Поцелуй Дурина

I

Это был последний день перед великим пиршеством. Подгорное королевство гудело: каждый житель без умолку трещал о завтрашнем событии. В воздухе витал терпкий аромат радости и предвкушения. Знатные дамы гордились пышными бородами и горячо спорили, чьи праздничные бусины лучше: с сапфировыми вкраплениями или крупными рубинами. Они гадали, преподнесут ли возлюбленные им новые колье или браслеты. А одна из дев шёпотом делилась подозрением, что суженый сделает ей предложение прямо за пиршественным столом. Словом, Эребор трепетал от восторга. И когда стражники минута в минуту собрались в караульной зале, они тоже едва сдерживали улыбки. Настроение у всех было приподнятым, потому что завтрашний день сулил им законный и такой желанный выходной. Один за другим воины чётко рапортовали Двалину. С тех пор как Одинокая гора была восстановлена, он уже несколько десятилетий железной рукой возглавлял стражу, бдительно следя за порядком в королевстве. Только вот всеобщая радость мигом улетучилась, едва воины осознали — за этим особенно строгим видом начальника последует оглашение имён тех, кому завтра придётся заступить на пост. Проклятие! Каждый невольно затаил дыхание и мысленно сжался. Однако на лицах полусотни вышколенных гномов не дрогнул ни один мускул. Двалин медленно обходил шеренгу. Выпятив челюсть, он мерил каждого подчинённого тяжёлым, свирепым взглядом. И суровость эта была полностью оправдана: завтрашний день — самый ответственный в году. Будь то пост на морозном воздухе, охрана покоев Торина или караул в пиршественном зале — каждый гном оставался живой опорой Горы. Командир не мог позволить себе ошибиться. На кону стояла честь Эребора, поэтому право на караул получали только самые надёжные воины. Сделав последний круг мимо застывших гномов, Двалин тяжело вздохнул и объявил: — Фрормур… — командир заговорил с интонацией перечисления, но вдруг замолчал, не решаясь назвать второго. Он лишь хмуро всматривался в застывший строй, придирчиво выбирая достойную пару. Стоило Фрормуру услышать собственное имя, как в голове оборвалась последняя надежда. Ну всё. Прости-прощай заветные стрелы. А ведь он так хотел провести вечер в кузнице родича, тоже перебравшегося из Голубых гор. Неужели в самый важный день в году ему опять придётся торчать на посту с каким-нибудь безалаберным напарником? Кустистые чёрные брови гнома едва заметно сошлись к переносице. А в следующую секунду страдальчески изломились от внезапной, пугающей мысли: «Главное, чтобы им не был…» —…Гулфур. Завтра вы в паре охраняете Главные Ворота. Молчание в караульной зале стало стремительно давить на уши. Гулфур почувствовал, как в груди испуганной птицей затрепетало сердце, но испуг почти сразу перерос в глухое, закипающее возмущение. Он, словно это могло успокоить его вспыльчивый нрав, пригладил медные косы своей пламенеющей бороды. Он проследил за реакцией Фрормура, стоявшего по правую руку. Ну и, естественно, столкнулся с прекрасно ему знакомым невозмутимым профилем. Ситуация явно пахла порохом, причем ничуть не хуже того, что варили гоблины в Мглистых горах или, упаси Махал, эльфы в Линдоне. Гулфур, не умевший подолгу сдерживать свой взрывной темперамент, резко разорвал тишину коротким нервным смешком. Как потомка рода Дурина, его особенно задевала мысль, что из-за глупого караула он пропустит такой важный праздник. Этот день всегда был для него особенным, и вынужденное бездействие жгло изнутри. В отряде он давно слыл воином своевольным и импульсивным. Пожалуй, он единственный осмеливался высказывать начальнику всё, что думал, за что, признаться честно, частенько получал выговоры. Благо, в его верности и преданности никто никогда не сомневался. А уж с какой страстью он рубил гоблинам головы — о Эру, это было чистое искусство! Должно быть, именно поэтому Двалин, несмотря на скверный характер подчинённого, втайне считал его одним из своих любимых стражников. А, может, импульсивный гном просто напоминал командиру его близкого рыжего друга. Щёки секирщика полыхали от недовольства. Он решительно подался вперёд из строя, уже готовый озвучить очередную необдуманную глупость. Мысли гнома лихорадочно неслись к дому. Он же обещал, клялся сестре, что завтра разделит с ней праздник! Она так ждала этого Дня Дурина, так хотела наконец познакомить брата со своим избранником. Гулфур сам с нетерпением ждал возможности лично и придирчиво оценить этого парня. И что теперь? Сказать Гулфре, что