Дитя из пепла

Прошло две недели. Две недели размеренной, почти мирной жизни на старой ферме Ларсов. Две недели рассветов над дюнами и закатов, окрашивающих пустыню в кроваво-золотые тона. Две недели уроков — утренних, с Люком, и вечерних, с Леей. Две недели работы в мастерской, которую Хан и Чубакка оборудовали в одном из уцелевших куполов. Две недели тишины, нарушаемой только свистом ветра, скрипом влагодобытчиков и голосами тех, кто стал друг другу семьёй. Энакин изменился. Это было заметно не сразу — как восход солнца, который происходит медленно, но неотвратимо. Он всё так же вставал раньше всех, всё так же ходил босиком по песку, всё так же сжимал в кулачке дюрастиловый талисман. Но в его глазах больше не было того затравленного, настороженного выражения, которое так пугало Лею в первые дни. Он улыбался чаще. Смеялся — редко, но метко, и его смех был заразительным. И ещё он начал задавать вопросы — не те, что раньше, о рабстве и хозяевах, а другие: о звёздах, о Силе, о том, как устроена Галактика. — Почему на Татуине два солнца, а на других планетах одно? — спросил он однажды за завтраком. — Потому что так сложилось астрофизически, — ответила Лея, не отрываясь от датапада. — Двойные системы не редкость в Галактике. — А почему они оба жёлтые? — Это зависит от спектрального класса звезды. — А что такое спектральный класс? Лея отложила датапад и начала объяснять. Хан, сидевший рядом, покрутил пальцем у виска, но в его глазах читалась нежность. Ему нравилось наблюдать, как Лея становится учителем. Как она расцветает в этой роли. Как Энакин впитывает её слова, словно песок — редкую влагу. Люк учил его Силе. Не так, как учили в старом Ордене — с бесконечными медитациями, с монотонными упражнениями, с запретами на всё человеческое. Он учил его доверять. Слушать. Чувствовать. — Сегодня попробуем кое-что новое, — сказал он однажды утром, выводя Энакина в пустыню. Они отошли от фермы на полкилометра, туда, где песчаные дюны создавали естественный амфитеатр. — Ты уже научился поднимать камни. Теперь попробуем остановить то, что движется. — Что именно? — спросил Энакин. Люк поднял с песка горсть мелких камешков. — Я брошу их в тебя. Не бойся — они маленькие. Твоя задача — остановить их в воздухе. Не отбить. Не уклониться. Остановить. — Как? — Так же, как ты поднимал камень. Только теперь камень уже летит. Ты должен почувствовать его движение и... мягко погасить. Представь, что ты ловишь не камень, а мысль. Лёгкую. Быструю. Энакин кивнул и встал в стойку — ноги на ширине плеч, руки чуть выставлены вперёд. За две недели его тело запомнило эту позу, и теперь он принимал её автоматически. Люк бросил первый камешек — несильно, по дуге. Энакин сосредоточился, и камешек, не долетев до него полуметра, замер в воздухе, словно приклеенный к невидимой стене. — Хорошо, — сказал Люк. — Теперь два. Два камешка полетели одновременно. Энакин справился и с ними — один остановил, второй чуть замедлился, но тоже завис. — Теперь три. Три камешка. Четыре. Пять. С каждым разом мальчик справлялся всё увереннее, и вскоре перед ним в воздухе висела целая россыпь мелких камней, пойманных Силой. Он держал их несколько секунд, затем медленно опустил на песок — аккуратно, рядком, как игрушечных солдатиков. — У тебя талант, — сказал Люк, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Я учился этому месяцами. Ты справился за одно утро. — Это легко, — ответил Энакин. — Когда не борешься. Когда просто даёшь им остановиться. — Именно так. Ты понял главное. — Люк, — Энакин поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, чего раньше не было: не вопрос, а скорее утверждение. — Я знаю, почему у меня получается. Потому что я уже делал это. Раньше. Когда был... им. Люк насторожился. Это был первый раз, когда