нежность

Санкт-Петербург встречал его привычной серостью. Небо висело низко, тяжёлое, будто вот-вот упадёт на крыши, и мелкий противный дождь моросил уже третий день подряд. Руслан стоял у окна своей съёмной однушки на Петроградской стороне, смотрел, как капли стекают по стеклу, и ждал. Ждал, когда часы покажут семь, когда внизу хлопнет дверь подъезда, когда раздадутся знакомые шаги на лестнице. Данила обещал прийти в семь. Руслан знал, что он придёт, потому что Данила всегда приходил, если обещал. Не переносил, не говорил «может быть», не откладывал на потом. Просто приходил. Иногда с кофе, иногда с чем-то ещё для шатена, иногда просто с собой — уставший, с рыжими волосами, растрёпанными ветром, с улыбкой, от которой у Руслана внутри всё переворачивалось. Руслан любил его. Любил так, что иногда становилось страшно. Страшно, потому что это чувство было огромным, оно не умещалось в груди, оно выплёскивалось наружу и делало его уязвимым. Но Данила никогда не пользовался этой уязвимостью. Он был аккуратным, бережным, он брал Русланову нежность в свои ладони и держал так, будто она была сделана из тонкого стекла. Ключ громко повернулся в замке. — Я дома, — раздалось из коридора. Руслан обернулся. Данила стоял на пороге — в мокрой куртке, с каплями дождя на ресницах, с пакетом в руке. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой Руслан забывал обо всём на свете. — Пришёл, — сказал Руслан. Не вопрос, утверждение. — Пришёл, — кивнул Данила. — Как обещал. Он скинул куртку, повесил на вешалку, прошёл на кухню. Поставил пакет на стол, достал две банки пива — светлого, с цитрусовым привкусом, и сладкого для парня.Руслан смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Обычное, будничное, простое. Он пришёл, он тут с ним и дома. Шатен сел напротив, смотрел, как рыжеволосый открывает пиво. Движения у него были спокойные, неторопливые, Руслан любил смотреть на него в такие моменты. Когда Данила не был громким «DK» со сцены, не был тем, кого все хотят видеть весёлым и ярким. Он был просто — собой, уставшим, тихим, домашним, а главное–его. — У тебя сегодня был тяжёлый день? — спросил Данила, отпивая немного пива. — Нормально, — пожал плечами Руслан. — В универе пара, потом студия. Ничего особенного. — Ты выглядишь уставшим. — Это из-за погоды. От дождя я всегда уставший. Рыжий посмотрел на него. Долго, внимательно, будто проверял, не врёт ли, потом улыбнулся мягко, понимающе. — Тогда после ужина будем лежать и ничего не делать. Я включаю сериал, ты лежишь на мне? — Как скажешь, — кивнул Руслан.

***

Они познакомились два года назад, на концерте у общих знакомых. Данила тогда приехал из Казани на один день, был громким, ярким, смеялся громче всех, пил чужое вино и рассказывал про то, как хорошо живёт на родине, а не в столице. Руслан сидел в углу на продавленном диване, пил пиво из горла, смотрел на этого рыжего и думал, что будь он с ним в отношениях, ему было бы интересно. Рыжий сам подошёл к нему. Представился, спросил что-то про настроение Тушенцова, а тот лишь оправдывался, стараясь скрыть недовольство. Кашин рассмеялся, сел рядом, положил руку на спинку его стула близко, но не навязчиво. Они проговорили до четырёх утра. О музыке, о том, почему в Питере вечно плохая погода. А потом Данила уехал в аэропорт, и шатен думал, что это была просто случайная встреча, ничего не значащая. Но Данила написал на следующее утро. «Привет, как ты?» — спросил он. Руслан ответил, и они стали переписываться. Сначала раз в день, потом пять раз, потом каждые полчаса. Младший звонил по ночам — говорил ни о чём, просто дышал в трубку, и Руслан слушал это дыхание и улыбался в темноте. Через два месяца Данила заявил о чувствах к старшему, о таких чувствах, о которых невозможно молчать, чувства которые невозможно испытывать просто к другу. И Тушенцов ответил взаимностью сразу.Это было не громко, просто они поняли, что нашли друг друга. Данила переехал в Питер через полгода. Снял квартиру в пяти минутах от шатена. Сказал: «Не хочу жить вместе сразу, у нас обоих сложные характеры. Давай сначала рядом, а потом — как получится». Руслан согласился, ведь это было разумно. Боялся, что если жить вместе, то переругаются в первую неделю, а Даню терять не хотелось.

