I’d want your heart

***

Сладковатый, приторный запах гнили, который просачивается даже сквозь медицинскую маску; визг электрической грудинной пилы, безжалостно вскрывающей мёртвые грудные клетки; да сухие щелчки фотоаппарата, фиксирующего несчастные случаи во всей их неприглядной красе — вот та реальность, к которой Олежа давно привык. Работа хирургом в больнице, особенно в последние месяцы, часто заставляла его спускаться в морг. И чем страшнее становилось на улицах, тем привычнее — здесь, внизу. Поступая в медицинский, Душнов знал: без работы он точно не останется. И больше всех это понимал его отец, который одним махом перечеркнул сыну актёрскую карьеру и отправил учиться на врача. Олежа не стал спорить — выучился: шесть лет университета, два года ординатуры по общей хирургии с углублённым изучением торакальной хирургии. Специализация на грудной клетке, сердце, лёгких — том, что легко повредить и трудно спасти. Душнов мог устроиться куда угодно — квалифицированных медиков в стране оставалось всё меньше, а хороших хирургов и вовсе можно было пересчитать по пальцам. Он выбрал больницу через дорогу от дома и проработал там два спокойных года. Видел многое. Оперировал многих. Коллеги считали его педантичным до занудства, но профессионалом — отменным. Знания он умел применять на практике с такой холодной ответственностью, будто внутри у него вместо крови циркулировал раствор формалина. Но ситуация обернулась иначе. Душнова не пугал военный билет — подумаешь, могли бы отправить на фронт спасать раненых солдат. Не пугали операционные ошибки — цена им смерть, да, но кто из хирургов не хоронил своих пациентов? Не пугала и сама смерть. Пугало другое. Пугала эпидемия вируса, к которому выжившие так и не смогли подобрать ключ. Вакцину не находили — и, казалось, даже не пытались искать по-настоящему. Олежа верил в теорию заговора. Вирусы создают наверху — для сокращения населения, для контроля. Верил и в другое: прививки от большинства болезней давно существуют, просто фармацевтике невыгодно, чтобы люди были здоровы. Выгодно, когда они болеют. Когда умирают от рака, мучаются от хронических заболеваний, годами гниют заживо на химиотерапии. Выгодно, когда пенсионеры тратят последние гроши на лекарства — на этом и живут корпорации. И очень выгодно, когда по улицам бродят заражённые. Зомби. Только не те медлительные, тупые трупы из дешёвых ужастиков. Эти — другие. Разумные. С сохранёнными фрагментами личности, искажённой, сломанной, но всё ещё узнаваемой. Их разум хотел одного: убивать. Не просто жрать — а доставать органы, откусывать плоть, наблюдать, как жертва корчится в агонии, будучи ещё в сознании. Если тебя просто укусили — считай, повезло. Если в шею вопьются эти гнилые, скользкие зубы и впрыснут яд прямо в сонную артерию — умрёшь быстро. Хуже, когда успевают добраться до брюшной полости. Распороть её так, чтобы мёртвая, холодная рука запустилась внутрь, в живое тепло, нащупала кишечную петлю, выдернула её наружу — влажную, скользкую, пульсирующую, ещё дышащую. Олежа не знал, что страшнее: стать таким же бродячим мертвецом, постепенно изгнивающим изнутри, или быть съеденным заживо. Он старался не думать об этом. Сейчас главное — найти вакцину. Задача медиков, спущенная сверху: изучать, анализировать, искать уязвимость. Только толку ноль. Должного оборудования в больнице нет, а вскрывать одни и те же трупы в морге, как велят из министерства, — всё равно что переливать из пустого в порожнее. Признаки у каждого заражённого идентичны: кожные покровы патологически бледные, с серовато-зелёным оттенком; трупные пятна огромные, сливные, особенно на тыльных сторонах предплечий и голенях — там, где гравитация стягивает кровь к низу. Части тела утеряны — у кого-то кончик ушной раковины, у кого-то фаланга пальца, у кого-то целая нога, аккуратно отделённая по