Немного опоздали

Барселона встретила королевские гонки безжалостной, плавящей асфальт жарой. Трасса напоминала раскаленную сковороду, на которой резина Pirelli деградировала быстрее, чем репутация Ландо Норриса после Монако. Сцепления с полотном не было не только у машин — сцепления с реальностью, кажется, лишился и сам Ландо. В моторхоуме McLaren царила атмосфера, по накалу сопоставимая с температурой трассы. Ландо, все еще физически ощущавший на себе последствия того самого кутежа (голова гудела так, будто по ней проехал весь пелотон), ловил на себе взгляды Оскара. Австралиец, как назло, привез с собой Лили — это был гениальный тактический ход, достойный чемпионского титула. Оскар был официально «не один», демонстративно недоволен поведением своего напарника и мог игнорировать его с безупречной вежливостью, от которой у Ландо сводило скулы. Инженеры и механики уже откровенно вешались на стены. Было настолько очевидно, что Ландо и Оскар спят вместе, что это стало главной негласной тайной паддока. Они делали абсолютно всё, что делают обычные пары: синхронно зевали на брифингах, машинально поправляли воротники друг другу, их колени всегда соприкасались под столом во время командных обедов. Но в этом странном, зацикленном на токсичной маскулинности мире гонок, где каждый второй спонсор — производитель часов с пафосным слоганом про мужественность, они ничего не подтверждали. Лили, прекрасная и всепонимающая, была их идеальным прикрытием. Они с Оскаром тихо и интеллигентно разошлись после летнего перерыва в прошлом сезоне, и Ландо, словно акула, вторгся в устоявшийся, педантичный мирок австралийца. Он нарушил абсолютно все его жизненные устои, превратил его стерильную квартиру в хаос из разбросанных кроссовок, и теперь они, очевидно, жили вместе на две квартиры в Монако. Причина же испепеляющего холода со стороны Оскара крылась в деталях, о которых раструбили все желтые СМИ и сплетники. После "триумфа" в Монако Ландо решил, что имеет право на отдых. Отдых вышел из-под контроля. Он помнил урывками: клуб с видом на яхты, друзья, которые убеждали, что «всего один бокал», а потом вертолет или самолет? Он очнулся на вилле за пределами княжества, пьяный в стельку, в компании, которую газеты деликатно назвали «проблемными личностями», но на самом деле это были просто богатые женщины из силиконовой долины. Они откровенно липли. Это было даже не смешно. — Ты должен мне это пересказать в красках, — потребовал Оскар тем же вечером, когда они, наконец, остались одни в гостиничном номере, и Ландо, чувствуя себя провинившимся школьником, сидел на краю кровати. Оскар стоял напротив, скрестив руки на груди, и от его спокойного, почти ленивого тона у Ландо по спине бежали мурашки. — Дословно. Я хочу знать, от чего я тебя, по твоему же выражению, спасаю. Ландо вздохнул, потер переносицу и начал, стараясь сгладить острые углы, хотя понимал, что Оскара это только раззадорит. — Ну, слушай… Сначала эта блондинка, она подсела ко мне и начала нести какую-то чушь про свои социальные сети. Потом ее подруга начала класть руку мне на бедро и говорить, что у меня «энергия победителя», и что она готова провести со мной «аудит личных границ». Я уже был никакой, Оскар, честное слово. Они просто наступали, я физически не мог отодвинуться, потому что с другой стороны меня подпирал Макс и какой-то диджей. Ландо сглотнул, видя, как Оскар медленно приближается. — И тут эта блондинка, она прям берет меня за подбородок, наклоняется к уху и шепчет: «Малыш, мы можем устроить тебе такую ночь, что ты забудешь про все свои гонки». — И ты?.. — голос Оскара стал ниже. — А я… ну, я уже был просто в отключке почти. И я ляпнул, даже не подумав. Я сказал: «Слушайте, девочки, я, конечно, польщен, но остыньте. У меня уже есть парень. И он, блядь, лучше всех вас вместе взятых справляется со всеми своими обязанностями. Я не нуждаюсь в женщине и никогда не нуждался. И речь тут, поверьте, далеко не только о материальных потребностях. Он, — и я прям гордо так это сказал, — он еще до того, как мы стали официально встречаться, всегда закрывал все мои нужды и желания. Вообще все». Девушки удивились, если честно. Зависли. А блондинка потом выдала: «Видимо, он и впрямь хорош, если ты такой верный». И они отстали. Вызвали мне такси. Повисла пауза. Оскар стоял уже вплотную, глядя сверху вниз. — Значит, закрывал все твои нужды и желания еще до отношений? — переспросил он, опаляя дыханием губы. — Я… — начал было Ландо, но его перебили. — Помолчи. Ты сказал им, что я хорош. Теперь я должен доказать тебе это лично, чтобы в следующий раз у тебя даже мысли не возникло уезжать из Монако без меня.

