Белые понедельники

Тэхён не любил понедельники. Не потому что начиналась новая рабочая неделя. Не потому что нужно было вставать в полшестого утра и тащиться на автобусе через полгорода, где кондукторша с красными глазами всегда кричала «проходим дальше, не задерживаем». Не потому что хозяйка Чхве Суми приезжала по понедельникам и цеплялась к каждой мелочи — к криво висящему ценнику, к завядшему лепестку, к тому, что Тэхён слишком много выкидывает и слишком мало продаёт. Понедельники он не любил из-за мужчины, который приходил ровно в девять. Ровно. Как по будильнику. Как если бы кто-то настроил его на эту частоту и забыл выключить. Первый раз это случилось в марте. Тэхён тогда менял воду в вёдрах с тюльпанами — красные, жёлтые, пёстрые, цвета радуги, если радугу покрасить в грязные оттенки мартовской слякоти. Он не слышал, как звякнул колокольчик над дверью. Не слышал шагов. Просто поднял голову — и замер. Мужчина был высоким. Очень высоким — настолько, что почти касался макушкой притолоки. Чёрное пальто, длинное, до колен. Серебряная запонка на левом рукаве блеснула под лампой дневного света и тут же погасла. Лицо — ничего. Пустота. Как будто кто-то стёр все эмоции жёсткой резинкой, оставив только контуры. Глаза — чёрные, глубокие, без единого проблеска. Тэхён тогда подумал: «Похороны». Или «больница». Или «что-то, что случилось прошлой ночью, и он не спал, и это видно по лицу, но он всё равно пришёл. Потому что понедельник». Мужчина не поздоровался. Не представился. Просто подошёл к холодильнику с тюльпанами и сказал: — Белые. Пятнадцать. Голос низкий, без интонаций. Не вопрос, не просьба. Констатация факта. Тэхён кивнул. Он работал здесь уже достаточно долго, чтобы понимать: с некоторыми людьми лучше не разговаривать. Они приходят за цветами, как за лекарством в аптеке. Берут то, что нужно, платят, уходят. Не благодарят. Не смотрят в глаза. Он собрал букет. Пятнадцать белых тюльпанов. Подрезал стебли под углом — так они дольше стоят. Завернул в крафтовую бумагу — ту, что с мелкой сеточкой, потому что белую ленту хозяйка забыла купить, а новую привезёт только в среду. Мужчина заплатил наличными — новыми купюрами, без заломов, будто их только что достали из банкомата. Взял букет левой рукой. Вышел. Колокольчик звякнул. Тэхён остался стоять, держа в руке деньги, которые ещё хранили тепло чужих пальцев. Он не думал о нём. Зачем? Обычный клиент. Таких десятки, сотни. Он даже не запомнил лица — только пальто, только запонку. Но на следующей неделе, в понедельник, ровно в девять, колокольчик звякнул снова. Тэхён поднял голову. Тот же мужчина. То же чёрное пальто. Та же запонка. Те же глаза — пустые, непроглядные, как ночное шоссе за городом. — Белые. Пятнадцать. Тэхён кивнул. Собрал. Перевязал — на этот раз белой лентой, потому что хозяйка всё-таки привезла новую. Протянул. Мужчина заплатил. Ушёл. Тэхён смотрел ему вслед. Секунду. Две. Потом вернулся к работе. На третьей неделе он заметил, что ждёт. Не осознанно — просто к без пятнадцати девять его взгляд сам собой скользил к двери. Уши ловили звук шагов за окном. Пальцы начинали перебирать ленту — нервно, суетливо, как перед экзаменом. Он поймал себя на этом и испугался. Не того, что ждёт. А того, что не может перестать. — Кто это? — спросила хозяйка, выглянув из подсобки. Она приезжала по понедельникам и всегда задерживалась на час-другой, проверяя, не обворовывает ли её Тэхён. — Тот, в пальто? Ты его знаешь? — Нет, — ответил Тэхён. — А чего смотришь так? — Как? — Будто он тебе должен. Тэхён промолчал. Он не знал, почему смотрит. Может, потому что лицо мужчины напоминало ему что-то. Что-то забытое, давнее, из тех лет, когда он ещё умел чувствовать. А может, потому что в этом лице было что-то от