***

После ужина они лежали на кровати. Данила включил какой-то сериал, Руслан не вслушивался о чём он. Шатен лежал на груди у Кашина, слушал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, убаюкивающе. Глаза слипались, но он не хотел спать, он хотел чувствовать тепло чужого тела, пальцы, которые перебирали его волосы, дыхание, которое касалось его макушки. — Засыпаешь? — спросил Данила. — Нет, — соврал Руслан. — Врёшь. — Угу. Данила усмехнулся. Его смех был тихим, он сотрясал всё тело, и Руслан чувствовал эту вибрацию каждой клеткой. — Слушай, — сказал младший. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Руслан открыл глаза и приподнялся на локте, посмотрев на него, ожидая чего-то нехорошего. Лицо Данилы было серьёзным, но не тревожным. — Говори. — Я люблю тебя, — сказал Данила. — Знаю, что ты и так знаешь, но я хочу, чтобы ты слышал это чаще. Не только когда ты грустишь или когда мы ссоримся. А просто — каждый день. Потому что это правда каждый день. Руслан смотрел на него. На веснушки, которые при свете настольной лампы казались золотыми, на глаза — голубые, прозрачные, в них отражался тёплый жёлтый свет, на губы — чуть приоткрытые, влажные. — Я знаю, что ты любишь меня, — сказал старший. — И я люблю тебя. Тоже каждый день, даже когда злюсь. и устаю. Даже когда кажется, что мир вокруг — дерьмо. — Мир вокруг и правда дерьмо, — усмехнулся Данила. — С тобой нет. С тобой терпимый. Они поцеловались. Медленно, глубоко, не спеша. У Руслана не было задачи доказать что-то или получить что-то, просто хотелось касаться его губ, чувствовать их вкус — кофе, немного соли, что-то своё, зарыться пальцами в рыжие волосы, которые всегда были мягкими, как пух. Руслан, сколько себя помнит, не плакал часто. Не умел плакать от счастья — только от боли. А сейчас боли не было. Было тепло, любовь, был человек, который целует его прямо сейчас и в любви признаётся, чтобы Руслан чувствовал себя любимым всегда. И слезы из глаз немного выступили, горячие, обжигающие кожу. Данила сразу поймал пальцем мокрые солёные дорожки, зацеловывая следы от них.