Энакин сам заговорил о своём прошлом. — Ты что-то вспомнил? — Нет. Не вспомнил. Просто... знаю. Как будто руки помнят. А голова — нет. — Это мышечная память, — сказал Люк. — Твоё тело помнит то, что разум забыл. Это нормально. — Это не страшно? — Нет. Это полезно. Твои навыки — это инструмент. А инструмент не бывает плохим или хорошим. Всё зависит от того, как ты его используешь. Энакин кивнул, принимая объяснение. Но в его глазах осталась тень задумчивости. Вечером того же дня на ферму снова заглянул Данн. Старый фермер-влагодобытчик стал частым гостем — он приносил воду в обмен на починку техники, и Энакин всякий раз ждал его с нетерпением. Данн рассказывал истории о старом Татуине, о временах до Империи, о хаттах и контрабандистах, о людях, которые пытались наладить честную жизнь на этой суровой планете. Но сегодня старик был мрачен. — Плохие новости, — сказал он, когда все собрались в главной комнате. — В Мос-Эспу прибыли чужаки. Я был там утром, продавал воду. Видел их корабль — «Гончая» класса «Бласттех». Такие используют охотники за головами. Хан и Люк переглянулись. Лея напряглась. — Сколько их? — спросила она. — Видел троих. Может, больше. Они расспрашивали в порту — не видел ли кто корабль, похожий на «Тысячелетний Сокол». И ещё спрашивали про мальчика. Светловолосого. Лет пяти. В комнате повисла тишина. Энакин, сидевший в углу с деталями от старого генератора, поднял голову. Его лицо побледнело. — Они нашли нас, — сказал Хан. — Быстро. Слишком быстро. — Татуин — не такое уж большое место, — ответил Данн. — А «Сокол» — приметный корабль. Рано или поздно они должны были выйти на след. — Вы сказали им что-нибудь? — спросила Лея. — Я сказал, что не видел никакого «Сокола», — ответил старик. — Но я не единственный, кто живёт в этой пустыне. Кто-то другой мог видеть. Или мог услышать. Люк встал. — Нужно готовиться, — сказал он. — Если они здесь, то скоро будут и у нас. Данн, спасибо за предупреждение. Возвращайтесь на свою ферму и запритесь. Дальше мы сами. — Вы уверены? — Данн посмотрел на Энакина. — Мальчишка... — Мальчишка под нашей защитой, — твёрдо сказал Люк. — Идите. Данн ушёл, бормоча что-то о старых костях и молодых дураках. Когда его шаги стихли в песках, Хан повернулся к остальным. — Трое охотников. «Гончая». Это серьёзно. Если они из гильдии, у них будет оружие, сканеры, глушилки. Нам нужно подготовить оборону. — Чуи, — сказал Люк, — проверь орудия «Сокола». Если понадобится, будем отбиваться с воздуха. Вуки кивнул и вышел. — Лея, — продолжил Люк, — организуй укрытие в подвале. Если начнётся бой, Энакин должен быть в безопасности. — Я не пойду в подвал, — сказал Энакин. Все повернулись к нему. — Я могу помочь, — сказал он, и его голос был спокоен, но твёрд. — Я умею. Я научился. Я могу остановить выстрелы. Я могу... — Нет, — перебил Люк. — Ты не будешь сражаться. — Почему? — Потому что ты ребёнок. Потому что тебе пять лет. Потому что я не хочу, чтобы ты снова... — Он осёкся. — Снова стал им, — закончил Энакин. — Я знаю. Но я не стану. Я обещаю. Люк присел перед ним на корточки. — Дело не в обещании, — сказал он. — Дело в том, что я не хочу, чтобы ты вообще оказывался перед таким выбором. Ты не должен защищать нас. Это мы должны защищать тебя. Понимаешь? Энакин долго смотрел на него. Затем кивнул — но в его глазах что-то блеснуло. Что-то упрямое. Что-то до боли знакомое. — Я понимаю, — сказал он. — Я пойду в подвал. Ночь опустилась на пустыню быстро. Двойное солнце зашло, и небо из ало-золотого стало чёрным, усеянным звёздами. Ветра не было. