Старое фото

Виталий Егорович нашёл фотографию случайно. Он был в квартире Гоцмана. Им пришлось взять работу на дом. Дел натурально было по самые гланды, как бы сильно Виталий тайно ненавидел это выражение. И тут фото само попалось ему на глаза. Выскользнула из какой-то потертой тетрадки. Которую Виталий полистал чтобы отвлечься.  Расфокусировать уставшие глаза.  Кречетов машинально поднял её. Не хватало еще разводить бардак в чужом доме. Кречетов вязнул на фото. И замер. Картина была настолько неожиданной, что несколько секунд он просто смотрел. Молодой военный моряк. Лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. Тёмные кудри мягкие, почти воздушные. Скулы острые и крайне выразительный, будто вырезанные ножом по дереву. По среди весьма изящного лица точеный нос и мягкие пухлые губки. Тонкая шея, которую так хочется поцеловать, укусить, пометить. Узкие плечи юноши, который уже вырос из подростка, но ещё не стал мужчиной до конца. Тело подтянутое, крепкое, явно дитя улиц, а не книжный червь. И все-таки пока что у юноши нет ярко выраженной мускулатуры.  А эти глаза. Какими пленительными были глаза. Холодные. Немного отстранение. И бесконечно глубокие.  Виталий медленно сел. Потер подбородок. Чёрт побери.  Он всегда любил именно такой типаж. Не широкоплечих мускулистых, вечно счастливый красавцев с пропагандистского постера. Не спортсменов.  Феминных кокетливых заискивающих юношей. А вот таких. С тёмными глазами. С лицами поэтов. С той странной особенной еврейской внешностью, которая каким-то непостижимым образом, вопреки социальным устоям, делала сыновей портных, сапожников и торговцев рыбой похожими на принцев из старых европейских сказок.  Будто насмешка на отведенной им обществом ролью.  Виталий усмехнулся. Если бы он встретил этого мальчишку лет двадцать пять назад… Наверняка попытался бы познакомиться. И не только. Наверняка начал бы искать повод для разговора. А потом для способ уединиться с ним. Заставил бы его сначала сбивчиво дышать. А потом отчаянно подавлять стоны удовольствия.  Но это только в мечтах. А в жизни. Наверняка опять получил бы тот самый настороженный взгляд, который видел каждый раз. А потом притворную вежливую улыбку. За которой скрывалась не желание продолжать контакт. А за тем бы юноша скрылся бы, если мог. Но если он похож по характеру на Гоцмана, Виталию просто врежут так, что мало не покажется. А если парень похож на Фиму. То сначала обчистит. Потом сбежит отмечать как ловко обвел вокруг пальца фраера. В общем. Опять не сложится. Потому что люди с такими лицами, если по мимо внешности у них был ум, почему-то чувствовали опасность раньше остальных.  Жизнь, часто ломала их. Или слишком часто обрывалась раньше срока. Кречетов поднял взгляд от фотографии. Гоцман сидел за столом. Угрюмый и помятый. Его естественное состояние по всей видимости. Совершенно не похожий на юношу с карточки. Гоцмана все описывали одним словом -биндюжник. Оно и верно. Он выглядел как грубый не отесанный мужлан. Щетина покрывала лицо словно наждачка. Волосы огрубели от солнца, ветра, морского воздуха и этого ужасного мыла из дегтя.  Усталые складки возле глаз- следы трудоголизма. Отекшая кожа лица- следы прошлого алкоголизма. Натруженные накаченные сильные руки человека разработавшего на жизнь явно не писательством. Крепкая рельефная мускулатура под мешковатой рубахой. Широкие мужские плечи и  грудь. И конечно на этом теле есть шрамы, следы прошлого. Виталий развернул фотографию к Давиду: -Это кто?- Кречетов надеялся что это друг или родственник. И вот щас та он осуществит свою голубую мечту. Наверняка если паренека не убили. То от юноши созданного для роли любовника греческого бога, хоть что-то осталось?  Гоцман поднимает голову.  Глаза у него внимательные, холодные, цепкие, хищные. Но бесконечно глубокие. И тут по лицу пробегает улыбка: -Виталик, ты таки где это нашел? -Да, тут валялось. Давид, кто это на фото? Друг, семья? Или просто сослуживец? Давид смеялся одними глазами. Это делало его улыбку особенно хищной. Временами Виталий был готов поверить, что Дивида растили вовсе не люди. А стая серых волков, ну кто знал лучше, Давида сказал бы, что его взрастили улицы Одессы.  