неизбежно проводить друг с другом столько времени, сколько вообще позволяла жизнь. Чан был почти удивлен, насколько благосклонна она была к нему в этом вопросе, ведь каждый день, каждый час, минута, секунда — все время он оставался рядом с Минхо. Может, ему наконец стало жутко от осознания того, что он всю жизнь видел смысл только в мести, сократив свой срок до смешного, а теперь у него появилось достаточно иных факторов, ради которых можно было жить.        Можно было, но не оставалось времени.        Сколько у него ещё было? Год? Несколько месяцев? Он не знал точно, да и не спрашивал у проклятий, слишком не хотел знать. Может, просто боялся услышать неудовлетворительный срок, словно хоть какой-то из них мог бы звучать приятно.               Совместное времяпрепровождение стало приятной рутиной. Хоть что-то, что спасало от чернухи в голове.        Вот только Чану ни разу так и не было до конца спокойно. Он поделился этим с Минхо даже как-то слишком легко — подозрениями о Макиме, о природе ее действий, о том, что он не уверен, доверяет ли ее методам теперь. И как же жутко было слышать то, что Минхо сомневался в ней тоже. Может, немного меньше, может, не с такой вовлеченностью в дело, но он чувствовал это тоже. Знал и видел, что что-то идет не так, но не мог понять что именно.        А потом воспоминания стали возвращаться, как пули, стрелявшие с такой мощью, что даже такому смертоносному существу, у которого было всё время мира, стало слишком больно, чтобы держать это в себе.        Деревня. Бывшая возлюбленная. Чан почти смог почувствовать укол ревности. Забота жителей. Сон. Может, транс, может, нет. Много слов о чужой доброте, много воспоминаний о том, что там было хорошо, что там его любили, подарив дом. И среди этого всего — Макима.        Макима, которая заставила Минхо подчиниться себе и убить всю деревню. Макима, которая стояла некогда там и контролировала чужую волю. Макима, которой Чан доверял и в которую был тайно влюблен. Макима, которая дала ему смысл жизнь. Макима, которая была всем.        Макима.        Но все ведь не могло быть так плохо? В этом был какой-то план, что-то хорошее, что-то почти святое. Может, она пыталась спасти всех своими методами. Может, она пыталась помочь. Может, он просто не хотел верить в то, что все может быть так.        Может. Снова так много может.        Чан стал бояться за тех, кто ему дорог. За двух идиотов, которые стали ему семьей. Потому что везде, куда бы ни пошел Человек-бензопила, всегда были смерти. И Чан не хотел, чтобы кто-то пострадал.        Может, это было его главной ошибкой — пытаться верить в то, что он может найти помощь там, где её, очевидно, быть не могло. 