суставную щель. И запах. Резкий, аммиачный, с нотами прогорклого масла и чего-то сладкого, тошнотворного — запах человека, который начал разлагаться, ещё будучи живым. И вот Олежа прячется в морге. Странное место для убежища — жуткое, холодное, пропахшее смертью. Но за два года он привык. В этой работе стержень появляется быстро — любой хирург, регулярно спускающийся в подвал, учится не бояться мёртвых. Проблема в том, что сейчас по коридорам бродили не мёртвые. Заражённые. Живые мертвецы, которые думали, помнили, желали. Среди медперсонала оказался инфицированный. Сонный охранник на входе прозевал его — или, может быть, сам пополнил ряды заражённых, но об этом Олежа старался не думать. В любом случае, теперь его коллеги разбежались кто куда, а Душнов остался один на первом этаже, под шум собственного дыхания и далёкие крики, которые быстро обрывались. Обессиленный хирург скатился по стене на пол. Сжался от боли в животе — туда прилетела пуля. Дурацкая случайность: кто-то из своих выстрелил в панике, когда мимо пробегал заражённый, и попал не в цель, а в него. Пистолеты выдали всем медикам на всякий случай, но сейчас оружие сыграло против них. Олежа не помнил, куда дел свой — выронил где-то в коридоре, когда бежал. Душнов пытается отдышаться. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Оглядывается: железные столы, запах формалина, труп под простынёй. Боится потерять сознание от болевого шока и усталости — сутки на ногах, без сна и без еды, теперь могут стоить ему жизни. Перед глазами начинают плясать чёрные мушки, в теле разливается болезненная слабость, та самая, что обычно предшествует геморрагическому шоку. Потеря крови — больше литра, на глаз. Он не мог ошибаться: два года ординатуры, сотни часов в операционной. Олежа держится из последних сил. Смотрит на рану: кровоточит. Белый халат промок насквозь, стал бордовым, тяжёлым. Кровь не останавливается — пуля, судя по всему, задела нижнюю брыжеечную артерию или что-то в этом роде. Рукой не зажмёшь. Он оглядывается в поисках жгута, бинта, хоть чего-нибудь — стерильных салфеток в морге нет, только грязные тряпки, которыми протирают столы. Но шорох рядом заставляет Душнова замереть. Он чувствует — в комнате кто-то есть. И запах гнили стал сильнее. Гораздо сильнее, чем от трупа на столе. Этот запах двигался. Дышал. И приближался. — Хирург, значит. Олежа поднимает взгляд. Смирение — вот что написано на его лице. Не страх, не паника, не надежда на спасение. Просто холодное, усталое «ну, давай». Перед ним — заражённый. Без мочки на правом ухе — аккуратно, будто откушена. Трупные пятна на скулах, на шее, на тыльных сторонах ладоней. Кожа содрана до мышц кое-где, особенно на скулах и на костяшках — там, где она истончается быстрее всего. Губы полностью в чужой крови — тёмной, почти чёрной, засохшей коркой, и одна капля всё ещё течёт по подбородку, свежая, живая. — С чего начнём, малыш? — заражённый берёт Олежу за подбородок — холодными, шершавыми пальцами, похожими на наждак, — и заставляет смотреть прямо в свои глаза. Мутные, с красной каймой по краю радужки, с едва заметной пеленой, похожей на молочную плёнку. Глаза собственной смерти. — Даёшь мне выбор? — хрипит Душнов, сильнее сжимаясь от боли. Каждое слово даётся с трудом — диафрагма сокращается, и осколки пули, засевшей где-то в забрюшинном пространстве, трутся о нервные окончания. — На столе труп. Бери его и проваливай. — Нет-нет, — заражённый качает головой, и что-то хрустит в его шее — позвонки трутся друг о друга без амортизации межпозвонковых дисков. — Мозги хирурга явно будут привлекательнее. И вкуснее. Как ты считаешь? Он разглядывает лицо Олежи с какой-то странной, почти нежной внимательностью. Будто не торопится, будто наслаждается моментом. Не просто голод — а что-то ещё. Что-то, похожее на любопытство. Или на то, что осталось от