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Люк стоял на крыше главного купола, вглядываясь в темноту. Рядом с ним лежал световой меч — пока выключенный, но готовый зажечься в любой момент. Хан и Чубакка заняли позиции у входа. Лея, вооружённая бластером, находилась внутри, готовая в любой момент увести Энакина в подвал. R2-D2, подключённый к импровизированной системе сканирования, отслеживал движение в радиусе нескольких километров. C-3PO нервно переминался с ноги на ногу, а Н2, маленький дроид, тихо жужжал у двери, ведущей в подвал. Энакин сидел в подвале, как и обещал. Но он не прятался. Он медитировал — так, как учил его Люк. Он закрыл глаза и слушал. Слушал песок. Слушал ветер. Слушал Силу. И в Силе он чувствовал их — три тёмных, холодных пятна, приближающихся с запада. Они двигались осторожно, но уверенно. Профессионалы. — Они идут, — сказал он тихо, хотя никто не мог его слышать. — Трое. Один большой. Двое поменьше. У них оружие. Они... голодные. Не просто за деньгами. Они хотят убивать. Наверху R2-D2 издал тревожный свист. — Контакты, — сказал Хан. — Три цели. Двести метров. Приближаются. — Я их вижу, — ответил Люк, активируя меч. Зелёный клинок с шипением вырвался из рукояти, осветив крышу купола призрачным светом. Из темноты выступили три фигуры. Первым шёл рослый родианец с дыхательной маской на морде и тяжёлым бластерным карабином в руках. Его кожа, зеленовато-серая, лоснилась в свете звёзд, а большие, фасеточные глаза не мигая смотрели на ферму. За ним — тви'лек с синей кожей и двумя бластерами на бёдрах. Третьим — человек в потёртой мандалорской броне, с лицом, скрытым за шлемом с Т-образным визором. Не Боба Фетт. Но кто-то из его круга. Кто-то, кто знал своё дело. — Скайуокер, — произнёс мандалорец, и его голос, усиленный вокодером, прозвучал металлически и глухо. — Ты знаешь, зачем мы здесь. Отдай мальчика, и мы уйдём. У нас нет претензий к тебе или твоим друзьям. — Мальчик не пойдёт с вами, — ответил Люк. — Тогда мы заберём его сами. Родианец вскинул карабин. Хан выстрелил первым — болт плазмы прочертил ночь и ударил в песок у ног охотника. Тот отпрыгнул и открыл ответный огонь. Тви'лек метнулся вправо, стреляя на ходу. Мандалорец остался на месте, подняв руку с наручным огнемётом. Завязался бой. Люк спрыгнул с крыши, отражая выстрелы световым мечом. Зелёный клинок вращался с невероятной скоростью, отбивая болты обратно в стрелявших. Один из рикошетов задел плечо тви'лека — тот вскрикнул и отступил за бархан. Хан вёл огонь из-за укрытия, не давая родианцу подойти ближе. Чубакка, занявший позицию на «Соколе», дал предупредительный залп из бортовых орудий — песок взметнулся стеной, на мгновение ослепив нападавших. Но мандалорец продолжал наступать. Он шёл прямо на Люка, и в его руке уже горел плазменный резак — оружие ближнего боя, способное прожечь даже джедайский меч. — Ты хорошо сражаешься, джедай, — процедил он. — Но нас больше. И мы не уйдём без добычи. — Тогда вы не уйдёте вообще, — ответил Люк. Они сошлись в поединке. Меч против резака. Джедай против мандалорца. Зелёное лезвие высекало искры из плазменного клинка, звон стоял такой, что закладывало уши. Люк дрался мастерски — годы тренировок давали о себе знать, — но противник был опытным, а главное — не собирался играть по правилам. Он неожиданно выбросил вперёд левую руку, и из наручного девайса вылетела сеть — прочная, металлическая, способная обездвижить даже вуки. Люк едва успел перекатиться, разрубая сеть на лету. Родианец, воспользовавшись моментом, прорвался к куполу. Хан выстрелил, но промахнулся — охотник двигался слишком быстро. Он ворвался внутрь фермы, туда, где находилась Лея и вход в подвал. — Лея! — крикнул Хан. Лея встретила родианца выстрелом в грудь. Болт попал в цель, но броня выдержала — охотник лишь пошатнулся и выстрелил в ответ. Лея упала за перевернутый стол. Родианец шагнул к ней, перезаряжая карабин. И тут из подвала вышел Энакин. Он стоял в дверном проёме — маленький, босиком, в