*** 

— Куда ты собираешься? — Минхо почти озадаченно окинул Чана взглядом, когда он затянул галстук и накинул пиджак. — Чан, куда ты идешь?        Чан не хотел врать. Не мог, если быть точнее, потому что ложь не казалась ему сладкой. Больше нет. Она казалась жестокой, казалась инструментом для пыток, который причиняет только сплошную боль. Ему много врали, сам он делать этого не хотел.        Но не сказать в подробностях, это не соврать, верно? Он пытался себя в этом убедить.  — Мне нужно провести расследование. — холодно. Слишком спокойно. Минхо это заметно не понравилось.  — Расследование? — Да. Это логично, ведь Макима...ведет себя странно. Мне нужно узнать, в чем дело. Я уверен, что в её действиях есть смысл. — Чан окинул Минхо взглядом, всмотрелся в исказившееся лицо, глянул на дрогнувшие крылья, потерявшие пару пуховых перышек. Красивый. Всегда красивый. — Я быстро. Скоро вернусь.        Минхо нахмурил брови, мотнув головой.  — Чан, она подавила мои воспоминания. Ты уверен, что все еще хочешь найти ей оправдание?        Чан остановился у самого выхода. Сжал дверной косяк, заглянув себе за плечо.  — Да. Просто подожди немного.        Он повернулся к Минхо, пару секунд мешкал, прежде чем подойти вплотную, положив руки на хрупкие плечи.  — Что ты делаешь? — неуверенно спросил демон, пытаясь отшатнуться. Но сзади была только стена. — Чан.  — Мне осталось немного, ты знаешь. Может, я просто устал от того, что отказываю себе в примитивных желаниях, которых у меня совсем скоро уже не будет. — лицо склонилось ниже, губы оказались слишком близко. — Может, я просто хочу сделать что-то, чего никогда до этого не хотел.        Минхо рвано выдохнул, попытался отодвинуться, но было некуда бежать.  — Не надо. Даже если тебе осталось совсем мало, какая разница? Доживи это время! Неужели совсем не боишься сдохнуть?! — кричал Минхо, ударяя кулаками по широкой груди. Едва ли больно.        Чан тихо хмыкнул.  — Так странно, что умереть я теперь боюсь достаточно сильно, чтобы начать беспокоиться.        Касание губ. Нежное, почти незаметное. Затем глубже, увереннее, с горьким привкусом на языке и болезненным чувством холода в деснах. С чувством, которое никогда не было настолько сильным раньше.        Чан целовал его отчаянно, не хотел выпускать из рук, не хотел отстраняться. Не хотел терять это ощущение, потому что оно вдруг показалось ему слишком нежным. Слишком страстным, слишком глубоким. В нём хотелось утонуть, даже если он знал, что нельзя.        Минхо целовал в ответ. Терял свое время тоже. Совсем немного, меньше, но терял. И в этом было что-то слишком интимное, чтобы просто перестать после пары секунд.        Возможно, прошла вечность, прежде чем поцелуй угас, оставив между ними тяжелое дыхание и невысказанные чувства.        Минхо не мог плакать. Ему казалось, что не мог. Но влага в глаза была почти предательской, когда тоска коснулась дна зрачков.  — Сколько ты забрал у меня? — еле слышно спросил Чан.  — Два месяца.        Чан ничего не сказал больше. Только улыбнулся.        Они стояли там какое-то время. Короткое, но его хватило, чтобы запомнить друг друга достаточно.        Когда Чан отстранился, чтобы уйти, Минхо вцепился в его рукав, пусто смотря в пол.  — Вернись. Я впервые хочу быть рядом с кем-то до конца.        Чан улыбнулся уголками губ, выудил из кармана строгих брюк пачку сигарет и протянул ее Минхо.  — Закури, пока меня не будет. Я вернусь, обещаю.        Дверь за ним захлопнулась почти беззвучно. Минхо остался один. И с каждой секундой ему все больше казалось, что ему не стоило его отпускать.        Может, им правда стоило встретиться раньше. 

*** 

      Жизнь бывает слишком жестока. Если тебя не убивает кто-то, то ты убиваешь себя сам.        Максима считала, что этот мир неправильный. Что его нужно исцелить, чтобы человечество могло спокойно существовать. Она хотела стать тем, кто дарит мир через контроль.        "Если я контролирую всех — никто не страдает."       Нет ничего ужаснее смерти от превращения в того, кого ты ненавидел, кому страстно желал отомстить за все то, что у тебя забрали когда-то.        Эта жизнь никогда не была с Чаном ласкова. И его гибель стала самой ее жестокой шуткой.        "Скажи, есть ли способ изменить будущее?"       "Если это спасет их…я сделаю что угодно."        Псы всегда попадают в Рай. А самые лучшие и послушные из них — на самые мягкие облака. 

*** 

Несколько месяцев назад. — Почему?  — Что "почему"? — спросил Минхо, отрываясь от рожка с мороженым, которое уже некоторое время поедал, наслаждаясь текстурой и вкусом.  — Почему тебе так нравится мороженое? — Чан недоуменно вздернул одну бровь, скрестив руки на груди. — Тебе только возможность дай, и ты уже уплетаешь его. Почему?        Минхо промычал, пожав плечами.  — Оно мягкое, не связано с насилием. Есть его приятно, я не против.        Чан многозначительно кивнул, отводя взгляд куда-то в даль и хмыкая.  — Иногда ты кажешься мне совсем уж странным.  — Взаимно.        Взгляды пересеклись снова. Чуть дольше, чем предполагали приличия.  — Скоро закончится, да? — как бы невзначай спросил Чан.        Минхо кивнул.  — Ага, уже почти доел.        Чан усмехнулся, вставая со скамейки и доставая из кармана пачку сигарет.  — Пойду куплю тебе ещё.        Минхо посмотрел ему вслед. Молча, ничего не говоря. Но внутри стало будто бы теплее. Совсем немного, но он почувствовал, прижав ладонь к груди.  — Мягкий, как мороженое… — констатировал Минхо самому себе, опустив глаза на собственные кеды. — …я не против.        Сладкий пломбир потек по рукам.