***

Оскар методично доказывал Ландо, чего именно тот себя лишает, когда уезжает на свои тусовки с сомнительными личностями. Он заставил Ландо кончить три раза, выжав его досуха. Это не было наказанием в прямом смысле — это была демонстрация силы. К тому моменту, как часы показали два часа ночи, Ландо уже не помнил ни своего имени, ни имен тех девушек. Он был полностью, тотально уничтожен наслаждением. Он уснул абсолютно довольный и оттраханный до состояния желе, даже не дойдя до душа. Расплата настигла его на следующее утро. Во время первой практики его заменял Лео Форнароли, и Ландо сидел на пит-уолле, вжимаясь в кресло. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице, а анус… об этом месте лучше было вообще не думать. Ландо постоянно ерзал, менял позу, вызывая недоуменные взгляды руководства. Сесть ровно было невозможно, стоять — неудобно. Он достал телефон и под аккомпанемент рева моторов накатал сообщение своему мучителю: «Я не могу нормально сидеть, придурок. Надеюсь, ты собой гордишься. У меня все болит. Даже то, о чем я раньше не знал». Ответ пришел почти мгновенно, когда Оскар заехал в боксы на смену настроек: «Ты сам напросился. Но я всё исправлю».

***

И Оскар исправил. Перед второй практикой, когда в боксах стояла относительная тишина, а команда разошлась проверять телеметрию, Оскар буквально за шкирку затащил Ландо в свою комнату отдыха — крошечный закуток с массажным столом и плотно закрывающейся дверью. — Раздевайся, — скомандовал он, уже стягивая с себя огнеупорный верх. Ландо даже не стал язвить, слишком уставший и измотанный болью в теле. Он просто стянул брюки и белье, а затем улегся на кушетку лицом вниз, уткнувшись носом в сгиб локтя. Прохладная кожа массажного стола приятно холодила разгоряченную кожу. Оскар несколько секунд просто смотрел на него: на линию напряженных плеч, на изгиб позвоночника, на идеальные полушария ягодиц, на которые падал мягкий свет. — Черт, я и правда перестарался ночью, — тихо, почти с нежностью выдохнул он, проводя ладонью по пояснице Ландо, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. — Здесь болит? — М-м-м, — простонал Ландо в ответ, расслабляясь под сильными, умелыми пальцами, которые начали разминать узелки напряжения в мышцах. — Везде болит, Оскар. Ты буквально машина. Оскар наклонился и начал покрывать спину Ландо легкими, почти невесомыми поцелуями, спускаясь от лопаток к пояснице. Губы, язык, горячее дыхание — он рисовал на его теле узоры, заставляя кожу покрываться мурашками. Когда он дошел до поясницы, то легонько прикусил, и Ландо тихо охнул, прогибаясь навстречу. — Я хочу, чтобы ты расслабился, — прошептал Оскар, его голос вибрировал у самого копчика. — Доверься мне. Просто дыши. Он развел ягодицы Ландо в стороны. Оскар замер на секунду, любуясь этим видом — такой уязвимый, такой возбуждающий. Затем он медленно, дразня, провел кончиком языка от промежности вверх, по самой чувствительной коже, но не касаясь входа. Ландо закусил губу, сжимая пальцами края кушетки. Это был первый, почти целомудренный