он бросает её одну в настолько важный день ради караула у ворот? О нет, Махал свидетель, он должен был попытаться всё исправить. Любой ценой. — Вы же это несерьёзно, командир Двалин? — Разве я когда-либо шутил со своими подчинёнными, Гулфур? — от слов командира вмиг повеяло могильным холодом, но стражник ещё и не думал остывать. Он должен был отвоевать себе свой заслуженный выходной. Гулфур в поисках спасения повернулся к своему наголо обритому напарнику, и лицо его исказилось от подступившего ужаса. Он прекрасно знал, что Фрормур станет весь праздник играть в идеального, глухого к чужим эмоциям солдата. Даже сейчас тот стоял каменной статуей, как подобало образцовому воину, вместо того чтобы захлёбываться от ярости. Гулфур и представить не мог, откуда тот брал такое невероятное терпение. Однако каменное изваяние всё же дрогнуло. Не выдержав испепеляющего взгляда секирщика, Фрормур злобно прошипел, едва шевеля губами: — Что ты на меня так смотришь? Я от этой затеи не в большем восторге, чем ты. В этот момент Двалин на секунду прервал размеренное чтение списка. Его тяжёлая голова начала медленно поворачиваться в их сторону. Назревающий бунт в строю командир терпеть не собирался. Заметив это движение боковым зрением, Фрормур дрогнул. Он понимал, что если останется стоять лицом к Гулфуру, начальник окончательно поймёт, кто устроил лишний шум. Но уже через секунду командир отвлёкся на других. Поэтому кузнец позволил себе открыто впиться взглядом в карие глаза напарника… Напарника? Правда, это стихийное бедствие будет его напарником на весь праздничный день?! Этот совершенно неугомонный, непредсказуемый гном? Который из раза в раз изводил его своими грёзами о пышногрудых хоббитянках? Тот самый главный заводила компании и барабанщик со своими бесконечными несносными частушками? Фрормур искренне считал, что этот балагур другого тона, кроме язвительного, просто не заслуживал. А если Гулфур начнет выть от скуки ещё и на посту — Фрормур точно за себя не ручался. Нарываться на неприятности с Двалином кузнец не хотел. Он поспешно вернул лицу выражение образцовой дисциплины и на обратном движении едва слышно процедил: — Просто я, в отличие от некоторых, не устраиваю пустых истерик, — сквозь зубы добавил он и окончательно замер. Фрормур намеренно скосил глаза, чтобы насладиться зрелищем: от такой несправедливости Гулфур вспыхнул ещё сильнее. В глубине глаз кузнеца зажёгся торжествующий блеск. Пока секирщик переваривал обиду и молча сжимал кулаки, Фрормур уже мысленно праздновал победу. Наконец, Гулфур не выдержал и страдальчески посмотрел на свод потолка и горько прошептал: — Это будет самый ужасный и невыносимый День Дурина в моей жизни. Театральная гримаса Гулфура сменилась настоящей, непритворной грустью, а уголки губ неумолимо поползли вниз. В груди болезненно кольнуло от мысли о младшей сестре. Когда развод караула подошёл к концу и остальные стражники получили свои назначения (а некоторые — выходной), в зале поднялся негромкий гул голосов. Гулфур, не на шутку отчаявшись, порывисто шагнул вперёд. Он уже открыл было рот, собираясь попросить сурового командира войти в его положение и сжалиться… Но Двалину не потребовалось даже слов. Хватило одного лишь хмурого, предостерегающего взгляда исподлобья, чтобы Гулфур разом растерял весь свой запал. Осознав тщетность споров, гном резко развернулся и, взметнув тяжёлым плащом, зашагал прочь. На полпути Гулфура остановил глухой звяк доспехов. Он обернулся и тут же перехватил цепкий взгляд Фрормура на себе. Кузнец как раз шагнул к командиру. Склонив голову, он принялся торопливо шептать что-то тому на ухо. Внутри секирщика тотчас вскипела новая волна раздражения. Ему, опытному воину, Двалин только что заставил закрыть рот одним лишь взглядом. А этот кузнец, что был на несколько лет моложе, смел так спокойно подходить к грозному начальнику и затевать какие-то секреты! В караульной зале оставались лишь они втроём. И благодаря воцарившейся тишине Гулфур отчётливо расслышал обрывок чужого разговора и знакомое имя «…Нори»? А он-то тут при чём? Гулфур замер на долю мгновения. Он слегка повернулся, косясь назад, и в полумраке порога залы на миг блеснули его карие глаза. Внутри вспыхнуло отчаянное желание подслушать. Но уже через секунду гном резко мотнул головой, заставив бусины в медной бороде сердито звякнуть. Его гордость ни за что бы не позволила ему показать, как сильно его задело это шушуканье за спиной.