него самого — такое же пустое, такое же выжженное. Как будто человек давно перестал жить и просто существует. Дышит. Ходит. Покупает цветы. Он не спрашивал имени. Не спрашивал, зачем пятнадцать. Не спрашивал, почему каждый понедельник. Это было не его дело. Просто собирал букет и смотрел, как мужчина уходит. Так прошёл апрель. Тюльпаны закончились — сезон, понимаешь. Тэхён переживал. Не потому что боялся потерять клиента. Просто... что он скажет? Что предложит? Уйдёт навсегда? Мужчина пришёл. Увидел пустой холодильник. Замер. — Тюльпанов нет, — сказал Тэхён. — Только розы. — Белые есть? — Есть. — Давайте. Тэхён собрал. Пятнадцать белых роз. Перевязал серебряной лентой. Мужчина заплатил. Но не ушёл. Стоял у кассы, сжимая букет, и смотрел на Тэхёна. Долго. Тяжело. Как будто хотел что-то сказать, но язык не слушался. — Как вас зовут? — спросил наконец. Тэхён моргнул. — Зачем вам? — Чтобы знать. В этом было что-то детское — в этом «чтобы знать». Как будто мужчина не умел просить и не умел объяснять, зачем ему чужие имена. — Тэхён, — сказал он. — Чонгук. Чонгук. Тэхён повторил про себя: Чон-гук. Два слога. Твёрдые, как камешки. Имя засело в голове, как осколок стекла в подошве: маленькое, острое, не вытащить. Чонгук ушёл. С тех пор Тэхён знал, как его зовут. И это изменило всё. В мае, когда зацвели пионы, Чонгук начал задерживаться. Сначала на минуту — просто стоял у кассы, перебирая ленту, и смотрел, как Тэхён работает. Потом на пять — задавал вопросы о цветах: какие дольше стоят, какие лучше сочетаются, почему одни розы пахнут сильнее других. Тэхён отвечал коротко, по делу. Не потому что не хотел говорить — просто разучился. За годы в магазине он привык, что клиенты не слушают. Они смотрят на цветы, на ценники, на часы, но не на него. Чонгук слушал. Смотрел в глаза, кивал, задавал уточняющие вопросы. Один раз даже записал что-то в телефон — про уход за гортензиями. Тэхён тогда подумал: «Странный. Кто записывает советы продавца цветов?» Но ничего не сказал. В июне Чонгук принёс кофе. Просто поставил на кассу два стакана — один себе, один Тэхёну — и сказал: — Выпейте. У вас руки дрожат. Тэхён хотел ответить, что руки у него дрожат всегда, что он пьёт только чай, что кофе не любит. Но кофе пах корицей и сливками, и внутри что-то ёкнуло — маленькое, тёплое, давно забытое. Он выпил. Кофе был горьким, слишком сладким, с привкусом картона — из автомата на углу, где латте делают из порошка. Но Тэхён пил, потому что никто не приносил ему кофе уже давно. Никто не замечал, что у него дрожат руки. — Спасибо, — сказал он. Чонгук кивнул. Ничего не ответил. На следующей неделе он принёс чай. С бергамотом. В термосе. — Вы сказали, что не любите кофе, — объяснил он, когда Тэхён удивлённо поднял брови. — Я не говорил. — Ваши глаза сказали. Тэхён не знал, что на это ответить. Чай был горячим, крепким, с кислинкой. Настоящим, не из пакетика. Тэхён держал кружку в ладонях и чувствовал, как тепло растекается по пальцам — туда, где обычно жил холод. В июле, когда начались дожди, Чонгук пришёл насквозь мокрым. Волосы слиплись, с пальто капало, на асфальте за ним оставался тёмный след. Тэхён хотел сказать: «Вы могли бы не приходить в такую погоду», — но не сказал. Потому что знал: придёт. Всегда придёт. Чонгук купил цветы, как обычно. Пятнадцать белых роз. Но когда Тэхён протянул букет, он не взял его сразу. — Можно мне полотенце? — спросил. — Промок. Тэхён дал. Чистое, из подсобки. Чонгук вытер лицо. Волосы. Шею. Повесил полотенце на спинку стула и сказал: — Я принесу завтра. Стираное. — Не нужно. — Нужно. Он принёс. И не только полотенце. Ещё — новую вывеску с горящими всеми буквами. И пару перчаток для работы — мягких, резиновых, с тёплой подкладкой. И однажды — утром, когда Тэхён только открыл магазин — коробку с заварным чайником. — Зачем это? — спросил он. — Чтобы вы не пили из пластиковых стаканов. Тэхён смотрел на чайник. Фарфоровый, белый, с едва заметным рисунком — веточка сакуры на боку. Дорогой. Слишком дорогой. — Я не могу это принять. — Уже приняли, — ответил Чонгук. И вышел. Тэхён поставил чайник на полку за кассой — туда, где раньше лежали старые накладные. Пользоваться не решался. Только смотрел по утрам, когда приходил открывать магазин, и думал: «Странный человек». Странный и одинокий. Как и он сам. Однажды — это было в августе, когда жара стала невыносимой и цветы вяли быстрее, чем Тэхён успевал менять воду — Чонгук сказал: — У меня есть дочь. Тэхён замер. Перебирал ленту, но пальцы остановились. — Была, — поправился Чонгук. — Она умерла. Тишина. Только холодильник гудел — монотонно, устало, как старый вентилятор в больничной палате. — Мне жаль, — сказал Тэхён. Это было правильное слово. То, которое говорят, когда не знают, что сказать по-настоящему. Чонгук кивнул. Так, будто слышал его уже тысячу раз. — Я приношу цветы на её могилу. Каждый понедельник. В понедельник она родилась. В понедельник умерла. — Пятнадцать, — тихо сказал Тэхён. Это не было вопросом. — Пятнадцать, — подтвердил Чонгук. — Пятнадцать лет. Тэхён почувствовал, как внутри что-то сжалось — маленькое, острое, как заноза. Пятнадцать. Ребёнок. Не жена, не мать, не любовница. Ребёнок. — Как её звали? — спросил он. — Со Ын. Со Ын. Имя упало в воздух и повисло — лёгкое, звонкое, с двумя гласными, которые хотелось повторить. Тэхён сжал пальцы, чтобы не дрожать. Ничего не почувствовал. Просто имя. Обычное имя. В Корее тысячи девочек зовут Со Ын. Он не знал эту Со Ын. Не мог знать. — Красивое имя, — сказал он. Чонгук посмотрел на него. Долго. Внимательно. Как будто искал что-то в его лице. — Да, — сказал наконец. — Красивое. В сентябре Чонгук пришёл не один. С ним был мужчина — такой же высокий, но светлый. Волосы пепельные, глаза голубые, нездешние. — Мой брат, — сказал Чонгук. — Хосок. Хотел познакомиться. Тэхён не понял: зачем брату с ним знакомиться? Он всего лишь продавец цветов. Но Хосок улыбнулся, протянул руку, сказал: «Я слышал о вас. Чонгук не замолкает. „Тэхён то, Тэхён сё“. Я уж думал, вы мифическое существо». Тэхён пожал плечами. — Я обычный. — Для него — нет, — ответил Хосок. Чонгук покраснел. Тэхён заметил — и подумал: «Интересно, он вообще умеет краснеть?» Оказалось, умеет. В октябре, когда листья за окном стали похожи на обожжённую бумагу, Тэхён заболел. Простуда. Температура. Голова раскалывалась, ломило кости, в горле першило так, что он не мог говорить. Хозяйка разрешила не выходить. Сказала: «Сиди дома, зараза, клиентов распугаешь». Тэхён сидел в своей комнате — маленькой, тесной, с трещинами на потолке. На подоконнике — засохшие цветы. На столе — пачка лапши быстрого приготовления и старая кружка, подаренная сестрой. На полу — стопка книг, которые он давно не открывал. Он лежал, смотрел в потолок и считал трещины. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. На пятнадцатой он услышал звонок в дверь. Чонгук стоял на пороге. С пакетом лекарств, с термосом, с новыми белыми тюльпанами — откуда он их взял в октябре? Тэхён не знал. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Чонгук. — Знаю. — Я зайду? Тэхён посторонился. Чонгук зашёл. Осмотрел комнату. Ничего не сказал — только брови сдвинулись к переносице. Поставил тюльпаны в вазу — единственную, которую нашёл. Налил суп из термоса. Постелил на колени Тэхёну полотенце, чтобы не пролить на одеяло. — Ешь. Тэхён ел. Суп был горячим, наваристым, с курицей и зеленью. Домашним. — Ты сам готовил? — спросил он. — Нет. Попросил Хосока. — А ты? — Я умею кипятить воду. Тэхён усмехнулся. Закашлялся. Чонгук сел на край кровати, поправил одеяло. Коснулся лба — тыльной стороной ладони, осторожно, как касаются больных зверей. — Температура. — Знаю. — Почему не позвонил? — Кому? — Мне. Тэхён посмотрел на него. Впервые — так близко. Увидел морщины у глаз, которых раньше не замечал. Седые волосы на висках. Усталость — глубокую, давнюю, как трещина на потолке. — У меня нет твоего номера, — сказал он. Чонгук достал телефон. Протянул. — Набирай. Тэхён набрал. Сохранил. Вернул телефон. — Теперь есть. — Теперь есть, — повторил Чонгук. Он остался до вечера. Сидел на стуле — скрючившись, поджав ноги — и читал книгу из стопки на полу. Тэхён смотрел на него из-под одеяла и думал: «Как же так вышло? Как мы дошли до этого? Как я — нищий, уставший, никому не нужный — оказался здесь, в этой комнате, с этим человеком, который держит меня за руку, даже когда я сплю?» Не знал. И не искал ответа. В ноябре Чонгук пригласил его на кладбище. — Ты не обязан, — сказал он. — Но если хочешь... я покажу тебе, куда уходят цветы. Тэхён хотел. И боялся. Не кладбища — другого. Того, что он увидит лицо девочки, которой никогда не знал, и это лицо останется с ним навсегда. Они поехали в субботу. Чонгук вёл машину — старый седан, который Тэхён раньше не видел. В салоне пахло деревом и пылью, на заднем сиденье лежал плед. — Со Ын любила укрываться им, когда ездила со мной, — сказал Чонгук, заметив взгляд Тэхёна. — Не выкинул. Тэхён кивнул. Он смотрел в окно на серое ноябрьское небо и думал о том, что будет дальше. О чём они будут говорить? Что он скажет? «Мне жаль»? Это уже было. Не работает. Кладбище находилось за городом. Час езды, потом пешком через мост, потом вверх по холму, где ветер свистел в ушах и пахло сухой травой и чем-то ещё — неуловимым, горьким, как полынь. Чонгук шёл впереди. Не оборачивался. Только когда поднялись на самый верх — к могиле с чёрным камнем и белой лентой на ограде — он остановился. — Со Ын, — сказал он. — Я привёл друга. Тэхён смотрел на фотографию. Девочка. Лет пятнадцать. Улыбается. Волосы светлые, заплетены в косу. Глаза — как у Чонгука — тёмные, глубокие, но живые. И мир остановился. Не потому что фотография была красивой. Не потому что ветер стих и стало тихо. А потому что Тэхён узнал это лицо. Он знал эти глаза. Эту косу. Эту улыбку — чуть кривую, с ямочкой на левой щеке. — Со Ын, — прошептал он. Голос охрип, сел, превратился в хрип. Чонгук повернулся к нему. — Что? Тэхён не мог дышать. Стоял, сжимая в руках цветы — белые хризантемы, которые они купили по дороге — и смотрел на девочку, которую не видел восемь лет. Со Ын. Его Со Ын. Та, что таскала его на крышу во время обеда. Та, что смеялась слишком громко и картавила на букве «р». Та, что заставляла его есть кимбап, когда он не хотел. Та, что называла его Тэ — только так, никак иначе. — Тэ-хён, ты чего такой хмурый? — Тэ, иди сюда, там воздух лучше. — Тэ, ты меня слушаешь? — Тэ, не умирай, пожалуйста. Ты мне нужен. Она умерла. Он не пришёл на похороны. Не позвонил. Не ответил ни на одно сообщение. Просто исчез. Потому что не мог смотреть на её отца. Потому что не мог смотреть на её пустую парту. Потому что если бы он пришёл — остался бы там навсегда. Он думал, что его забыли. Что он был всего лишь одноклассником, другом, чьё имя выветрилось из памяти за эти годы. Но Чонгук — отец Со Ын — стоял рядом и смотрел на него с недоумением, потому что Тэхён вдруг побледнел, и руки его задрожали, и хризантемы в его пальцах начали осыпаться. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. Тэхён не ответил. Смотрел на фотографию и видел не её — себя. Семнадцатилетнего, худого, с длинной чёлкой, которая вечно лезла в глаза. Смешного. Живого. Того, кто ещё умел улыбаться. — Она говорила слишком быстро, когда нервничала, — сказал он. Голос был чужим, будто не его. — И всегда растягивала «р». Р-р-радость. Р-р-рыжий кот. Помните? Чонгук замер. Смотрел на него — долго, не моргая. Как смотрят на привидение. — Откуда ты знаешь? — Я учился с ней. Мы сидели за одной партой. Она звала меня Тэ. Говорила, что я похож на ёжика. Чонгук молчал. Потом сел на скамейку — тяжело, обессиленно, как человек, у которого подкосились ноги. — Она приводила тебя домой, — сказал он. — После школы. Вы делали уроки на кухне. Она всегда просила оставить вас одних, но я всё равно заходил — чай попить, кексы принести. Ты стеснялся. Отворачивался к окну. Тэхён кивнул. Не мог говорить. Горло сдавило. — Ты был на её дне рождения, — продолжал Чонгук. — За полгода до... За полгода. Вы играли в настолки. Она выиграла. Сказала, что ты специально поддался, а ты спорил. — Я правда проиграл, — выдохнул Тэхён. — У неё был талант к блефу. Чонгук усмехнулся. Горько, безрадостно. Но усмехнулся. — Она тебя любила, — сказал он. — Как друга. Может, больше. Я не знаю. Она не говорила. — Я тоже её любил. Тэхён сел на скамейку рядом с Чонгуком. Смотрел на могилу и не видел ничего. Только белый камень, только ленту, только ветер, который колыхал сухую траву. — Почему ты не пришёл? — спросил Чонгук. — На похороны? Тэхён долго не отвечал. — Я испугался, — сказал наконец. — Не их. Себя. Знал, что если приду, то... останусь там. С ней. Навсегда. И не смогу жить дальше. — И ты живёшь? — Существую. Чонгук кивнул. — Я тоже. Они сидели на скамейке, глядя на могилу, и молчали. Ветер стих. Солнце село за горизонт. Стало холодно. — Спасибо, что пришёл, — сказал Чонгук. — Не за что. Они спустились с холма в темноте. Чонгук вёл Тэхёна за руку — осторожно, как слепого. У автобусной остановки он спросил: — Ты будешь приходить? Теперь? Тэхён посмотрел на него. На чёрное пальто, на усталые глаза, на седые волосы на висках — их не было год назад, появились за месяцы, пока они пили кофе и говорили о цветах. — Да, — сказал он. — Буду. После того дня Чонгук изменился. Стал чаще улыбаться — не губами, глазами. Стал задавать вопросы не о цветах, а о Тэхёне: как спал, что ел, почему такой бледный. Тэхён начал замечать вещи, которых раньше не видел. Как Чонгук смотрит на него, когда думает, что он не видит. Как поправляет воротник пальто перед тем, как зайти в магазин. Как всегда держит левую руку в кармане — там что-то, что он мнёт пальцами, когда нервничает. Они стали ездить на кладбище вместе. По субботам. Иногда по воскресеньям. Чонгук рассказывал о Со Ын — о том, какой она была в детстве, как научилась читать раньше всех в классе, как боялась темноты и всегда спала с ночником. Тэхён слушал. И сам вспоминал. Про крышу. Про кимбап. Про то, как она однажды пришла в школу с синяком под глазом — упала с велосипеда, соврала. А на самом деле её толкнул одноклассник, и Тэхён тогда впервые в жизни подрался. За неё. Чонгук не знал этой истории. — Она никому не сказала, — тихо проговорил Тэхён. — Боялась, что вы запретите нам дружить. Чонгук долго молчал. Потом сказал: — Я бы не запретил. — Знаю теперь. Они сидели на скамейке, и Тэхён вдруг понял: он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Не потому что кладбище успокаивало. А потому что рядом был человек, который понимал. Понимал, что значит потерять Со Ын. Понимал, что значит жить после. Понимал, что иногда молчание — это не отсутствие слов, а их избыток. В декабре, под Рождество, Чонгук позвал Тэхёна к себе. — Не домой, — уточнил он. — К себе. Посмотришь, где я живу. Квартира находилась на окраине — старый дом, высокие потолки, запах книг и кофе. На стенах — фотографии. Со Ын в разном возрасте: в школьной форме, с