поцелуй. Но затем Оскар взялся за дело по-настоящему. Он начал с широких движений языком, обильно смачивая слюной все вокруг. Его язык был горячим и влажным, он очерчивал круги, постепенно сужая их, подбираясь к центру. Он посасывал нежную кожу, легонько царапал зубами, прежде чем перейти к главному. Ландо уже не сдерживал тихих, сдавленных стонов, упираясь лбом в сложенные руки. Напряжение из поясницы уходило, сменяясь тяжелой, горячей негой. Оскар сжалился и накрыл сжатый сфинктер губами в откровенном, мокром поцелуе. Он начал целовать его так, как целовал бы губы Ландо — глубоко, влажно, с полной самоотдачей. Он втягивал колечко мышц в рот, посасывал. Мышцы поддались не сразу, все еще напряженные после ночных утех, но Оскар был настойчив. Он проталкивал язык внутрь медленно, миллиметр за миллиметром, вращая им, раздвигая узкие стенки, проникая вглубь. — О боже, да, — выдохнул Ландо, приподнимая бедра навстречу, насаживаясь на лицо своего парня. Боль ушла совершенно, растворилась в чистом, животном удовольствии. Оскар трахал его языком — жестко, глубоко, методично, вылизывая его изнутри со знанием всех его тайных чувствительных точек. Слюна стекала вниз по промежности, на тяжелые яйца, и Оскар спускался туда, брал их по очереди в рот, перекатывал языком, а затем снова возвращался к входу. Он просовывал язык так глубоко, как только мог, потом вытаскивал его, чтобы обвести самый краешек входа по кругу, заставляя Ландо всхлипывать и дрожать. Оскар добавил палец — всего один, скользкий от слюны, он вошел почти без сопротивления, присоединившись к языку. Он вылизывал Ландо с таким голодом, с таким обожанием, что у того перехватывало дыхание. Это был акт чистого служения и доминирования одновременно — Оскар полностью контролировал его тело, каждый отклик, каждый спазм. — Ты чувствуешь, какой ты для меня? — прошептал Оскар, на секунду отстраняясь и кусая ягодицу. Его губы блестели от слюны. — Ты мой. Каждая часть тебя — моя. И больше никаких блондинок. Он снова припал ртом, теперь уже агрессивнее, быстрее. Звуки, наполнявшие комнату, были непристойными. Когда Оскар почувствовал, что Ландо уже на грани, что его член трется о кушетку в поисках разрядки, он остановился. Он поднялся, вытирая подбородок тыльной стороной ладони, глядя на раскрасневшегося, плывущего Ландо. — Это чтобы тебе было легче сидеть, — сказал он с той же спокойной, чуть ленивой ухмылкой, с которой давал интервью. — Практика через двадцать минут. Приведи себя в порядок. Ландо перевернулся на спину, тяжело дыша. Его зрачки были расширены, волосы прилипли ко лбу. Боль в спине прошла, сменившись новой, еще более сладкой истомой. Он смотрел на Оскара, который спокойно натягивал свой гоночный комбинезон, и понимал, что пропал окончательно. Чего бы он ни лишался, уезжая на дурацкие тусовки, Оскар всегда, всегда будет напоминать ему об этом самым наглядным способом. — Я люблю тебя, зануда, — выдохнул Ландо, натягивая штаны. Оскар обернулся у двери, взглянул на него с теплом, которое редко кому показывал. — Я знаю. Я тебя тоже люблю.