II

Проворочавшись без сна всю ночь, Гулфур проснулся абсолютно разбитым. Ранним утром он всё же заглянул к младшей сестре, чтобы ещё раз осыпать её извинениями. Будто от него хоть что-то зависело. А затем, с тяжёлым сердцем, направился в караульную залу, на финальный отчёт перед выходом к Главным Воротам. Видеть своего напарника ему не хотелось от слова «совсем». Праздничное настроение было окончательно отравлено. Поскольку впереди его ждали лишь гнетущая тишина и общество равнодушного Фрормура, наедине с которым собственные мысли казались ещё громче и мрачнее. В довершение всех бед, погода у Главных Ворот в середине октября выдалась особенно беспощадной. Ветер, дующий с долины Дейла, бился о каменную стену Одинокой горы и закручивался ледяными вихрями у арки ворот. Холод легко проникал сквозь звенья кольчуги. А пронизывающий ветер буквально выдувал остатки тепла из-под тяжёлых меховых плащей. Но куда сильнее Гулфура изводило чужое молчание. Ему срочно нужна была разрядка, а точнее хорошая жаркая ссора. К счастью, долго жертву искать не пришлось. Фрормур тоже умел вспылить. Правда, вывести его из себя было труднее, чем остальных. Если быть до конца откровенным, их живые, искромётные перепалки давно стали для Гулфура любимой забавой. Неудивительно, что и сейчас он решил прибегнуть к этому проверенному средству. Надо же было как-то коротать время до рассвета следующего дня. Недолго думая, Гулфур решительно шагнул к напарнику. — Ещё один час гробового молчания на этом проклятом морозе, да с твоей кислой миной, и клянусь Махалом — я брошусь на собственную секиру! — яростно прорычал он. Бусины в его бороде дрогнули, а вырвавшееся изо рта облако пара ударило Фрормуру прямо в лицо. Кузнец смерил его коротким, пустым взглядом. Словно Гулфур вообще ничего не значил, а все его яростные тирады были лишь бесполезным сотрясанием воздуха. А затем демонстративно и затяжно зевнул в кулак. Гулфур, увы, не разглядел, как позже блеснули чужие глаза, а губы тронула мимолётная ухмылка — в голове Фрормура уже созрел идеальный ответ. — Ну и бросайся, — отозвался он, вновь возвращая лицу маску полнейшего равнодушия. Голос прозвучал до обидного ровно. — Только сделай одолжение, отойди на пару шагов влево. Поближе к Быстротечной. Чтобы течением сразу унесло. Он поглубже спрятал подбородок в меховой воротник, пряча готовую сорваться ухмылку, и добавил тише: — Время мне сэкономишь, да и Гулфре твоей отличный подарок к Дню Дурина устроишь. Освободишь девку от своего надзора — она хоть парня своего спокойно в дом приведёт. А то бедолага, небось, уже трижды завещание написал, зная твой взрывной характер. От такой наглости Гулфур внезапно лишился дара речи. Фрормур ведь целился в его обычное упрямство и понятия не имел, как сильно он хотел быть дома. Секундная растерянность секирщика быстро сгорела в обжигающей злости. Лицо его полыхнуло багровым румянцем, а на лбу прорезались глубокие морщины. — Слишком много заботы о моей семье для того, кого дома ждёт только пустая наковальня и холодная постель, — ядовито выплюнул Гулфур, угрожающе перехватив топорище секиры. — Моя хмурая физиономия хотя бы кому-то нужна в этот праздник. А вот тебя! Если нырнешь в Быстротечную, искать кинется разве что трактирщик из Нижних Ярусов. За неоплаченный бочонок эля. И то не в День Дурина. Удар Гулфура оказался точным и болезненным, но Фрормур лишь усмехнулся, на этот раз без капли прежнего ехидства. Он рывком отлепился от створки Ворот и примирительно поднял раскрытые ладони перед собой, призывая напарника опустить оружие. — Ладно-ладно, один-один, Гулфур, — негромко отозвался кузнец, и в его голосе впервые за утро проскользнули тёплые, дружеские нотки. — Давай остынем, пока Двалин не пришёл проверять посты. Он произнёс свою фразу и тут же шумно сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле от запоздалого страха. От этого бешеного секирщика можно было ждать чего угодно. «Больше не упоминать его сестру», — мысленно записал себе Фрормур. Гулфур тяжело выдохнул, глядя на открытые ладони кузнеца. Бешеная злость, внезапно затопившая его изнутри, начала медленно отступать. На смену ей пришло чувство уязвлённого самолюбия.

