eau d'anis

      Он, кажется, впервые смотрит постановку затылком. И через плотную чёрную юбку, и так высоко от основного зала, на балконе. Точнее, вовсе не смотрит, а слушает как из толщи ароматной воды доносятся вымученные пресные возгласы. Ну потому как отвлекаться от роскошной промежности мэтра на дешёвое лицедейство – что-то сродни грубому нарушению их монолитных правил. Да он и не собирается отвлекаться. Не сказать, что Сантьяго прям до дрожи нравится быть покорным, послушным пёсиком, что стоит на коленях, прячется под тяжелыми тканями и трепещет от влаги, но именно сейчас? Он готов быть послушным.       Это их второй раз в театре смертных, но первый, когда он ласкает не твёрдый ствол, а нежнейшие, чуть прохладные и пока преступно сухие лепестки. Хорошо, что тяжёлый мрак юбки не влияет на его способность видеть так же ясно как днём. И замечательно, что ему дозволено видеть это совершенство. Обычно он? Редко опускается вниз, – не потому что брезглив или высокомерен –, а скорее? Просто редко опускает взгляд ниже, предпочитая смотреть в глаза, ловить как вуаль удовольствия сменяется на боль и обратно. Даже Особенно когда делает минет. А сейчас...так необычно оказаться почти в пустоте? Только он и древнейший, роскошный цветок. Сантьяго отчего-то не может назвать это просто...щелью или как-то ещё. Это недостойно? Жестоко? Да, он бывает мерзким, но не здесь, не сейчас. Он смотрит ещё несколько тягучих мгновений и понимает, что это перед ним невероятно редкий цветок? Мерцающий персиковой пыльцой благородный бронзовый fleur d'orange? Или что посложнее? Внутри его метающихся мыслей вырисовывается плотное желание, чтоб мэтр забрал его...туда, откуда он родом? Там, где много песка, а Солнце даже ночью греет землю. Сантьяго успел оставить совсем немного лестных комментариев и восхищённых поцелуев – решение мэтра опустить юбку, спрятать его было неожиданным и как-то?.. Будь Сантьяго моложе и глупей, то посчитал бы подобное грубым оскорблением. Нежеланием наблюдать за ним. Мысль вызвает у Сантьяго лёгкую ухмылку. Его прячут не по велению жгучего и мелкого стеснения, а потому что момент становится в разы интимней именно когда чужих глаз так много. И все эти глаза слепы перед скрытым под тонкой тканью. Ни один не ощутит чарующую влагу жасмина. На тонком лице мэтра ни дрогнет ни единый мускул. Это только его триумф.       Сантьяго вновь улыбается, облизывает губы и склоняется над цветком. Наконец? Идеально гладкая кожа под его губами не покрывается мурашками, как то бывает у смертных, но маленький вздох убегает с губ мэтра почти оглушительно. Сантьяго слышит его пока ровное дыхание, чувствует биение. Конечно, перед спектаклем они поели. Разделили весьма благородную француженку на скамье возле Сены. Весьма романтично, у неё был такой тошнотворный карамельный парфюм. Или то были эти полоски с тех мятных леденцов? Они ещё так противно гремят в жестяной коробке. В любом случае, было славно. Такой аромат неплохо бы скрыл признаки гниения? Он думает об этом только потому что когда готовился к этому вечеру принял душ и ощутил собственный...душок? Это заставляет и сейчас слегка моргнуть, отвлечься на мгновение, чтоб втянуть воздух с собственного плеча. Он совсем каплю ожидает, что мэтр услышит копошение его разума и что-то нашепчет ему, но разум всё ещё его, и всё ещё хрустяще-крахмально чист, а кожа под губами всё ещё недостаточно влажная. "Плохо старается", – едко думает Сантьяго о самом себе. Специально думает о самом себе. Надеется, что мэтр услышит. Но обволакивающая тишина ткани и далёкий многоголосый гул – единственное, что доступно для его слуха.       Он здесь один? Всегда был один? Чтоб не думать в эту сторону он занимает себя делом. Приятным, трепетным. Поцелуи становятся усердней. Он не контролирует слюну, не следует конкретному плану ласк – движется случайно, много и почти шумно. Не сдерживает своё вожделение. На самом деле... Он, пусть и не думал об этом, но глубоко внутри ождал именно такой связи. Словно ему в действительности можно. Словно мэтр верит ему. Настолько, что он может даже? Выпустить клыки? Нет. Нет-нет-нет. Его голова тут же попадёт в плетёную корзинку на сцене. Вместе с другими цветами будет весьма...