***

Мир вокруг был разноцветным ярким месивом. Руслан замечал это каждый день, когда выходил из дома: красные вывески магазинов, жёлтые фары машин, зелёные огни светофоров, синие куртки прохожих — всё смешивалось в одну пёструю картину, от которой иногда болели глаза. Люди спешили, толкались, орали в телефоны, не смотрели под ноги. В метро пахло потом и дешёвыми духами. В университете преподаватели смотрели сквозь тебя, а однокурсники обсуждали, кто с кем спал и у кого дороже машина. Мир был полон дерьма. Руслан не закрывал на это глаза. Он видел всё: толстых тёток, бичей в обмотках, спящих на лавочках, уродин зубастых, которые ржали над каждой шуткой. Видел тех, с кем разговаривать — будто со стенами. Тех, чей смысл жизни — мериться в раздевалках членами. Было ощущение что он видел всё, даже скрытое от него в этом мире. Но рядом был Данила. И через него, через его пальцы, сжимающие Русланову руку, через его смех, который разгонял темноту, через его способность смотреть на этот уродский мир и видеть в нём что-то хорошее — через него Руслан мог дышать. Они шли по набережной. Дождь кончился, и низкое весеннее солнце светило в глаза, заставляя щуриться. Нева была серо-зелёной, тяжёлой, и чайки кружили над водой, как белые пятна на сером небе. Данила держал его за руку, не стесняясь, просто — потому что хотел. Руслан смотрел на него. На ветер, который трепал рыжие волосы, на веснушки, которые на солнце стали ярче, на то, как он щурится, когда улыбается. И думал: «Ради твоего взгляда, тела изгибов, прикосновений, ласки — я готов терпеть этот мир. Ради тебя все на свете — огонь и ветер». — Ты чего? — спросил Данила, заметив пристальный взгляд шатена на себе — Что-то думаешь? — О тебе думаю, — честно ответил Руслан. — Хорошее? — Самое хорошее. Данила сжал его руку сильнее, но не больно, а крепко — так, чтобы Руслан чувствовал, что рыжеволосый от него никуда не денется. –Знаешь, я вот понял, что настолько тебя люблю. Никого так не любил, правда. Даже готов делать всё, что ты скажешь.–снова внезапно выдал Тушенцов. — Ты странный, — сказал он, усмехнувшись, но в макушку поцеловал. — Ты уже говорил. — Повторюсь. Они шли домой. Уже стемнело, фонари зажглись — жёлтые, тёплые, они отбрасывали на тротуар круги света. В этих кругах было сухо, а между ними — мокрый асфальт, и Руслан перепрыгивал через лужи, а Данила шёл рядом и смеялся. Всё было так, будто им по тринадцать лет, и они бегут выкуривать одну на двоих спизженную сижку у бати за гаражи. Они подошли к подъезду. Данила отпустил его руку, полез в карман за ключами. Нашёл, открыл дверь и пропустил Руслана вперёд. Они поднялись на этаж, Даня открыл дверь своим ключом, щёлкнул замок — и они вошли в квартиру. Тёмную, но не пустую. Пахло кофе, стиральным порошком и ими. — Я заварю чай, — сказал Данила. — Будешь? — Буду, — кивнул Руслан. Он прошёл в комнату, сел на диван. Смотрел, как Данила возится на кухне — открывает шкафчики, достаёт кружки, насыпает заварку. Движения спокойные, уверенные — он чувствовал себя здесь как дома. Потому что здесь и было его домом, может, не по прописке, но по чувству. Данила принёс две кружки — их подарили им двоим на одной из миток. Данила тогда сказал, что они будут стоять в квартире старшего, и ждать, пока второй владелец переедет к нему. Сейчас Руслан смотрел них и думал, что уже не важно, когда Данила переедет. Он уже был в этой квартире, в каждой чашке, в каждой книге на полке, в каждом сериале, которые они смотрели по вечерам. — Знаешь, — сказал Руслан, — я иногда думаю: а что, если мы не встретились? Если бы ты не прилетел на один день, или я уехал бы раньше, или мы просто разминулись. И мне становится страшно. Данила сел рядом. Поставил чай на стол и взял Руслана за руку. — Мы встретились, — сказал он. — Это главное. Мы встретились, и теперь я не представляю своей жизни без тебя. Не переживай сейчас из-за того, чего не случилось. — А если кто-то из нас умрёт? — спросил Руслан, вываливая все тревожные мысли. — Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Что тогда? Данила помолчал. Погладил его пальцы своими — длинными, слегка шершавыми и пахнущими табаком. — Тогда я буду любить тебя мёртвого, — сказал он. — Как люблю живого. Потому что любовь — это не про тело. Это про то, что ты делаешь с моей душой, а с моей душой ты делаешь очень хорошие вещи. Руслан не нашёл, что ответить. Просто положил голову ему на плечо, почувствовал его тепло, его дыхание, его пульс. Спокойный, ровный — такой же, как тогда, когда он уснул у него на груди в первую их ночь. — Самое светлое, что есть во мне, — сказал Руслан. — Я несу это тебе. Через стены, через морды окружающих сук, через мир грязи и насилия. Я брошу к твоим ногам вселенную. Растопчу её, переделаю, верь мне. Данила обнял его крепче. Уткнулся носом в макушку, поцеловал — в волосы, в висок, в щёку. — Верю, — сказал он. — И ты мне верь. Я не брошу тебя, не пропаду. И не умру уж точно. Они сидели так долго, что чай остыл. Погода снова оставляла желать лучшего, где-то внизу сигналила машина, кто-то ругался, кто-то смеялся. Мир был разноцветным ярким месивом. Гонево, любовь, дерьмо, счастье — всё в одном котле. Но Руслан сидел на диване, прижавшись к человеку, которого любил, и чувствовал, как внутри высыпаются игрушки. Плюшевые медвежата, мармеладки, вишнёвые пряники — всё, что он копил годами, всё, что некому было отдать. Теперь у этого было имя–Даня. — Я люблю тебя, — сказал Руслан. — Я знаю, — ответил Данила. — Я тоже. Всегда люблю. За окном моросил дождь, но внутри было сухо, тепло и очень светло.