***

Утро квалификационного дня началось с неизбежного — утреннего брифинга, на котором Андреа Стелла с каменным лицом разбирал телеметрию, а инженеры сыпали гоночными терминами. Ландо честно пытался слушать, но сосредоточиться на цифрах не получалось, когда колено Оскара под столом было прижато к его бедру, и каждый раз, когда австралиец поворачивал голову, чтобы задать инженерам очередной дотошный вопрос, Ландо видел, как двигаются мышцы на его шее, и мысленно проваливался в воспоминания о вчерашнем дне. Пришлось срочно одернуть себя и сфокусироваться на данных. После брифинга у них по плану был фан-форум — мероприятие, на котором нужно было улыбаться, раздавать автографы и отвечать на вопросы. Однако до выезда оставался еще почти час, и организм Ландо, перегруженный гормонами и недотрахом (потому что вчера Оскар его вылизал до полусмерти, но так и не дал кончить), требовал немедленной близости. Они заперлись в комнате Ландо — крошечном закутке в моторхоуме, где едва помещался кожаный диван. Он был настолько узким, что устроиться на нем вдвоем было настоящим акробатическим этюдом. В итоге они нашли идеальную позицию: Оскар лежал на спине, закинув одну ногу на спинку дивана, а Ландо лежал почти сверху, устроив голову у него на плече и перекинув руку через его грудь. Их тела переплелись так тесно, что трудно было понять, где заканчивался один и начинался другой. Телефон, зажатый в руке Ландо, мерцал экраном. Они бессмысленно листали TikTok, хихикая над какими-то абсурдными мемами. Иногда им попадались фанатские эдиты, и тогда они замирали, с любопытством разглядывая, как в глазах незнакомых людей выглядит их связь. — Смотри, этот вообще про нас как про врагов, — Ландо ткнул пальцем в экран, где под драматичную музыку мелькали их обгоны. — Они реально думают, что мы ненавидим друг друга. — М-м, — промурлыкал Оскар, даже не глядя в телефон. Он смотрел на самого Ландо, на то, как солнечный свет из маленького окошка запутывается в его кудрях. — А мы тем временем лежим тут, и я не чувствую левую руку, потому что ты ее отлежал. — Прости, — Ландо и не подумал сдвинуться. Вместо этого он приподнял голову и поцеловал Оскара в шею — долгим, теплым поцелуем, чуть засасывая кожу, но не оставляя следа (уроки конспирации не прошли даром). Через несколько секунд — еще один поцелуй в щеку, в скулу, в уголок губ, где пряталась едва заметная улыбка. Оскар повернул голову, ловя его губы своими, и они замерли в долгом, медленном поцелуе, от которого у Ландо сладко заныло внизу живота. Это могло бы длиться бесконечно, но в дверь постучали — три резких, нетерпеливых удара. — Мальчики, фанаты ждут, — раздался голос Софи из SMM-отдела. — Хватит обниматься. Ландо и Оскар переглянулись с выражением застигнутых на месте преступления школьников и нехотя начали распутываться из клубка своих тел. Когда они вышли из комнаты, взъерошенные и раскрасневшиеся, Софи уже стояла, прислонившись спиной к стене, с видом женщины, которая прошла через все круги корпоративного ада и уже ничего не боится. Она окинула их красноречивым взглядом, задержавшись на помятых футболках, но не сказала ни слова. Просто развернулась на каблуках и пошла вниз по лестнице к выходу, где их ждали машины. Оскар сделал шаг за ней следом, но вдруг понял, что за спиной не слышно шагов Ландо. Он обернулся. Ландо топтался на месте посреди коридора и как-то странно, нервно поправлял штаны. Щеки у него были пунцовыми, и он старательно избегал смотреть Оскару в глаза. — Оск, — прошептал он, понизив голос до такого уровня, чтобы не услышала спускающаяся вниз Софи. — У нас проблема... Я, кажется, возбудился. Пиастри закатил глаза так выразительно, что этот жест должен был бы войти в учебники по актерскому мастерству. Вздохнул — тяжело, обреченно, как человек, который уже