III

— Клянусь бородой, не видел ничего уродливее… Рывком сократив расстояние, Гулфур склонился к Фрормуру так близко, что их шлемы со стуком соприкоснулись. Прикрыв рот латной рукавицей, он выдохнул фразу на кхуздуле прямо под край чужого горжета. Жаркое дыхание просочилось сквозь зазор доспех и лизнуло обледеневшую шею Фрормура, выбивая из него крупную дрожь. — Он мало того что… карлик, так ещё и безбородый! О Махал… А что, если это преступник, которому отсекли бороду в наказание? Секирщик, не видя в своих движениях ничего двусмысленного, уткнулся лицом в меховой воротник плаща товарища. Так он от холода прятал губы в усах, пока пар от его дыхания оседал инеем на кирасе напарника. Фрормур замер, оглушённый тем, с какой постыдной готовностью его тело впитало чужой жар. Под кожей прокатилась новая судорожная волна, заставив его до боли сжать челюсти. И дело было вовсе не в страхе перед безбородым существом. Виной всему стала безумная близость губ Гулфура. Кузнецу потребовалась вся твёрдость его духа, чтобы заставить себя не смотреть на них. Растерянность Фрормура снова осталась незамеченной секирщиком. Накативший суеверный страх занимал все мысли Гулфура. Он лишь крепче сжал топорище. — Мы ни за что не должны его впускать! Это дурной знак в День Дурина. А что… что, если это лазутчик остроухих? — упрямо настаивал секирщик, вновь утыкаясь носом в холодный край чужого горжета. Если это была попытка незаметного шёпота, то Гулфур с треском ее провалил. Новый жаркий выдох ударил точно под подбородок, лишая последних остатков терпения. «Да чтоб его черти в кузне драли, может он хоть на шаг отойти?!» — мысленно взвыл Фрормур. Его рука уже дёрнулась, чтобы упереться в доспех бесстыжего гнома и вернуть себе хоть чуточку личного пространства. Но ладонь так и замерла в воздухе. Внезапный ступор сковал Фрормура надёжнее любых кандалов. Разум требовал дистанции, но тело в ужасе цепенело от одной мысли, что эта дурманящая близость вот-вот исчезнет. Так и не получив ни слова в ответ, Гулфур повернулся к главному виновнику переполоха. Лицо секирщика исказилось в брезгливой гримасе, пока он изучал стоящего перед ними незнакомца. А тот лишь неловко, вымученно улыбался в ответ. Гном оглядел его пшеничные кудри, гладкий подбородок и задержал взгляд на босых, покрытых шёрсткой ступнях. В памяти секирщика зашевелилось что-то смутное, но он лишь сильнее нахмурился, тщетно пытаясь ухватиться за ускользающую мысль. Как только дыхание Гулфура перестало обжигать кожу, Фрормур наконец смог вздохнуть полной грудью. Злость на самого себя за эту минутную слабость мгновенно переросла в раздражение на напарника. Кузнец закатил глаза, пытаясь справиться с колотящимся сердцем. — Не видел тупицы беспросветнее тебя, Гулфур, — холодно отрезал он. — Это же мастер Бэггинс. Взломщик. А ты со своей куриной памятью уже решил, будто перед тобой предатель. Как тебя вообще в стражу взяли, идиот? Гулфур опешил, и его воинственный пыл мгновенно улетучился. Он выглядел настолько потерянным, что Фрормур с трудом верил своим воспоминаниям. Глядя на него, трудно было поверить. Что всего минуту назад горячий шёпот этого гнома бесстыдно клеймил его кожу. Кузнец сглотнул, чувствуя, как внутри вновь всё стягивалось в тугой узел. — Тот самый?.. — наконец выдавил из себя секирщик, переводя глупый взгляд с напарника на хоббита. — В честь которого воздвигли статую? Тот, который нашёл Аркенстон?.. — Да, дурная твоя башка, — уже гораздо тише буркнул Фрормур, но глаз от сконфуженного лица Гулфура он так и не отвёл. Не выдержав тяжёлого взгляда товарища, секирщик уставился себе под ноги. Неловко перехватив рукоять, он сделал шаг в сторону, давая Бильбо возможность наконец пройти.