Не то чтобы мэтр прям против такого, но этот риск сегодня будет лишним.       Мэтр...       Сантьяго чуть замедляет движение губ, совсем немного отстраняется, отчего на губах переливается зелёным золотом ниточка слюны. И потому он замирает вовсе, забывает дышать, позовляя себе только думать. Или точнее понимать? Что он никак не может назвать его по имени, даже за пределами Театра. Оно просто недоступно. А знает ли он настоящее имя? Хоть раз было ли ему дарована правда? Или лишь её удобные крупицы? Сантьяго чуть прикусывает губу, отчего ниточка слюны тут же рвётся, моргает несколько раз и возвращается к ласкам прекрасного цветка. Ведёт языком меж чарующих смуглых складок. Возможно, он хочет не только забыться в этом действе? Он хочет...смыть привкус той парижанки? Смыть привкус каждого, кого вкушал за всю свою недолгую вечность? А хотел бы того же мэтр?.. Сантьяго чуть приподнимает глаза, но видит лишь плотные складки юбки. Смотреть только вперёд. Он несмело протягивает руку к бедрам, но пальцы касаются не прохладной кожи, а...воздуха? Сантьяго хмурится, пробует приложить всю руку. Он желает коснуться.       "Нет, Сантьяго. У тебя сегодня только язык."       Строгий, безразличный и спокойный шёпот мэтра прошивает его голову самой длинной иглой для кровопускания. Смуглая, чуть мерцающая промежность смазывается перед взором Сантьяго, вынуждая зажмуриться. Если мэтр произнесёт ещё пару слов, вряд ли Сантьяго сможет продолжить своё важное дело – выносить влияние его разума слишком сложно. Он выдыхает шумно, только для того, чтобы вернуться в собственны подплывший разум. Приоткрывает глаз, вновь встречаясь с прекрасным, гипнотическим цветком. У него только язык... И ведь то абсолютная правда. Нужно его использовать.       Он вновь поддается ближе, даже вполне слышно проезжается коленом по колкому ковру. На этот раз не топит поцелуи меж складок бархатных губ, а отдаёт дань обманчиво мягким бёдрам. У всех проституток, которые были в его руках и которых он пробовал на вкус, бёдра всегда были мягкими. Порой кожа на них была липкой, чуть шершавой, покрытой волосками и растяжками, но здесь... Как если бы он ласкал чуть тёплый античный мрамор? Тёплый, обманчиво мягкий, но всё ещё несокрушимый и гладкий мрамор. Сантьяго тянет воздух, слишком открыто крадёт чужой дух. Ему необходимо опьянеть окончательно? В разум, через его острый нюх, забивается густой мёд, тончайший жасмин и? Что-то колкое тянет за губы, жжётся в глазах. Сантьяго мелко облизывает губы, оставляя ещё несколько звонких поцелуев в попытке распробовать. Всё ещё остро, всё ещё не так очевидно. Это заставляет его хмуриться. Он не уверен можно ли ему использовать язык не на промежности. Вдруг мэтр сочтёт это за неуважение? Он прикрывает глаза, чуть сжимает кулаки, отчего когти впиваются в ладони и вновь возвращают его в реальность, уносят от желания покрыть эти чарущие бёдра своей липкой, густой слюной. Пусть хранит тайну своего аромата. Так ведь лучше? Да же?..       Он почти возвращается, когда в голове всплывает слабая, полупрозрачная картина: мешок из грубой рогожи до верху наполненный крупными, тёмно-бронзовыми звёздами. Они укрыты тенью от палящего Солнца, но всё ещё осязаемые, остры и влекут. Его рука, или, вернее, рука мэтра касается этих звёздочек, цепляет самую крупную. И теперь звёздочка ловит на себя Солнце и тут же сливается с бронзой кожи. Сантьяго не верит, что может видеть всё это. Тонкие пальцы мэтра слегка напрягаются, и звёздочка ломается. Крупные горошины, что хитро поглядывали на него, летят на древесный пол, в соседние мешки с пряностями.       Сантьяго вздрагивает, моргает несколько раз, пока картинка окончательно не пропадает. Вновь во мраке юбок, вновь освещён лишь слабым мерцанием собственных зеленых глаз. Нужно заканчивать? Да, ему стоит немного ускориться. Он вновь впечатывает поцелуем в половые губы густой воздух, добавляет чуть слюны и позволяет языку скользнуть в преддверие. Плотная горечь жасмина оседает на языке, течёт неспешно дальше, в его чернеющую пасть. Он двигает языком неспешно, по кругу оглаживает гладкие стенки. Совсем как его мысли, цикличные, неразрывные. Почему он стал сравнивать мэтра с проститутками? Потому что в его руках не было утончённых аристократок, на