давно смирился со своей участью няньки при самом непредсказуемом гонщике на стартовой решетке. Молча махнул рукой Ландо обратно в сторону комнаты. И тут голос Софи раздался с первого этажа — звонкий, стальной, не терпящий возражений: — Вы идете?! Оскар замер на полпути. Оглянулся на лестницу, потом на дверь комнаты, где уже скрылся Ландо. Потом снова на лестницу. — Эм... да! — крикнул он сдавленно. — Ещё пару минут, я, кажется, кепку забыл! Он быстро ретировался в комнату и закрыл за собой дверь. Софи осталась стоять внизу, глядя вслед Пиастри, который ушел обратно за кепкой, которая — она прекрасно это видела — была надета на его голову. — Ну да, конечно, — пробормотала Софи себе под нос, устало потирая переносицу. — Знаю я эти ваши отговорки. Хоть бы для вида действительно её снял. Она развернулась и направилась к машине. Поравнявшись с водителем, она сухо бросила: — Они отправятся не раньше, чем через пятнадцать минут. Можете пока выключить двигатель. Тем временем за дверью комнаты Ландо события развивались стремительно. Как только щелкнул замок, Ландо уже нетерпеливо стягивал с себя брюки, путаясь в штанинах и тихо матерясь. Его эрекция была очевидной — через ткань трусов-боксеров проступал твердый, напряженный член, упираясь в резинку белья влажным пятнышком на кончике. Ландо наконец справился с одеждой, отшвырнул ее в угол и остался стоять в одних трусах, которые уже ничего не скрывали. — У нас пятнадцать минут, — выдохнул он, глядя на Оскара затуманенным, полным желания взглядом. — И я на грани с самого утра. Ты даже не представляешь, как мне тяжело было лежать на тебе и не тереться. Оскар медленно приблизился. В комнате стало очень тихо, слышно было только их дыхание и приглушенный шум из паддока за тонкими стенами. В отличие от своей обычной сдержанной манеры, сейчас Оскар смотрел на Ландо с неприкрытым голодом. Ему нравилось видеть Ландо таким — взъерошенным, отчаянно возбужденным, полностью зависящим от его следующих действий. — Пятнадцать минут — это более чем достаточно, — сказал он низким, вибрирующим голосом, от которого у Ландо подкосились колени. Оскар шагнул вплотную, взял его за плечи и слегка надавил вниз, усаживая на край дивана. — А теперь сиди. Ландо плюхнулся на диван, едва удержавшись от того, чтобы не вцепиться в плечи Оскара немедленно. Его грудь вздымалась от частого дыхания, пальцы впились в край кожаной обивки. Оскар же опустился перед ним на колени — плавно, грациозно, словно становился на подиум. Он положил ладони на разведенные бедра Ландо и медленно провел ими вверх, к резинке трусов, заставляя его вздрогнуть от предвкушения. Оскар не стал сразу стягивать белье. Он наклонился и прижался губами к животу Ландо — чуть выше резинки. Поцелуй был горячим, влажным, и Ландо шумно втянул воздух, откидывая голову на спинку дивана. Оскар двинулся ниже, прокладывая дорожку из поцелуев вдоль резинки трусов, от одного бедра к другому. Он легонько прикусывал кожу, тут же зализывая место укуса, и Ландо уже готов был взмолиться, чтобы он прекратил эту пытку. Наконец Оскар сжалился. Он зацепил пальцами резинку трусов и потянул их вниз — медленно, дразняще, наблюдая, как освобожденный член Ландо поднимается к животу, тяжелый и пульсирующий. Головка была влажной и блестящей, и Оскар невольно облизал губы. — Красивый, — пробормотал он скорее себе, чем Ландо, и от этого низкого, интимного комплимента у Ландо дернулся живот. Оскар начал нежно. Он обхватил основание члена одной рукой, фиксируя его, и наклонился, чтобы поцеловать самый кончик — легкое, почти невесомое касание губ к истекающей головке. Ландо зашипел сквозь зубы, и его бедра непроизвольно дернулись. Оскар усмехнулся, не отрываясь, и провел кончиком языка по щелке на головке, слизывая солоноватую каплю. Вкус Ландо был