него, когда он был человеком. — Не пробовал. И не собираюсь дегустировать, — Олежа отводит взгляд в сторону, шарит глазами по комнате в поисках хотя бы намёка на помощь. Но никого. Его коллеги либо спрятались слишком хорошо, либо уже мертвы. Надежды нет. — Что ты сделал со всеми? — А ты догадайся, малыш, — Антон улыбается. Улыбка обнажает дёсны — тёмные, почти чёрные, с прожилками запёкшейся крови. Язык слишком длинный, слишком тёмный, покрыт серым налётом, похожим на пепел. — Ты же хирург. Умный. Соображаешь быстро. — Ты их убил. — Ну не сразу, — Антон проводит пальцем по щеке Олежи — и этот палец холодный, неестественно холодный, с твёрдой, ороговевшей кожей. — Сначала они бегали. Кричали. Кто-то стрелял, кто-то молился. Знаешь, как вкусно пахнет живой человек, когда он молится? Потом адреналин, страх, кортизол — мясо становится таким… пряным. Пикантным. Он облизывается — медленно, проводя языком по губам от одного уголка рта до другого. Капли тёмной слюны падают на пол, на белый халат Олежи, прожигая ткань? Нет, просто оставляя мокрые, зловонные следы. Олежа пытается отодвинуться спиной по стене. Бесполезно — стена упирается в лопатки, а живот взрывается новой волной боли. Пуля сидит глубоко, возможно, задела селезёнку — по тому, как растекается гематома по левому подреберью, он ставит себе предварительный диагноз. Кровь сочится между пальцами, которыми он зажимает рану, — тёплая, липкая, с характерным металлическим запахом. Его собственная кровь. Которая, возможно, уже заражена через открытую рану. Которая в любом случае вытечет быстрее, чем кто-нибудь придёт на помощь. — Ты дрожишь, — замечает Антон с каким-то почти ласковым удивлением. — Боишься? Ты же врач. Привык к смерти. — Привык к чужой, — выдыхает Душнов, чувствуя, как сознание начинает плыть. В ушах шумит — начинается тахикардия, компенсаторная реакция на падение объёма циркулирующей крови. — К своей — не успел. — Успеешь, — обещает заражённый. — Я не тороплюсь. Он опускается на корточки напротив Олежи, кладёт руки себе на колени, и только сейчас Душнов замечает, что ногти на них сломаны, некоторые вырваны с мясом — обнажены ногтевые ложа, розовые, живые, не успевшие омертветь. Под ногтевыми пластинами засохло что-то бурое, волокнистое — не то мышечная ткань, не то паренхима печени. Кожа на костяшках содрана до белого — до подкожной фасции, — но крови нет. Она уже вся вытекла или свернулась внутри, превратившись в чёрную, тягучую жижу, которая сочится из венозных сплетений при малейшем движении. — Боишься — значит, ещё человек. От этого ты только вкуснее. Антон наклоняется и кусает Олежу за шею. Не насквозь, не до артерии — так, чтобы прокусить кожу, добраться до поверхностных сосудов, оставить след. Душнов издаёт тихий, сорванный вздох — не от боли, скорее от неожиданности. И чувствует, как на шее, в области грудино-ключично-сосцевидной мышцы, появляется тёмно-бордовый отпечаток — не кровоподтёк даже, а настоящий укус, с чёткими контурами зубов. — Решил пометить меня перед кончиной? — Олежа запрокидывает голову назад, прислоняясь затылком к холодной стене. — Вы все так делаете? Он не понимает мотивов этого заражённого. Ни его логики — если у разлагающейся плоти может быть логика, — ни последующих действий, ни плана. Антон ведёт себя странно. Не так, как другие. Другие просто набрасывались, рвали, жрали. Этот — медлит. Рассматривает. Разговаривает. И Олежа пытается оттолкнуть его, пнуть в колено, в пах, в любое уязвимое место, где гниль сделала тело слабым. Но Антон легко перехватывает его запястье, прижимает кисть к стене — не больно, но надёжно, будто пришпиливает коллекционного жука. И продолжает — безжалостно, методично — оставлять следы на шее, на ключице, на плече. — Забери мой мозг, — хрипит Олежа, и в его голосе впервые проскальзывает мольба. — Сейчас. Разрежь череп — пила