И был бы прав.  -Шо? Вот совсем ни похож? Да, не могло такого быть! Да, не могло эта щетинистая  дворняга по фамилии Гоцман быть этим принцем с фотографии!  На снимке был красивый мальчик. Который в шаге от прощания с юностью. Здесь сидел человек, разменявший не один десяток.  И это были абсолютно разные люди. Молодой Гоцман напоминал принца, поэта, аристократа. Нынешний Гоцман напоминал что-то среднее между грузчиком в порту и подобранной на улице собаки, которую отлично натренировали охранять своих. Не породы. Не возвышенной красоты. Только закалка. -Ну. Чего уставился?- спросил Гоцман, опуская взгляд к документам. Виталий перевернул фотографию и ещё раз посмотрел. Сначала на принца. Потом на Давида. Потом снова на прекрасного принца в форме флота. -Слушай… -произнёс он задумчиво.- А ты знаешь, что в молодости был невозможным красавцем? Гоцман поднял глаза: -Я и сейчас хоть куда.  -Нет. Я серьезно. С тебя хоть картины можно было писать. -Ага. Картины маслом.  -Без шуток. Прям мечта итальянского скульптура.  -Ты головой нигде не ударялся? -Но, я же правду говорю. -Не смеши меня. у нас работы по самые гланды.  -Да я не шучу. Гоцман протянул руку. Виталий отдал фотографию. Тот посмотрел на неё несколько секунд. Потом фыркнул. -Худой какой. -Это всё, что ты увидел? -А что ещё?  -Давид… Но Гоцман перебил его не произвольно вырвавшимся смешком.  -Что? -Ничего. Прости, Виталь. Вспомнилось как через два дня решил выпендриться и татуировку набить. Вот же мелкий пустоголовый. Хех. Шо, ты там говорил? На руке у Гоцмана действительно было тату якоря. Кречетов не смог продолжить. Он смотрел на Гоцмана. Потом на фотографию. Затем опять на Давида. Странное чувство. Раньше ему казалось, что время обошлось с Давидом жестоко. Что оно украло слишком много. Стерло утончённые черты. Огрубило лицо. Добавило шрамы. Усталость. Тяжесть прожитых лет. Но сейчас Виталий вдруг понял, что ошибался. Давид никогда не ломался окончательно под этими потерями. Юноша на фотографии был красив. Очень красив. Той красотой, которую художники любят рисовать, а поэты воспевать. Но красота эта была незавершённой. Словно нежный набросок  Обещание будущего. Там ещё не было завершенного характера. Не было опыта. Не было ничего из того, что выделяет человека. А Гоцман… Кречетов посмотрел на сидящего напротив Давида. На грубые руки. На складки возле глаз. На старые шрамы.  На усталую щетину. На тяжёлые плечи. И неожиданно понял, что сейчас он красив гораздо сильнее. Не вопреки прожитым годам. Благодаря им. В юноше была чувственная душа. В мужчине она никуда не исчезла.  Просто научилась прятаться. Очень глубоко. Так глубоко, что большинство людей её уже не замечало. Но Кречетов замечал. Замечал, как Гоцман возится с тем беспризорником. Как сидит возле раненых оперативников. Как молча помогает тем, кто слабее. Как никогда не говорит об этом потом. Юноша на фотографии будто хотел казаться сильным, невозмутимым, бесстрашным и должно были считал себя таковым.  Ровно так же как делают это парни его возраста.  Мужчина столом  Не пытался. Он просто таким уже был.  Не пытался понравиться. Не пытался доказать собственную ценность. Или подчеркнуть собственную мужественность.  Он просто жил. Так, как считал правильным. И, наверное, именно это делало его опасно привлекательным. Особенно для его врага. Шпиона диверсанта Академика.  Кречетов медленно выдохнул. Потом посмотрел на фотографию ещё раз. И вдруг понял, что если бы встретил обоих одновременно, юношу и мужчину, то подошёл бы вовсе не к юноше.  От этого открытия стало немного не по себе. Потому что оно полностью противоречило его собственным вкусам. Потому что у него и его идеала опять не было будущего. Один из них погибнет. Или погибнут оба.  Гоцман тем временем уже вернулся к бумагам. Словно ничего важного сейчас не произошло. -Работай давай,-буркнул он-работы по самые гланды. Виталий снова уткнулся в документы. Картина маслом.