собакой, на фоне моря, с тортом в день рождения. Тэхён смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Не боль. Что-то другое. То, что он давно забыл. — Ты часто смотришь на них? — спросил он. — Каждый день, — ответил Чонгук. — Иногда по несколько раз. — Не больно? — Больно. Но если перестать смотреть — она умрёт окончательно. Тэхён кивнул. Он понял. На кухне Чонгук заварил чай — бергамот, тот самый, который приносил в магазин. Достал печенье. Сел напротив. — Расскажи о ней, — попросил он. — То, чего я не знаю. Тэхён рассказывал. Про то, как Со Ын боялась грозы и пряталась под парту. Про то, как она писала ему записки на уроках — смешные, с рисунками. Про то, как однажды сказала: «Тэ, если я умру, приходи к моему отцу. Он будет один. Ему будет больно». Тэхён тогда засмеялся. Сказал: «Не говори глупости». А она ответила: «Я серьёзно. Обещай». Он не пообещал. Промолчал. И теперь сидел на кухне у её отца и пил чай, который когда-то пила она. — Мне жаль, что я не пришёл, — сказал Тэхён. — Жаль, что не сдержал слово. Хотя и не давал его. Чонгук покачал головой. — Ты здесь. Это главное. Они пили чай до полуночи. Говорили о Со Ын. Смеялись над её привычками. Плакали — по очереди, украдкой, вытирая глаза рукавами. Под утро Тэхён уснул на диване, укрытый пледом, пахнущим деревом и пылью — тем самым, которым Со Ын укрывалась в машине. Утром Чонгук разбудил его завтраком. Яичница. Рис. Водоросли. — Ты же сказал, что умеешь только кипятить воду, — удивился Тэхён. — Научился. — Когда? — Пока ты спал. Тэхён не поверил. Но есть стал. Яичница была пережаренной, рис немного подгорел, водоросли размокли. Но это был лучший завтрак в его жизни. Потому что его готовили для него. Потому что его ждали. Потому что он проспал на чужом диване всю ночь и проснулся — живой. В январе они впервые поцеловались. Не в магазине. Не дома. Не под дождём. А на кладбище, у могилы Со Ын. Тэхён пришёл один — Чонгук задерживался на работе. Поправил цветы, протёр камень, сел на скамейку. — Со Ын-а, — сказал он. — Я, наверное, влюбился в твоего отца. Не знаю, как ты к этому отнесёшься. Надеюсь, нормально. Ветер колыхнул ленту. Тэхён улыбнулся. — Считай это за «да». Когда Чонгук пришёл, Тэхён всё ещё сидел на скамейке. Чонгук сел рядом. Молчал. Смотрел на могилу. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. Чонгук замер. — Не говори этого. — Почему? — Потому что я хочу ответить тем же. Но не могу. Не сейчас. — Я подожду. Они сидели до темноты. Чонгук держал его за руку. Пальцы дрожали — у обоих. Потом Чонгук сказал: — Я боюсь. — Чего? — Что если я начну жить заново, то... перестану помнить. Её. Голос. Смех. Как она картавила. — Этого не случится, — ответил Тэхён. — Я помню. Я буду напоминать. Чонгук посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто видел в первый раз. — Ты правда будешь? — Правда. Чонгук наклонился. Коснулся его губ — легко, едва ощутимо, как касаются хрупких вещей, которые боишься сломать. Поцелуй был сухим, коротким, почти невесомым. Но Тэхён почувствовал: это — начало. Настоящее. Не то, что было в понедельники, когда он ждал у двери. Не то, что было в автобусе, когда ехал на кладбище. А то, что будет теперь — каждый день, каждый час, каждую минуту. Они не говорили «люблю» ещё долго. Чонгук не мог. Тэхён не торопил. Они просто были рядом. Чонгук приходил в магазин уже не только по понедельникам. Забегал в среду после работы, в пятницу — на час, в субботу — помогал с коробками. Хозяйка смотрела, вздыхала, но ничего не говорила. Только однажды спросила: — Ты его любишь? Тэхён подумал. — Не знаю, — ответил он. — Наверное. Но это не важно. — А что важно? — Что он приходит. В феврале, когда началась оттепель, Чонгук пригласил Тэхёна жить к