на столе, вон там. Только прекрати. Если хочешь убить — убей быстро. — Мне нужно твоё сердце, — Антон хватает его за затылок — пальцы вжимаются в затылочную кость, холодные, жёсткие — и заставляет смотреть прямо в глаза. На расстояние выдоха. Олежа задерживает дыхание. На работе ему казалось, что он привык к любому запаху — к гниющей поджелудочной, к перфорированному кишечнику, к разложению. Но не к этому. Не к тому, что исходит от Антона. Это не просто гниль. Это гниль с привкусом живого — ещё тлеющего, ещё сопротивляющегося. — Хочу, чтобы ты чувствовал, как я забираю его. Прямо из грудной клетки. Пока оно ещё бьётся. Кончиками пальцев, которыми Олежа придерживает рану на животе, он чувствует петлю собственного кишечника — скользкую, горячую, пульсирующую, вывалившуюся через рваную рану передней брюшной стенки. Крови много. Слишком много. Он диагностирует у себя геморрагический шок второй, а то и третьей степени — тахикардия под сто, давление, наверное, уже ниже плинтуса, пульс нитевидный. Он умрёт через несколько минут. И всё закончится. Только если этот монстр позволит ему так просто отправиться на покой. — Посмотреть на мои страдания? — Олежа криво усмехается, стиснув зубы. Кровь из прокушенной губы смешивается со слюной, стекает по подбородку. — Я лежу в луже собственной крови. У меня эвентрация — вывалились внутренности. Напротив меня — зомби, который хочет съесть моё сердце. Сострадание у вас совсем не развито, как я погляжу. — Не сострадание, — поправляет Антон, и его голос становится тише, почти интимным. Он проводит кончиком языка по мочке уха Олежи — влажно, мерзко, но на удивление осторожно, как любовник, а не хищник. — Посмотреть, как ты становишься моим. Вот что я хочу. Не просто твою смерть. Твою принадлежность. Олежа не понимает. Но чувствует — внутри, там, где осталось ещё немного незаражённого сознания, — что этот монстр говорит правду. Для него это не охота. Это что-то другое. Более тёмное. Более личное. Антон крутит перед его носом тем самым пистолетом — тот, который Олежа выронил из-за неосторожности. Тот, который будь сейчас у него в кармане мог бы себя спасти. Помочь. Но он в руках у этого монстра и сил нет, чтобы выхватить его из мертвых рук. — Не ты ли потерял, хирург? — Звездочкин крутит пистолет на пальце — ловко, с какой-то жуткой, почти цирковой грацией, — а затем резко приставляет дуло к виску Олежи. Тот даже не вздрагивает. Уже всё равно. Уже без разницы. Пуля в животе сделала своё дело — кровопотеря, геморрагический шок, эвентрация. Какая разница, куда прилетит следующая? — Не расскажешь ли, что происходит с вами, людьми, когда пуля прилетает в висок? — Антон меняет прицел — теперь дуло упирается прямо в подбородок, снизу вверх, давит на кость так сильно, что Олежа запрокидывает голову, оголяя шею. — Или в нижнюю челюсть? Ну? Докторёнок. Блесни умом напоследок. Он давит сильнее — ствол вминается в мягкие ткани под подбородком, вдавливается в подъязычную кость. Больно. Олежа чувствует, как металл касается надкостницы, и от этого холодного, чужеродного прикосновения по позвоночнику пробегает запоздалая дрожь. — Мгновенная смерть, — хрипит он, не в силах пошевелить челюстью. Губы почти не слушаются — язык распух, нёбо пересохло. — При попадании в ствол мозга... дыхательный и сосудодвигательный центры... выключаются. Давление падает до нуля. Сердце останавливается. — Скучно, — Антон цокает языком — тем самым, тёмным, с серым налётом. — Ты мне как лекцию читаешь, хирург. А я хочу подробностей. — Он чуть ослабляет давление, позволяя Олеже говорить свободнее. — Что чувствует человек? Успевает ли понять, что умер? — Ничего не чувствует, — Олежа сплёвывает на пол густую кровавую слюну. — Успевает только увидеть вспышку. Потом — темнота. Мозг отключается быстрее, чем до сознания доходит сигнал боли. — Жаль, — Антон почти