знакомым, родным, возбуждающим — Оскар закрыл глаза, наслаждаясь им. Затем он взял головку в рот. Его губы сомкнулись вокруг нее плотным кольцом, и он начал посасывать. Язык при этом не останавливался ни на секунду: он обводил головку по кругу, проходился по уздечке — самой чувствительной точке — снова и снова, пока Ландо не застонал низко, утробно, закусив костяшки пальцев, чтобы не закричать. — Черт... Оскар... — прошептал он, и его рука неуверенно легла на затылок Оскара, не давя, лишь удерживая контакт. Оскар воспринял это как сигнал продолжать. Он расслабил челюсть и начал двигаться — медленно, плавно, насаживаясь ртом на член глубже с каждым движением. Он набрал побольше слюны, позволяя ей стекать по стволу и облегчать скольжение. Звуки, которые раздавались в комнате, были откровенно непристойными: влажное чавканье, сдавленное дыхание Ландо, тихие, довольные стоны самого Оскара, который явно наслаждался процессом не меньше. Он брал так глубоко, что головка упиралась в его горло, и он сглатывал вокруг нее, массируя чувствительную плоть мышцами глотки. Ландо всхлипнул, его пальцы сжались в волосах Оскара. Затем Оскар медленно выходил обратно, втягивая щеки и создавая вакуум, от которого у Ландо темнело в глазах. Член блестел от слюны, длинная нить тянулась от головки к губам Оскара, когда он отстранялся, чтобы перевести дыхание. — Смотри на меня, — скомандовал Оскар, и его голос был хриплым, пропитанным желанием. Ландо с трудом сфокусировал взгляд и опустил голову. Картина была достойна того, чтобы навсегда отпечататься в памяти: Оскар Пиастри — самый сдержанный, самый педантичный гонщик на стартовой решетке, человек, который мог двадцать минут обсуждать настройки дифференциала, — стоял на коленях, с влажными, раскрасневшимися губами, и смотрел на Ландо снизу вверх своими невозможными карими глазами, в которых плясали черти. Его подбородок блестел от слюны, волосы растрепались, но он выглядел абсолютно контролирующим ситуацию. Удерживая зрительный контакт, Оскар снова взял член в рот, но теперь иначе — жадно, быстро, с голодом, которого Ландо раньше в нем не замечал. Он работал в бешеном темпе: короткие, глубокие толчки, рука у основания двигалась синхронно с губами, скользя по влажному стволу. Он то втягивал щеки, создавая немыслимое давление, то отпускал, чтобы провести широким языком вдоль всей длины, от яичек до головки. Он спускался ниже, брал яйца Ландо в рот по очереди, перекатывал их языком, посасывал нежную кожу, пока его рука продолжала надрачивать член — быстро, влажно, ритмично. Ландо уже не контролировал себя. Его бедра дергались навстречу, он зажимал рот ладонью, чтобы не стонать в голос, но тихие, сдавленные всхлипы все равно прорывались. Свободной рукой он вцепился в плечо Оскара, оставляя следы ногтей на ткани его футболки. — Я сейчас... Оскар, я сейчас кончу... — предупредил он задыхающимся шепотом, давая ему возможность отстраниться. Но Оскар не отстранился. Вместо этого он плотнее сомкнул губы вокруг головки, вобрал в себя как можно глубже и сильно, ритмично засосал, одновременно массируя основание члена пальцами. Это было последней каплей. Ландо кончил с глухим, задавленным стоном, откидывая голову назад и зажмуриваясь до белых вспышек под веками. Он излился прямо в рот Оскара горячей, пульсирующей волной, и Оскар глотал — размеренно, спокойно, не упустив ни капли, продолжая мягко посасывать головку, пока последние спазмы не стихли. Когда все закончилось, он медленно, почти нежно выпустил член изо рта и поднял голову. Его губы раскраснелись и припухли, подбородок блестел, а в глазах горело выражение полного, абсолютного удовлетворения — он выглядел как человек, который только что съел самый вкусный десерт в своей жизни и ни капли об этом не жалеет. Ландо безвольно обмяк на