наше невозможное счастье

Лёжа на холодном полу в прихожей, она прекрасно понимала: плакать уже нечем. Щёки горели от высохших солёных дорожек, грудь жгло так, будто рёбра заменили раскалёнными прутьями, а на месте сердца зияла дыра размером с бездонную пропасть. В голове крутился недавний диалог. Слова, которые выжгли в ней всё живое. Его голос, спокойный и безразличный, будто он обсуждал погоду, а не убивал их отношения. И это было так странно: ведь целый год этот человек делал её счастливой, оберегал как зеницу ока. Или просто хотел власти над ней? Какой смысл размышлять о том, что уже ничего не значит? Конечно, она хотела знать ответ на этот вопрос, но напрямую спрашивать не собиралась. Всё равно она не поверит ни одному слову этого придурка. Часы на стене показывали 3:07 ночи. Стрелки светились в темноте тусклым зелёным – единственным живым цветом в этой чёрно-серой квартире, которая в таком освещении казалась совершенно чужой. В голове отдавалось раздражающее тиканье. Хотелось запустить чем-нибудь в эти проклятые часы, лишь бы не слышать этот циклический звук, который напоминал: всё происходит наяву. Каждое «Тик-так» вбивало в позвоночник: это реально. Реально. Обстановка в квартире была унылой, хотя внешне ничего не поменялось. Те же фотографии в прихожей, где они счастливы. Смеющиеся, обнимающиеся, целующиеся в щёку на дурацком празднике в прошлом году, на закрытой выставке этим летом, где он впервые сказал, что видит её в роли будущей жены. Эта фотография особенно сильно отозвалась в сердце ноющей болью. Его вещи лежали на привычных местах: старые ботинки у порога, пиджак на спинке стула, пустая кружка на журнальном столике. Он так и не убрал за собой, но изменилось кое-что другое. Его отсутствие. Оно висело в воздухе, тяжёлое и осязаемое, как мокрая простыня. Запах его одеколона всё ещё стоял в квартире – древесный, с горьковатой ноткой восточных специй и ванили, тот самый, который она когда-то выбирала ему на день рождения. А его самого нигде не было. И, как казалось в тот момент, уже не будет никогда. Но так плохо было не всегда. Далеко не всегда. Их знакомство произошло около года назад, в конце осени. На улице уже выпадал первый снег, но он таял в тот же день. Тогда Грейнджер казалось, что это судьба, любовь до гроба и всё, что приходит на ум при мысли о «том самом». Думать об этом сейчас, в такой обстановке, было крайне иронично: странная судьба, которая сначала тебя исцеляет, а потом вставляет нож в сердце, глядя прямо в глаза. На её лице появилась еле заметная ухмылка, но далеко не от счастья. Скорее от осознания происходящего и того, насколько жалко она сейчас выглядит хотя бы в своих глазах. В отражении тёмного окна напротив – растрёпанная, опухшая, в растянутой футболке, одетой задом наперёд. Она так торопилась собраться к его приходу, что сама не заметила этого. Смешно. Жалко. И почему-то всё равно. По крайней мере сейчас её внешний вид волновал её в последнюю очередь – крыша ехала слишком быстро и неумолимо. Наконец, после долгого самобичевания, девушка нашла в себе силы встать с пола. Пол под ладонями был холодным и пыльным – она не мыла его уже несколько дней, потому что это обычно делал он, а без него всё пошло по кругу. Ноги и руки предательски дрожали, лицо опухло от слёз. На полу валялись клочья волос, вырванные в порыве истерики. Каштановые пряди на сером кафеле напоминали клочья шерсти после бойни. Она не чувствовала физической боли, да и эмоциональной, честно говоря, тоже. Вместо них внутри была только липкая, вязкая пустота. Она разъедала изнутри, выжигая остатки любых чувств, кроме обиды и глухого непонимания: за что ей весь этот пиздец, нагрянувший так же внезапно, как снег в апреле? Голова гудела глухо и низко, в самом затылке, будто там поселился рассерженный шмель. Она не спала уже сутки — всё ждала своего суженого. А он так сладко говорил ей о любви всего за пару часов до этого акта мисима. И голос у него был тот самый, мягкий, чуть хрипловатый, которым он убаюкивал её по ночам. Браво, Малфой, отлично сыграл, ничего не скажешь. Желание вышвырнуть всё, связанное с ним, росло с каждой секундой. Но куда выкинешь себя? Ты уже стала частичкой этого мерзавца. Его привычки, его шутки, его любимый фильм, который она ненавидела, но смотрела ради него шесть раз. А где-то в