искренне огорчён. — Я надеялся, ты успеешь испугаться. — Я уже испугался, — тихо говорит Олежа, и его губы вдруг складываются в кривую, болезненную усмешку. — Часов двенадцать назад. Когда только началось. Сейчас... сейчас уже нет. Пусто. Антон замирает. Дуло по-прежнему упирается в подбородок, но нажатие ослабло — теперь это почти не угроза, почти невесомое касание. Заражённый смотрит на Олежу так, будто видит его впервые. Будто что-то в его словах зацепило тот крошечный, ещё не сгнивший участок мозга, который отвечает за воспоминания о том, каково это — быть живым. А потом начинается боль. Громкий крик вырывается из груди Олежи — такой, на который уже никто не прибежит. Некому. Крик, в котором смешиваются агония, ярость и что-то ещё — не то облегчение, не то отчаяние. Он прекрасно чувствует окраску боли: острую, режущую, когда пальцы Антона входят в его грудную клетку. Ломают рёбра — хрящи поддаются с влажным хрустом. Затем проникают в средостение, обходят лёгкое, ныряют за грудину. Олежа всё ещё в сознании — проклятая профессиональная подготовка, организм отказывается отключаться, держится за жизнь даже тогда, когда это уже бессмысленно. Антон действует не как зверь. Он действует как патологоанатом — с пугающей аккуратностью. Пальцы скользят вдоль перикарда, вскрывают его одним движением, и тёплая, слизистая жидкость вытекает на грудную стенку, смешиваясь с кровью. А затем холодная, мёртвая рука обхватывает живое, трепещущее сердце. Олежа чувствует это. Чувствует, как чужие пальцы сжимаются вокруг его сердца — органа, который никогда не должен был знать прикосновения извне. Ощущение невыносимое: не только боль, а что-то более глубокое, первичное, запретное. Будто кто-то залез в самую святая святых его существа и сжал там всё своей ледяной, мёртвой рукой. Антон тянет. Осторожно, почти нежно — перерезает сосуды, отделяет сердце от тела, которому оно больше не нужно. Олежа уже не кричит. У него нет на это сил. Он только смотрит широко открытыми глазами на то, как его сердце — красное, блестящее, покрытое эпикардом — перекочёвывает из его грудной клетки в ладони заражённого. Камеры ещё сокращаются — несколько агональных, хаотичных ударов, последние электрические импульсы в мёртвой мышце. Сердце теперь в руках Антона. Оно принадлежит ему. Заражённый поднимает его на уровень глаз, разглядывает с победной, почти благоговейной улыбкой. Каждый желудочек, каждое предсердие, коронарные сосуды, ещё пульсирующие остатками тёплой крови. Он провёл пальцем по миокарду — и тот сократился в ответ, последний раз, рефлекторно. — Красивое, — шепчет Антон, глядя не на сердце, а в глаза мёртвого хирурга. — Ты знал, какое у тебя красивое сердце, доктор? Олежа мёртв. Тело ещё хранит остаточное тепло, но зрачки застыли, расширились, стекленеют. Глаза выражают то, что не успело оформиться в последнюю мысль: ужас. Боль. И что-то ещё, странное, похожее на удивление. Будто он узнал в этом монстре кого-то, кого никогда не видел. Эвентрация больше не беспокоит его — нечему беспокоиться. Кишечные петли, вывалившиеся через рваную рану, безжизненно свисают на пол, смешиваясь с лужами крови. Сердце больше не бьётся. Кровь не течёт. Артериальное давление упало до нуля. Антон усмехается. Он проводит своей кровавой ладонью по глазам Олежи — мягко, заботливо, закрывая веки, чтобы мёртвый не смотрел в пустоту. — Теперь ты мой, доктор, — шепчет он, наклоняясь к самому уху. Губы касаются мёртвой, холодеющей кожи, оставляя на ней влажный, зловонный след. — Только мой. Навсегда. Он садится рядом, прижимая к груди чужое сердце — единственное тёплое, что осталось у него в руках. Морг затихает. Лампы мигают, выходят из строя одна за другой. В темноте слышно только его дыхание — тяжёлое, прерывистое, и редкие капли крови, падающие с его пальцев на кафельный пол. Кап. Кап. Кап. И больше ничего.