диване, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, волосы прилипли ко лбу, и он не мог вымолвить ни слова. Оскар поднялся с колен и наклонился к Ландо, чтобы поцеловать его — глубоко, благодарно, позволяя ему почувствовать собственный вкус на своих губах. — Ты невероятный, когда такой возбужденный, — прошептал Оскар, утыкаясь лбом в лоб Ландо. Его голос звучал хрипло, но довольно. — Это ты... — Ландо все еще не мог восстановить дыхание. — Ты... Боже, Оскар. Где ты этому научился? — У меня был очень требовательный партнер, — усмехнулся Оскар, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Который постоянно возбуждается в самые неподходящие моменты. Он помог Ландо подняться с дивана — у того все еще дрожали колени. Быстро натянул на него трусы и брюки, одернул футболку, пригладил растрепанные кудри, действуя с той же методичностью, с какой настраивал руль перед гонкой. Ровно через пятнадцать минут они вышли из комнаты. Оскар — все в той же кепке, которую он «забыл», с идеально ровной спиной и безупречным покерфейсом человека, который только что решил сложнейшее уравнение по аэродинамике. Ландо — с чуть влажными кудрями, раскрасневшимися щеками и совершенно одуревшим, счастливым выражением лица, которое он безуспешно пытался превратить в вежливую гримасу для фанатов. Софи ждала их у машины, скрестив руки на груди. Ее взгляд сканировал обоих с точностью лазерного прицела. — Кепка нашлась? — поинтересовалась она ледяным тоном, глядя исключительно на Оскара. — Ага, — кивнул тот, поправляя ее на голове. — Прямо на голове лежала. Удивительно, да? — А Норрис почему выглядит так, будто его переехал карт? — не унималась она, переводя взгляд на Ландо, который все еще слегка пошатывался. — Обезвоживание, — быстро вставил Ландо. — Жара. Надо больше пить. — Ага, — эхом отозвалась Софи тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Конечно, обезвоживание. Садитесь в машину. Фанаты уже скандируют ваши имена, и если вы сейчас же не появитесь, я лично расскажу Заку, почему его гонщики опоздали на фан-форум. Она распахнула дверь и скомандовала: — Живо внутрь. И ради бога, Пиастри, вытри подбородок. Он у тебя блестит. Оскар молча достал салфетку, а Ландо спрятал лицо в ладонях, проваливаясь на заднее сиденье.

***

Когда они наконец вышли на сцену, Ландо на ходу всё ещё поправлял штаны и футболку, путаясь в собственных движениях. Солнце светило так ярко, что приходилось щуриться, и он, видимо, совсем потерял связь с реальностью — потому что стоило ведущему поднести микрофон и спросить, почему они задержались, как Ландо, не думая ни секунды, выпалил: — Мы опоздали, да, и это вина Оскара. Определённо его вина. Валттери и Чеко, стоявшие рядом на сцене, обменялись быстрыми взглядами и неловко рассмеялись. Боттас даже закашлялся в кулак, пытаясь скрыть улыбку, а Перес одобрительно хмыкнул и покачал головой, явно оценив шутку по-своему. Толпа же просто взорвалась — верещала, свистела, скандировала что-то неразборчивое, но явно одобрительное. Фанаты обожали подобные моменты: Ландо, который ляпает лишнее, и Оскар, который терпеливо это вывозит. Оскар, однако, отреагировал иначе. Его улыбка стала чуть более натянутой. Он покачал головой — медленно, укоризненно, — и в этом жесте читалось всё: и «ты идиот», и «я же просил», и «мы поговорим об этом позже». Конспирация определённо не была коньком Ландо. Оскар уже сбился со счёта, сколько раз его напарник — его парень, его чёртово стихийное бедствие — ставил их на грань разоблачения. Но Ландо, окрылённый реакцией толпы и явно всё ещё плывущий после минета, не остановился. Когда ведущий спросил о разных раскладах, Ландо снова схватил микрофон и начал рассуждать о возможном воссоединении Карландо. Оскару даже не понадобилось ничего говорить вслух. Он просто стоял рядом, скрестив руки на груди, и молча смотрел в толпу с выражением каменного спокойствия на лице. Но когда ведущий спросил его мнение, Пиастри лишь коротко кивнул — и этот кивок был красноречивее любых слов. Он словно говорил: «Да-да, продолжайте, развлекайтесь, мой парень болтает всякую херню, а я просто стою здесь и жду, когда это закончится». Они покидали сцену под шум толпы. Как только они сошли со ступеней и оказались в относительной тишине за кулисами, Оскар резко наклонился к уху Ландо. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь: — Ты сейчас серьёзно? Я тебе отсосал. Мы опоздали из-за тебя. Мы живём вместе. Я устраиваю весь этот цирк с Лили, чтобы прикрывать нас, — он говорил быстро, чеканя каждое слово, и от его дыхания на шее у Ландо побежали мурашки, — а ты говоришь про Карлоса? На сцене? Перед тысячами людей? Ландо замер. Он впервые видел Оскара таким — не ледяным и отстранённым, а по-настоящему задетым. В его карих глазах горело что-то, чего Норрис раньше не замечал: не гнев, а, скорее, ревность пополам с усталостью от того, что именно ему всегда приходится держать их отношения в тени. Ландо ведь хотел просто пошутить, разрядить обстановку, он понятия не имел, что это так заденет Оскара. — Эй, расслабься, — он попытался взять его за руку, но Оскар отдёрнул пальцы, и от этого жеста у Ландо что-то оборвалось внутри. — Такого ведь точно не будет. Ты же знаешь, мы с тобой пожизненно заперты в этой команде. Я никуда не денусь от тебя, а ты — от меня. Карлос — это просто прошлое, Оскар. Шутка. Неудачная, признаю. Оскар выдержал долгую паузу. Он смотрел Ландо прямо в глаза, и в этом взгляде читалась целая бездна невысказанного: «ты хоть понимаешь, что я ради нас делаю», «ты хоть раз задумывался, каково мне притворяться», «ты хоть знаешь, как сильно я тебя люблю и как бесит делить тебя даже в шутку». Но вместо всего этого он просто кивнул — коротко, сухо — и покачал головой, отворачиваясь и продолжая идти вперёд. И уже на ходу, не оборачиваясь, бросил через плечо ледяным, но слегка повеселевшим тоном: — Застегни ширинку, дурачок. Ландо застыл как олень в свете фар. Его рука дёрнулась вниз, к паху, и он с ужасом обнаружил, что ширинка действительно расстёгнута. Быстро, стараясь сделать это незаметно, он прикрыл пах ладонью и завозился с молнией. И в этот момент он вдруг осознал, что несколько человек из персонала — вон та девушка с планшетом, двое механиков Red Bull, охранник у дверей — обернулись на него и откровенно пялились, услышав слова Оскара. Их лица выражали целый спектр эмоций: от шока до с трудом сдерживаемого смеха. — Вечером отработаешь, — донеслось до Ландо и он поднял голову, но увидел лишь спину Оскара. Ландо остался стоять посреди паддока, судорожно застёгивая непослушную молнию и чувствуя, как горят щёки. Он понял три вещи. Первое: он только что публично опозорился, и к вечеру весь паддок будет знать, что у Норриса проблемы с одеждой. Второе: Оскар действительно был зол, и «отработаешь» — это не метафора и не шутка. Третье, и самое главное: он, кажется, впервые по-настоящему обидел человека, который был готов ради него на всё. И теперь ему предстояло это исправить. Он резко встряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, одёрнул футболку, поправил бейсболку и быстро зашагал к моторхоуму — догонять Оскара. Впереди была квалификация, после неё — тяжёлый разговор, а вечером... Что ж, вечер обещал быть долгим. И Ландо был совершенно не против «отработать» всё, что наболтал на сцене. Лишь бы Оскар перестал смотреть на него с этим выражением затаённой обиды в глубине глаз. Потому что если и было что-то, чего Ландо Норрис боялся больше штрафов от FIA и схода с трассы, — так это потерять Оскара. И он собирался доказать ему это сегодня ночью. Во всех возможных смыслах и позах.