глубине ещё теплилась скулящая надежда: а вдруг он передумает, вдруг это глупая шутка или самый страшный кошмар. Но всё это было лишь нереальным желанием из глубин подсознания. Гермиона тяжело перебирала ногами – они стали ватными, будто она выпила бутылку водки, а то и две, и всё же добралась до кровати. Той самой кровати, которая хранила воспоминания, образы и, самое главное, его запах. Простыни ещё помнили тепло его тела, подушка сохраняла форму его головы. Она ненавидела это и одновременно боялась постирать бельё: тогда исчезнет последнее, что от него осталось. Сейчас это было последним, чего ей хотелось ощущать. Но у жизни свои планы, и они редко совпадают с истинными желаниями. А может, она всё-таки хотела это чувствовать, просто не готова была себе признаться? Взгляд намертво вцепился в фразу на стене. Её написали пару месяцев назад, когда они дурачились. Чёрный маркер, мои кривые буквы и его идеально выведенная подпись внизу. Тогда она казалась милой и забавной, но сейчас ощущалась фальшивой и ироничной до скрежета зубов, да и била сильнее, чем если бы её избивали железной арматурой. Он написал: «Ты моё всё». Теперь эти три слова жгли глаза, как кислота. По опухшей щеке потекла ещё одна предательская слеза. Тёплая, солёная, единственное живое тепло в этой комнате. Однако сил плакать уже не осталось. Слеза докатилась до подбородка и упала на дрожащее колено. Девушка судорожно начала вспоминать, где оставила единственное успокоение – свои любимые вишнёвые сигареты. Драко не жаловал её зависимость, но и не запрещал. Поэтому она всегда прятала пачку, чтобы лишний раз не мозолить ему глаза. Теперь можно было не прятать. Теперь вообще всё можно было. И самое обидное, что она не чувствовала от этого вывода ни капли радости. Если бы существовала возможность вернуть его ценой отказа от сигарет, она бы согласилась, даже не думая. Честно говоря, она бы и себя бросила, лишь бы он остался рядом. Пачка нашлась в самом нижнем ящике тумбочки – смятая, почти пустая, с засохшим пятном кофе на уголке. Чиркнула зажигалкой, старой пластмассовой, которую купила в газетном киоске. Тяжело затянулась и закашлялась. Курила прямо в кровати: больше не для кого стараться, не для кого создавать видимость порядка. Чтобы надпись на стене не мозолила глаза, она повернулась лицом к окну. Стекло было холодным, почти ледяным. Она прижалась к нему лбом – это всяко лучше той блядской надписи. Ничего не оставалось, как смотреть на уличный фонарь. Жёлтый, тусклый, с наколовшимся на него мусорным пакетом, который колыхался на ветру, как призрак. На улице стоял октябрь. Деревья стояли полуголыми, моросил мелкий дождь, стучавший по подоконнику. Листья падали каждые две минуты. Она считала их, сама не зная зачем. Двенадцать. Тринадцать. Семнадцать. Потом сбилась. Сколько выкурила сигарет – не помнила. В какой-то момент пачка опустела. Дождь к тому времени закончился, и на улице наступила гробовая тишина. Только ветер иногда шуршал мокрыми листьями по асфальту. Зато в голове царил полный хаос. Бессвязные мысли перемешивались с его словами, которые заедали, будто сломанный проигрыватель: «Ты слишком много чувствуешь», «Я устал», «Отношения – это клетка», «Мне нужно одиночество». Идиотские, трусливые, пустые фразы, которые почему-то уничтожили всё. А ещё – недосказанные слова, которые она так и не произнесла, потому что надеялась, что всё обойдётся. Грейнджер вглядывалась в окно, пока веки не начали слипаться от переутомления и пережитого кошмара. Сон пришёл короткий, беспокойный и очень неприятный. Ей снился он. Его фальшивая улыбка. Улыбка, которую она когда-то считала самой красивой в мире. Теперь она знала, что это было просто освещение. Проспала она не больше трёх часов. Открыв глаза, она всё ещё надеялась, что это был ужасный сон и сейчас он окажется рядом. Но боль в руках, о которые она тушила сигареты в беспамятстве, давала понять: это жестокая реальность. Которую она пока не в силах принять. Самое страшное, что к физической боли прибавилась и эмоциональная – хуже любой физической. Ей просто хотелось исчезнуть. Слёзы снова покатились по щекам, а потом переросли в истерику. Она и раньше сталкивалась с травматичным опытом, но так больно ещё не было никогда. Всё, что случалось до этого, казалось лишь цветочками по сравнению с тем, что