«Тело, жаждущее большего».

События берут своё начало сразу после проигрыша "V's".Вокс потерпел сокрушительное поражение. Отель выиграл. Однако цена победы оказалась слишком высока. Технологическая капсула из ангельского стекла, в которой Вокс удерживал Люци, была разрушена, но за долгие часы плена она успела практически досуха высосать из Люцифера его святую эссенцию, оставив Серафима в состоянии полнейшего ментального и физического изнеможения. *** Но здесь, на самом верху, запертый в багровом склепе, страдал не только Люцифер, но и Аластор. Он медленно, заживо разлагался, если это можно назвать разложением. Радио-демон стоял, распластавшись на ледяном мраморе пола, не в силах даже подняться к раковине. Пальцы в изодранных перчатках судорожно скребли кафель, оставляя на нём грязные, темные полосы. — Тварь… Мерзость. Скотина безвольная. Хрипел Аластор, давясь собственной слюной. Его аккуратный, безупречно поставленный голос диктора из Нового-Орлеана, который он выстраивал годами, был нерушимо, стёртым. Из горла прорывался лишь низкий, жалобный, утробный олений хрип. На лбу выступила крупная, липкая, пахнущая гнилью испарина. Ворот изысканного некогда сюртука врезался в горло, удушая его. Гон. Дикая, первобытная течка оленя, которую он годами выжигал, не давал взять контроль, заточила его здравый смысл в своих сетях. Но самым страшным кошмаром было то, что его хвалёный, ледяной разум кукловода больше ему не принадлежал. Его осквернил, растоптал и подчинил себе образ Короля Ада. Аластор чувствовал себя грязным. Изгвазданным в собственной биологии, которую он всегда презирал. Всё началось час назад. Люцифер вернулся из стеклянной капсулы Вокса. Эта ангельская тюрьма часами выкачивала из него божественную суть. Король выглядел жалко: бледный, с глубокими тенями под глазами, едва способный удержать равновесие. Аластор, изнемогая от собственного бессилия и зависти, поддался привычному желанию уязвить соперника, отпустил ядовитую колкость о «немощном правителе». Но Люцифер вспылил. Чтобы раз и навсегда заставить наглеца замолчать, Король на долю секунды распахнул свои истинные серафимские крылья. Люцифер лишь хотел пригрозить. Он убрал их через мгновение и ушел к себе, тяжело волоча ноги. Но для Аластора этой секунды хватило, чтобы его мир окончательно рухнул. Скрытый инстинкт Аластора отозвался сокрушительным, болезненным ударом. Биология Оверлорда распознала в этом изможденном, но пахнущем чистым божеством существо идеального партнёра , для потенциального спаривания. Тело предало его, выставив его ничтожеством. Внизу живота разлился невыносимый, лихорадочный жар гона, выворачивающий кости. Под кожей лба начался мучительный, разрывающий плоть зуд ветвистые черные рога стремительно пошли в рост, с треском ломая кости черепа и идеальную геометрию его прически. Маленький олений хвост под полами сюртука судорожно затрепетал. Из глаз Аластора текли редкие, злые слезы уязвленной гордости он ненавидел себя так сильно, как не ненавидел никого в этой бездне. — Нет… Я Радио-демон. Я не паду на колени… ни перед кем… Скулил Аластор в темноту своей комнаты, кусая собственные руки, чтобы заглушить позорные стоны. Он сжимал челюсти так сильно, что зубы крошились, а изо рта хлестала темная, почти черная кровь, пачкая воротник. Он отчаянно пытался отрицать очевидное. Внушал себе, что эта дрожь в коленях просто ярость из-за Вокса. Но его собственные зрачки, расширившиеся до предела и затопившие черной бездной всю радужку глаз, кричали о позорной, скотской правде. Радио-демон, гроза Пентаграммы, превратился в течную суку, ведомую запахом чужой силы. Зверь внутри него окончательно сорвал цепи, наплевав на его гордость. Он почуял, что грозный Серафим сейчас обессилен пленением и беззащитен. Инстинкт требовал пуститься по следу. Не в силах больше бороться с первобытным голодом, Аластор, шатаясь и хватаясь за стены, побрёл к выходу. На его лице, вопреки бьющей его крупной дрожи, застыл жуткий, судорожный оскал, обнажающий окровавленные зубы. Он ненавидел каждый свой шаг, презирал своё скулящее тело, но черная тень уже тащила его по коридорам отеля беспомощного раба собственных инстинктов, ползущего к дверям королевского кабинета.