Ребро

Рокотов встретит ее снова через несколько лет. На календаре февраль сорок четвёртого, на разбитых дорогах грязный тающий снег, на ее ресницах иней. Но вы расстались два с половиной года назад. И ты не имеешь на неё совершенно никакого морального права - даже думать о ней не можешь. Пусть даже и понимаешь, что жил этим днём последние два года. Днём, когда снова увидишь Ее. И пусть в эту самую секунду в этой женщине от его Светы – пугающее ничего. Пусть ее пальцы накрепко переплетены пальцами Громова, который смотрит на неё с таким естественным обожанием и так ей… идёт? Почти также, как холодная улыбка и нехороший блеск в зеленых глазах. Куда более тёплых раньше, да? Света замирает на секунду, заметив своего бывшего… напарника. Держит спину ровно. Смотрит на него с лёгким вызовом – передает привет жене. – Таня, кажется, – бросает небрежно. Иван молча кивает. Таня красивая, но не та. У нее правильные черты лица, длинные ресницы и пронзительный взгляд… Но разве могут просто красивые глаза сравниться с любимыми?  С теми, которые вот уже как несколько лет не оставляют в покое. Которые одним своим выражением могут заставить смеяться, плакать, любить, ненавидеть, страдать и презирать. Заставить забыть все, что было до и без, когда она сидит на расстоянии вытянутой руки. Светлая, красивая, уверенная в правильности своих слов и сильно уставшая с дороги. Такая, черт её дери, нужная, необходимая и желанная.  И недосягаемая. Чужая. * В маленькой холодной комнатке пахнет формалином и дешевыми сигаретами. Елагина хмурится, осматривая след от веревки на шее трупа. Делает пометки в кожаном блокноте. Её задумчивое лицо ловит первые отблески закатного солнца. – Значит я не зря ревновал тебя к Громову, – то ли спрашивает, то ли утверждает Рокотов. Света вздрагивает от неожиданности. На Ивана Григорьевича смотрит в упор и не моргая. – Вы шутите, товарищ майор? – её голос, отражаясь от холодных стен и стальных инструментов, звучит ещё резче, – Ваша реплика неуместна. В два шага Рокотов огибает секционный столик с телом и оказывается подле неё. Движением руки накидывает на труп белую простыню – чтобы не подслушивал. – А я все это время себя винил. В недоверии, вспыльчивости, беспочвенных подозрениях. А они, оказывается, были не такими уж и беспочвенными, да, Свет? – Какой же ты дурак! «А вот и заключение», – раздается в дверях прежде, чем Елагина успевает набрать в лёгкие воздуха, чтобы поставить Рокотова на место. Но резко замолкает, выхватывает у врача документы и из кабинета чуть ли не вылетает. Она ушла, потому что ты не попросил остаться. А ты не попросил, потому что она всё равно бы ушла. Ровно так же, как и в октябре сорок первого. * Через неделю чужая Елагина – или Громова, черт ее разберешь – стоит в его коридоре, подпирая плечом дверной косяк, и щурится от света яркой кухонной лампочки. Её тонкую –какую-то даже призрачную – фигуру прикрывает лишь старая простынь, служащая Рокотовым одеялом.  И в этом незамысловатом одеянии Света больше походит на древнегреческое изваяние, нежели на спортсменку и комсомолку.  – Что будет дальше? – тихо спрашивает она, кусая губы.  А Ване и ответить, в общем-то, нечего. Ему не хочется думать о том, что эта женщина, которую он любит больше жизни, никогда не будет принадлежать ему. Не хочется врать ей, обещая «вместе навсегда».  «Навсегда» они обещали другим.  И Света это прекрасно понимает. Она видит в его глазах раскаяние, какую-то неподъемную вину и страшный стыд – перед ней ли, перед женой… какая разница? Это унизительно в любом случае. А еще очень больно.  Она ни на что и не надеялась, поддавшись внезапному импульсу. Просто хотела хотя бы на минуту почувствовать себя живой. Однако разгребать последствия собственной слабости всегда непросто.  – Я не знаю, – честно признается он.  Откуда-то взялись слёзы – она торопливо сморгнула их, ковыряя ногтем рассохшуюся деревянную дверь. – Мне уехать? Нет, это невозможно. Невозможно слышать её взволнованный голос и не иметь шанса повлиять на ситуацию.  Ваня с силой притягивает её за локоть к себе. Так, что Елагина буквально проваливается в его объятия, успевая лишь придержать простынь на груди.  Всё нежное к Тане, что существовало в нем какую-то неделю назад, будто испарилось… И вернись оно, едва ли Ваня будет этому рад.  – Останься, пожалуйста. Навсегда. Хотя бы на ночь. Света остаётся.  И, засыпая под его тяжелой рукой в третьем часу ночи, думает о том, что всё было бы правильно, логично и просто, будь она не такой упертой в прошлом. Ей не пришлось бы спать в постели чужой женщины с чужим мужем и сгорать от стыда при мысли об этом. Ей не пришлось бы выходить замуж за нелюбимого мужчину, чтобы насолить Рокотову, а ему не пришлось бы жениться на нелюбимой женщине, чтобы хоть как-то сублимировать свою боль. – Придешь завтра? – спрашивает Рокотов утром, приподнимаясь на локтях. Света спешно одевается. Натягивает чулки. – А…? – Дежурит, – он обрывает на полуслове. Света застегивает юбку. Зажженная люстра и вползающее в окно солнце заполняли комнату странным, выморочным светом. – Завтра Саша возвращается. Я должна быть дома. Ваня откидывается на кровать, до боли в челюсти сжимая зубы. Ревновать «коллегу» к её собственному мужу – это же не нормально, правда? * В стенах родной прокуратуры Елагиной дышится легко. Здесь все четко и по уставу, а самое главное – понятно.  Заполнить отчет, написать рапорт, задержать преступника, сдать в срок дело и взяться за новое – отточенный до автоматизма алгоритм.   Здесь не нужно думать о том, как жить дальше. В глобальном смысле. Мысли о собственном идиотизме, о предательстве своем и Ванином, о бессмысленной, преступной гордости, которая тогда погубила вас, а сейчас рушит жизни ещё двоих невинных людей – отступают на второй план, когда сквозь автоматный прицел на тебя смотрит очередной злодей.  Здесь Елагина чувствует себя профессионалом своего дела и незаменимым сотрудником, а не последним на белом свете Иудой.  На работе можно измучить себя до такой степени, что оказавшись дома в горизонтальном положении – засыпаешь мгновенно. Просыпаешься, правда, без особого энтузиазма, зато выполняя заученные действия весь следующий день, снова доводишь себя до изнеможения к вечеру.  * – Так не может продолжаться вечно, Свет. В сумраке ночи Ваня видел лишь её глаза. Большие, оттененные ресницами. Усталые, как у ребёнка, превозмогающего сон, и грустные  – Ты прав. Мы заигрались. За всю свою жизнь Света, правда, не встречала людей, которые настолько подходили бы ей. И если бы Елагина могла хоть на секунду допустить, что Бог существует – она бы подумала, что Он создал их друг для друга. А Ваня точно знает, что Светка – его второе ребро. Жаль, что эту простую истину он понял слишком поздно. Елагина зажмуривается, изо всех сил прижимаясь к крепкому мужскому плечу, пытаясь как будто раствориться в нем. Рокотов носом зарывается в её волосы, выравнивая дыхание. Им обоим становится тихо. Да, пусть завтра будет некуда спрятать глаза, пусть их будет тошнить от самих себя на физическом уровне, но сегодня они будут будут чувствовать себя счастливыми. Быть может, впервые за последние годы.