Тот, кто пахнет лесом…

Охота началась на рассвете. Мужчины собрались у сельсовета — человек двадцать, с ружьями, собаками и фонарями. Среди них были дядя Минхо, дед Сонхо и несколько фермеров с соседних деревень. Чан взял отцовское ружьё и пошёл с ними, чтобы быть в курсе. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось облачками пара. Собаки — две овчарки и лайка — рвались с поводков, чуя след. Минхо разделил мужчин на три группы: одна пошла к Заячьему ручью, вторая — к старым шахтам, третья — в сосновый бор. Чан вызвался в третью группу — ту, что направлялась в сосновый бор, где он знал каждую тропинку. Он надеялся, что сможет увести охотников подальше от землянки Чонина, если те найдут след. Они шли около двух часов, когда собаки взяли след. Лайка залилась звонким лаем и рванула в чащу, натягивая поводок до предела. Чан почувствовал, как сердце ухнуло вниз. След вёл туда, где он оставлял еду для Чонина. — Он здесь! — закричал Сонхо. Они побежали за собаками. Чан бежал сзади, стараясь не отставать, и молился, чтобы Чонин успел уйти. Он знал, что тот был в лисьем обличье, когда охотился ночью. Он знал, что тот слаб. Он знал, что если его поймают, его убьют. Они вышли на прогалину, и Чан увидел лиса. Тот стоял на пригорке, смотрел на них своими жёлтыми глазами, и в них не было страха. Только усталость и смирение. Он был слаб, почти не мог стоять, но не убегал. — Стреляй! — крикнул кто-то. Чан рванул вперёд, пытаясь загородить собой лиса, но опоздал. Раздался выстрел, и лис взвизгнул — пронзительно, тонко, как раненый ребёнок. Он упал на снег, поджав заднюю лапу. Из раны хлестала кровь, окрашивая белизну в алый цвет. — Не стреляйте! — заорал Чан, бросаясь между охотниками и раненым зверем. — Это мой лис! Я его приручил, он не опасен! — Твой лис? — переспросил Семён, опуская ружьё. — Ты что, держишь дикого зверя в лесу? — Я его кормил с детства, — врал Чан, чувствуя, как внутри всё горит. — Он не нападает на людей. Просто голодный. Он не виноват, что в лесу мало дичи. Минхо подошёл ближе, посмотрел на лиса, который лежал в снегу, истекая кровью, и тяжело дышал. В его взгляде было сомнение. — Чан, — сказал он, — если ты покрываешь зверя, это противозаконно. Если он бешеный… — Он не бешеный, — твёрдо сказал Чан. — Я отвечаю за него. Отдайте мне его. Я сам перевяжу рану. Я заплачу за всё, что он убил. Охотники переглянулись. Собаки рычали, но не нападали — Чан стоял между ними и лисом, не двигаясь. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как сердце колотится где-то в горле. — Хорошо, — сказал Минхо после долгой паузы. — Но если он снова появится — мы убьём его. Без предупреждения. И если ты снова будешь его прятать — ты пойдёшь под суд. Чан кивнул, не в силах произнести ни слова. Он подошёл к лису, осторожно поднял его на руки. Лис был лёгким, почти невесомым, и его тело дрожало от боли. Чан чувствовал, как его сердце бьётся где-то у горла. Он понёс лиса, не оборачиваясь. Он чувствовал на себе взгляды охотников, но не останавливался.

****

В землянке было темно и сыро, но сухо. Чан уложил лиса на подстилку из сухой травы, которую приготовил заранее, и разорвал свою куртку на бинты. Рана была глубокой — пуля задела бедро, прошла по касательной, но кровь шла сильно. Чан промыл рану водой, которую принёс в бутылке, и перевязал так туго, как мог. — Ты выживешь, — шептал Чан, перевязывая рану. — Ты сильный. Ты не умрёшь. Лис лежал неподвижно, только дышал тяжело, и его глаза следили за каждым движением Чана. Чан сидел рядом до вечера, пока за окном не стемнело. Он гладил лиса по голове, успокаивал, шептал слова, которые не имели смысла, но давали ему надежду. Через несколько часов лис начал превращаться. Это было медленно и мучительно — Чонин был слишком слаб, чтобы превращаться легко. Шерсть втягивалась, тело выпрямлялось, черты лица становились человеческими. Через несколько минут перед Чаном сидел Чонин — бледный, с перевязанным бедром, с дрожащими руками. — Ты спас меня, — прошептал он. — Ты рисковал своей жизнью. — Я бы рискнул ещё раз, — ответил Чан. — И ещё. И всегда. Чонин протянул руку, и Чан взял её. Она была ледяной. — Они не остановятся, — сказал Чонин. — Они снова придут. — Тогда мы будем прятаться. — Нет, — Чонин покачал головой. — Я не хочу больше прятаться. Я устал. Я хочу, чтобы это закончилось. — Что ты говоришь? — Чан сжал его руку. — Я хочу умереть, — сказал Чонин, и в его голосе не было истерики — только усталость. — Я хочу умереть, Чан. Я больше не могу. Чан заплакал. Он упал на колени, прижал Чонина к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Нет, — шептал Чан. — Нет, я не позволю. Мы уедем. Мы убежим. — Убежим? — Чонин усмехнулся горько. — Куда? За мной пойдут охотники. Они будут преследовать меня всю жизнь. Или я умру от голода. Или я убью человека. Я не хочу этого, Чан. Я не хочу быть чудовищем. — Ты не чудовище, — Чан схватил его за плечи, глядя в глаза. — Ты слышишь меня? Ты человек. Самый добрый, самый нежный человек, которого я встречал. — Я убиваю животных, — Чонин отвернулся. — Я убивал кур, кроликов, овец. Собаку. Я убиваю, потому что не могу контролировать свой голод. Это делает меня чудовищем. — Нет, — твёрдо сказал Чан. — Это делает тебя лисом. Ты такой, какой ты есть. И я принимаю тебя. Полностью. Чонин долго смотрел на него, а потом его глаза наполнились слезами. Он плакал беззвучно, пряча лицо в груди Чана. — Ты всегда так делаешь, — прошептал он. — Ты всегда находишь правильные слова. — Потому что я люблю тебя, — ответил Чан. Они сидели в землянке до утра, прижавшись друг к другу. Чонин дрожал от холода, и Чан согревал его своим телом. За окном падал снег, укрывая землю белым одеялом.