белой тунике, которая светилась в темноте, словно призрак. Его глаза были широко раскрыты, но не испуганы. Сосредоточены. — Не трогай её, — сказал он. Родианец развернулся, увидел мальчика и оскалился. — А, вот ты где, — прошипел он, наводя карабин. — Иди сюда, маленький... Энакин поднял руку. Карабин вырвался из рук родианца, взлетел к потолку и с лязгом впечатался в стену. Охотник замер, глядя то на пустые руки, то на мальчика. Затем его ноги оторвались от пола. Он завис в воздухе — огромный, тяжёлый, но беспомощный, как тряпичная кукла. Его дыхательная маска засипела, руки заскребли по горлу. — Ты... — прохрипел он. Энакин смотрел на него, и в его глазах горел огонь. Тот самый огонь, который когда-то сжёг Вейдера. Тот самый огонь, который мог сжечь всё вокруг. — Энакин! — голос Леи прозвучал резко, почти как крик. — Остановись! Отпусти его! Мальчик вздрогнул. Его рука дрогнула, и родианец рухнул на пол, хватая ртом воздух. В этот момент в купол ворвался Хан, увидел поверженного охотника, Лею за столом и Энакина, стоящего в дверях подвала с опущенной рукой. — Что здесь... — начал он, но осёкся. Снаружи раздался взрыв. Чубакка дал ещё один залп, и крик тви'лека растворился в грохоте. Мандалорец, поняв, что остался один, отступил за дюны. Люк не преследовал его — он уже бежал к куполу, чувствуя в Силе отголоски того, что только что произошло. Он ворвался внутрь и увидел сцену: поверженный родианец, тяжело дышащий на полу; Лея, выходящая из-за укрытия; Хан с бластером наготове; и Энакин — бледный, дрожащий, со слезами на глазах. — Я не убил его, — сказал мальчик, глядя на Люка. — Я мог. Но не убил. Я остановился. Люк медленно подошёл к нему и опустился на колени. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Ты молодец. — Он хотел убить Лею. Я не мог... я не мог стоять и смотреть. — Ты и не должен был стоять и смотреть. Ты защитил её. Но ты не убил. Это главное. Энакин уткнулся лицом в плечо Люка и заплакал. Не от страха. Не от облегчения. От того, что он снова был на грани — и снова не переступил. Час спустя всё было кончено. Родианца связали и заперли в грузовом отсеке «Сокола». Тви'лек был мёртв — его тело осталось в песках. Мандалорец скрылся, но его корабль, «Гончая», был повреждён огнём Чубакки и не мог взлететь. Охотник ушёл в пустыню пешком — не самый разумный поступок на Татуине. Данн, пришедший на рассвете проверить, как дела, покачал головой. — Мандалорец в пустыне без воды — не жилец, — сказал он. — Через день-два найдём его тело. Если песчаные люди не найдут раньше. — Мы должны допросить родианца, — сказала Лея. — Узнать, кто ещё охотится за Энакином. Кто организовал награду. — Я знаю кто, — сказал Люк. — Слоун. Она не успокоится. — Тогда нам нужно уходить, — сказал Хан. — Татуин больше не убежище. Если эти трое нашли нас, найдут и другие. — Куда? — спросила Лея. — Есть одно место, — медленно произнёс Люк. — Я думал о нём всё это время. Место, где никто не будет искать джедая. — Какое? — Дагоба. Там учился я. Там учился Йода. Это планета, пропитанная Силой — Силой настолько мощной, что она скрывает присутствие чувствительных к ней. Никакой охотник не сможет отследить нас там. — Дагоба? — переспросил Хан. — Это та самая планета-болото, где ты чуть не утонул? — Та самая. — Отлично. Сначала песок, теперь грязь. Мои двигатели меня возненавидят. — Двигатели переживут, — сказал Люк. — А мы — нет, если останемся здесь. Энакин, сидевший в углу, поднял голову. — Мы улетаем? — спросил он. — Да. — А как же Данн? И ферма? — Данн останется здесь. А ферма... — Люк обвёл взглядом старые стены, которые на две недели стали домом. — Ферма всегда будет ждать нас. Если мы захотим вернуться. Энакин встал и подошёл к Данну. Старый фермер посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах была грусть. — Жаль, что вы улетаете, малец, — сказал он. — Ты лучший механик, которого я видел. — Вы тоже хороший, — ответил Энакин. — Я оставляю вам Н2. Он поможет чинить. Маленький дроид, услышав своё имя, подкатился и издал вопросительный писк. — Но он твой, — возразил Данн. — У меня будет другой, — сказал Энакин. — А вам нужен помощник. Он хороший дроид. Я его собрал сам. Данн долго смотрел на мальчика, затем на дроида, затем снова на мальчика. — Спасибо, — сказал он наконец. — Я позабочусь о нём. Сборы были недолгими. За две недели они не накопили много вещей — только то, что было на «Соколе», да несколько ящиков с деталями и инструментами. Чубакка подготовил корабль к вылету, Хан проверил гипердрайв, Лея уладила последние дела с Данном — договорилась, что старик будет присматривать за фермой и сообщит, если появятся новые охотники. Люк стоял у трапа и смотрел на пустыню. Двойное солнце только поднималось из-за дюн, и небо полыхало золотом. Где-то вдалеке, в пяти километрах отсюда, лежали две могилы, которые он навестил в первый день. Он не успел попрощаться с ними. Но, может быть, это и не нужно. Может быть, прощание — это то, что происходит не у могил, а внутри. К нему подошёл Энакин. В руках он держал горсть песка. — Я хочу взять с собой, — сказал он. — На память. — Песок? — Это не просто песок. Это Татуин. Здесь я родился. Здесь жила мама. Здесь мы были... счастливы. Немного. Но были. Люк кивнул. — У меня тоже есть такое, — сказал он. — Не песок. Воспоминания. Я держу их внутри. И ты держи. Песок — это только символ. Главное — то, что он для тебя значит. Энакин высыпал песок в маленький мешочек, затянул шнурок и повесил на шею — рядом с дюрастиловым талисманом. Два якоря. Два символа. Прошлое и будущее. Когда «Сокол» оторвался от песка и устремился в небо, Лея стояла у иллюминатора и смотрела на уменьшающуюся ферму. — Мы ещё вернёмся? — спросила она. — Обязательно, — ответил Хан, сидевший за штурвалом. — У нас там, знаешь ли, незаконченные дела. Влагодобытчики требуют техосмотра. — И Данн ждёт, — добавил Энакин. — И Данн ждёт, — подтвердил Хан. Корабль вышел на орбиту. Татуин, песчаный шар, висящий в пустоте, медленно удалялся. Впереди, в гиперпространстве, их ждала Дагоба — планета туманов и болот, где когда-то Люк учился быть джедаем. Где он прошёл через свои страхи и вышел другим человеком. — Знаешь, — сказал Люк, обращаясь к Энакину, — когда я был на Дагобе, я видел видение. Я вошёл в пещеру и встретил Вейдера. Я сразился с ним и победил. А когда его маска раскололась, я увидел под ней своё лицо. — Что это значит? — спросил Энакин. — Это значит, что самый страшный враг — это ты сам. Твой гнев. Твой страх. Твоя ненависть. Я должен был победить их, чтобы стать джедаем. И ты тоже должен. — Я уже победил, — сказал Энакин. — Дважды. Один раз — с десантником. Второй — сегодня. Я остановился. — Да, — Люк улыбнулся. — Ты остановился. Но впереди у тебя ещё много испытаний. И я хочу, чтобы ты был готов. — Я буду готов, — сказал Энакин. — У меня есть ты. И Лея. И Хан. И Чуи. С вами я готов ко всему. Звёзды за иллюминатором вытянулись в линии, и «Сокол» прыгнул в гиперпространство. Позади остался Татуин — планета песка и рабства, планета рождения и смерти, планета, где началась их история. Впереди ждала Дагоба — планета тайн и испытаний, где эта история продолжится. А где-то далеко, в глубинах Галактики, адмирал Слоун получила донесение о провале охотников. Её лицо, холодное и бесстрастное, не изменилось. Но её пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — Найдите мне Бобу Фетта, — сказала она адъютанту. — Живого. Или любого, кто сможет сделать то, чего не смогли эти трое. Дарт Вейдер должен быть найден. Любой ценой. И охота продолжилась.