которых нужно тратить время, трепаться о смертных глупостях, приподносить подарки? В его обманчивой власти не было никого, кто мог быть так близок к мэтру. Язык перемещается чуть выше, к нежно-розовой горошине клитора. Сантьяго жалеет немного, что уздечка языка в его пасти не может быть ровно на кончике. Сколько острого удовольствия можно доставить таким натяжением? От одной мысли как это может ощущаться он вынужден сжимать кулаки. Теперь ему хочется собственный рот на собственном члене? Хоть бы мэтр не слушал его, хоть бы не заметил, что у него встал. Он вновь опускает язык ниже и принимается чуть двигать головой. Можно было бы чуть вытянуть язык, но он...не уверен, что будет уместно? Он отбрасывает это, увеличивая темп движения. Гул зала, громковатые реплики и чуть участившееся дыхание мэтра мешаются в его голове, усиливая горечь от жасмина.       "Тебе нравится?"       Спокойный, весьма мягкий и не лишённый интереса голос мэтра просачивается в его голову. И будто слегка замедляет его. Он готов поклясться, что мэтр поправил его волосы. Сантьяго чуть останавливается, шумно выдыхает и убирает язык. Ему же нужнно ответить, да? Он слегка напрягается - так всегда было проще передать мысль       "Вы...вы прекрасны"       "Не цитируй мне пьесы. Как ты сам чувствуешь?" Мэтр щёлкает его своим ответом. Беззлобно, но всё же. И от растерянности Сантьяго не знает, что ответить. Да, ему невероятно нравится, но он хочет...громче, быстрее. Ему хочется, чтоб это представление, акт видели остальные, но и не хочется. Не может он ответить на вопрос. Вместо этого погружает язык внутрь, смазанно замечает, что лепестки уже дико влажные, а внутри горячо и скользко. Теперь он двигает головой смело, достаточно быстро и плавится от того, что влажные, чуть хлюпающие звуки окутывают его, заполняют его голову и почти вытесняют гул толпы. Он прикрывает глаза, слегка раскачивается, и в любой другой ситуации нашёл бы это первым и верным признаком сумасшествия, но сейчас ему это нужно лишь потому что так выходит больше этих чарующих звуков и можно немного потереться жутко ноющим членом о собственные брюки и твёрдый пол. И почему он не использует руки? Ему вроде нельзя, точно. От очередного мысленного витка его отвлекает жаркое дыхание мэтра, что так близко, словно нет ни слоёв ткани, ни шума в голове и внизу, в главном зале и на сцене. Это...это ведь и есть его сцена? У мэтра под юбкой, в его ароматной промежности, в которой он своим языком взбивает смазку до искрящейся жасминовой пены. Сантьяго почти не замечает как его голову совсем немного удерживают, как его самого останавливают и опускают чуть ниже. Да и трудно обратить внимание хоть на что-то, когда в голове слышно биение чужого сердца, лёгкие стоны и всхлипы, а на лицо, ровно из влажных и чуть порозовевших лепестков, льется плотным потоком пьянящий сок. Он помнит, что пытается словить сок языком, но рот абсолютно его не слушается – так и остается приоткрытым. Слишком долго, слишком быстро. Он не может даже совсем немного моргнуть, отчего сок стекает прям на глаза. Абсолютно без боли, отчего губы сами растягиваются в счастливой улыбке. Не только из-за того, что боли нет, а скорее...Ему впервые так?.. Как именно?.. Так хорошо? Так спокойно? Шум пропадает резко, вместе с ним вылетают все его мысли. Сантьяго не успевает испугаться. Юбку откидывают, он наконец может видеть. Но хочет ли видеть убранство зала, мерцающие золотом предметы? Ему бы обратно? Мэтр кладёт свою руку ему на затылок, обрывая все осколки мыслей, слегка направляет к себе – чтоб лучше рассмотреть блеск сладкого сока на его тёмных ресницах и бровях, на его чуть приоткрытых губах. Лицо мэтра, чарующее в мягком свете жёлтоватых ламп, как всегда спокойно. И выдать может лишь лёгкий румянец? Или это обман зрения?       "Желаешь досмотреть спектакль? Или хватит на сегодня театра?"       Сантьяго слегка кивает на последний вопрос. Рот всё ещё не слушается его – на нём застыла слишком счастливая и приятная улыбка. К чему ему теперь это всё? Он только что закончил свой спектакль, закончил свою роль. Получил признание и...любовь? Мэтр, всё так же удерживая его за затылок, поднимается со своего места, поднимая и Сантьяго следом. В театре больше делать нечего.