себе. — Здесь мало места, — сказал он, оглядывая комнату — тесную, холодную, с трещинами на потолке. — И холодно. И цветы вянут. — У тебя тоже мало места. — Зато тепло. Тэхён переехал. Взял с собой коробку с открытками от сестры, старую кружку и засохшие цветы с подоконника — те самые, первые, которые Чонгук принёс в сентябре. Чонгук смотрел, как он ставит их в вазу — новую, купленную специально для Тэхёна. — Зачем ты их хранишь? Они же мёртвые. — Не мёртвые, — ответил Тэхён. — Засушенные. Это разные вещи. Чонгук не понял. Но кивнул. В марте исполнился год. Ровно год с того дня, как Чонгук впервые переступил порог цветочного магазина. Тэхён приготовил букет заранее — не пятнадцать, а двадцать пять. Белые тюльпаны. Самые красивые. Самые свежие. Чонгук пришёл в девять. Увидел букет — больше обычного — и замер. — Пятнадцать, — сказал он. — Двадцать пять, — ответил Тэхён. — За год. За каждый понедельник. За то, что ты пришёл. Чонгук смотрел на него — долго, тяжело, по-прежнему не веря. — Ты ненормальный, — сказал он. — Возможно. — Я люблю тебя. Тэхён замер. — Что? — Люблю. Не знаю, когда это случилось. Может, в тот день, когда ты спросил про пятнадцать. Может, когда заболел, а я сидел на стуле и боялся, что ты умрёшь. Может, сейчас. Прямо в эту секунду. Я не знаю. Но это правда. В магазине было тихо. Только холодильник гудел — монотонно, устало, как старый вентилятор в больничной палате. Тэхён стоял, сжимая в пальцах край фартука, и смотрел на мужчину, который за год стал для него больше, чем клиентом. Больше, чем другом. Больше, чем кем-либо. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — С того дня, как ты поправил ленту. Или раньше. Не помню. Просто... люблю. Чонгук подошёл ближе. Взял его за руку. Пальцы дрожали — у обоих. — Что теперь? — спросил Чонгук. — Теперь? — Тэхён посмотрел на него. — Теперь — понедельник. Как обычно. — Как обычно? — Да. Ты придёшь. Я соберу букет. Ты заплатишь. Уйдёшь. А потом вернёшься. Во вторник. В среду. В каждый день, когда я буду ждать. Чонгук кивнул. Забрал букет — двадцать пять белых тюльпанов — и вышел. Колокольчик звякнул. Тэхён остался стоять в пустом магазине. Улыбался. Впервые за долгое время — не сдерживаясь. Теперь он не ждал понедельников. Потому что Чонгук был рядом каждый день. Потому что понедельники перестали быть днём, который он ненавидел. Потому что понедельники стали днём, когда всё началось. А всё остальное — вторники, среды, четверги — было просто продолжением. Жизнью. Которую он наконец решился прожить. Они никогда не говорили об этом вслух. Не строили планов на будущее. Не клялись в вечной любви. Просто жили — в маленькой квартире на окраине, с фотографиями Со Ын на стенах, с белыми цветами на подоконнике, с чаем по вечерам и тишиной, которая больше не давила. Иногда Тэхён думал: как странно устроена жизнь. Он потерял друга. Потом нашёл его отца. И через него — снова обрёл того, кого потерял. Не в прямом смысле — Со Ын не вернуть. Но её голос, её смех, её привычка картавить — всё это осталось. В нём. В Чонгуке. В их разговорах за полночь. — Ты когда-нибудь расскажешь ей? — спросил однажды Чонгук. — Что? — Что мы вместе. Тэхён посмотрел на фотографию на стене. Со Ын улыбалась. С ямочкой на щеке. С косой, перекинутой через плечо. — Она знает, — сказал он. — Откуда? — Приводила меня к тебе. Ещё тогда. Чонгук не ответил. Только сжал его руку крепче. За окном падал снег — белый, тихий, как те самые тюльпаны, которые Чонгук покупал каждое утро понедельника. Теперь — не один. Теперь — с ним. Тэхён закрыл глаза. Вдохнул запах чая, бергамота и чего-то ещё — неуловимого, родного. И подумал: как хорошо, что понедельники бывают не всегда. А если бывают — то только чтобы напомнить: ты не один. Тебя ждут.