ей предстоит пережить в ближайшие дни, а может, и месяцы. Кто знает. Грейнджер смотрела в потолок полными слёз глазами и представляла, что когда-нибудь это станет просто нелепым воспоминанием. Не раной, а шрамом. Не болью, а тупой ноющей точкой, к которой привыкаешь, как к старой мозоли. Но самое главное – ей отчаянно нужно было его присутствие рядом. Наверное, она и сама понимала, что по уши погрязла в дерьме, доверившись ему и отдав всю себя без остатка. Знаете, как забавно получается, когда настоящая, чистая, искренняя любовь незаметно перерастает в созависимость? И ведь даже не по твоему желанию, просто стечение обстоятельств. Девушка прокручивала в голове последние четыре месяца отношений и никак не могла понять, когда и где всё пошло по пизде. Ей искренне не верилось, что любовь и эмоциональная связь могут исчезнуть так быстро и незаметно, что она сама не успела этого заметить. Где находится та самая грань между любовью и зависимостью от человека? Может, какой-нибудь опытный психолог и даст ответ, но только не она в нынешнем состоянии, лёжа на кровати как овощ. Как пластиковый манекен. И самое мерзкое осознание, которое скребло душу: она всё равно думала о нём. Как он там? Что чувствует? Думает ли о ней или уже вычеркнул, как капсулы растворимого кофе из списка покупок? Конечно, она могла бы написать ему, но боялась увидеть, что оказалась в чёрном списке, или перечитать последний диалог, где она даже не подозревала об ужасе, который случится через час. До сих пор не верилось, что ещё вчера днём всё было хорошо, они строили планы на будущее и обсуждали выходные, а сейчас… Она пролежала так ещё часа три, успокаиваясь и начиная рыдать заново. Снова и снова. По кругу. Это казалось настоящими кругами ада, которым не будет конца. Хорошо, что сейчас у неё был отпуск и никуда не надо было выходить. В таком состоянии даже просто выйти на улицу было бы ужасной идеей. Телефон, всё ещё валявшийся на полу, внезапно загорелся. Она не хотела смотреть, но глаза сами скользнули на экран. Секунды тянулись мучительно. Ей одновременно хотелось, чтобы это был он, и она боялась этого… Вдруг там что-то, что сделает только хуже? Новое сообщение. Не от него. Облегчение, смешанное с разочарованием, кольнуло в груди. Головой она понимала, что сейчас не стоит с ним контактировать. Это была Джинни: «Ты как? Ответь, когда сможешь, я очень переживаю. Ты со вчерашнего дня молчишь». Гермиона сбросила уведомление, даже не открывая чат. Ей не хотелось врать, что всё нормально, но и объяснять случившееся тоже. Слова застревали в горле, даже мысленные. Она снова закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Не получилось. Память услужливо подсовывала только улыбку, ту самую, фальшивую, с их последней встречи. Черты расплывались, стирались. Она испугалась. Не того, что забывает, а того, что хочет забыть. Быстрее. Насовсем. Чтобы не больно было смотреть на старые фотографии и не хотелось выть в подушку по ночам. Но разве можно приказать чувствам? В какой-то момент она села. Не потому, что стало легче. Просто надоело лежать. Тело затекло, голова шла кругом. Она взяла телефон и открыла диалог с ним. Минут десять просто смотрела на экран, не листая, а тупо залипая на его профиль. Раньше там стояла их совместная фотография, а теперь зияла пустота. Гермиона вернулась в чат, и палец завис над клавиатурой. «Зачем?» – спросила она себя. Ответа не было. Она хотела написать что-то злое и обидное, чтобы задеть, или, наоборот, умоляющее, с просьбой вернуться и дать ещё один шанс. Но вместо этого через силу просто закрыла чат. Слова всё равно ничего не вернут. И не сделают больно тому, кому всё равно. И уже когда она почти решила выключить свет и попробовать уснуть снова, телефон завибрировал. Один раз. Коротко. Она замерла. Руки мгновенно задрожали от одной мысли, что это может быть он. Экран загорелся, и сердце пропустило удар. Не от радости. От страха. Она медленно перевернула телефон и увидела: одно новое сообщение. От него. И всё, что она могла сделать в ту секунду, – просто смотреть на экран, боясь открыть и потерять последнюю надежду на примирение. Эта надежда была единственным, что ещё держало её на плаву, даже если она всеми силами пыталась убедить себя в обратном. Акт Мисима* – отсылка на строчку песни макулатуры «нейт диаз».