IV

Мороз крепчал с каждой минутой. Сквозь завывание ветра до Фрормура доносилось лишь монотонное, усталое брюзжание Гулфура. Коченея от холода, он без умолку досаждал напарнику. Фрормур держался кремнем; он стоял прямо, всё ещё не позволяя себе опереться на рукоять секиры. Гулфур уже перепробовал добрую сотню частушек, однако товарищ пропускал их мимо ушей. Лишь когда зазвучала старинная песня о Дурине, кузнец начал тихонько подпевать. В тот миг Гулфур одарил его улыбкой абсолютной искренности. Заниматься было откровенно нечем. В Эребор никто не спешил. Те, кому следовало там быть, уже находились внутри и праздновали этот славный день. Лишь к вечеру они впустили около пяти гномов из Железных Гор, которые сильно опоздали на встречу друзей. Оба стража уже откровенно засыпали от скуки, тяжело привалившись спинами к массивным створкам ворот. Внезапно железо под ними дрогнуло и поползло назад. Едва не потеряв равновесие, гномы резко отпрянули и вскинули оружие. Сон как рукой сняло. Кто это решил бежать из Эребора в такую пору? Из открывшихся ворот показался сам Бильбо Бэггинс! Гулфур от удивления даже раскрыл рот. Фрормур же лишь сурово насупил брови и на ломаном всеобщем языке спросил, куда хоббит направлялся. К удивлению стражей, полурослик вовсе не собирался бежать. Оказалось, посреди весёлого пира он вспомнил про гномов, что мёрзли на посту, и решил прийти поддержать их. И явился хоббит не с пустыми руками! Из-под мехового праздничного плаща он ловко достал две тёмные стеклянные бутылки. — Неужто эль? — восторженно воскликнул Гулфур. Вопрос был скорее риторическим. — Он самый, — победно ухмыляясь, проговорил хоббит. Глаза Гулфура засияли неистовым огнём. Всякая брезгливость и недоверчивость мигом сошли с его лица, и он едва сдержал порыв расцеловать хоббита за такую щедрость. Вспомнив о гордости стражника, он выдавил с явным эреборским акцентом: «Преогромное спасибо, мастер Взломщик!» Бильбо ещё какое-то время беседовал с Фрормуром на всеобщем языке. Гулфуру оставалось лишь молча наблюдать за их мимикой, пытаясь угадать смысл разговора по выражению лиц. По знакомым именам Торина и Двалина, промелькнувшим в диалоге, секирщик лишь догадывался, что кузнец расспрашивал хоббита о предводителях. Когда Бильбо вежливо поклонился и ушёл, Гулфур тут же взялся за бутылку. Он с громким хлопком выдернул пробку и уже поднёс горлышко к губам, но замер. Его внимание привлёк Фрормур, который почему-то медлил и не прикасался к своей порции. — Чего ты не пьёшь, зануда? — А с чего ты взял, что это не проверка Двалина? Однако аромат крепкого солода уже щекотал ноздри. Пальцы крепко сжимали бутылку. Лишь она единственная могла подарить спасение и хоть немного скрасить этот мрачный день… Искушение было слишком велико… Гулфур воровато огляделся по сторонам, сглотнул набежавшую слюну и упрямо качнул головой. — Мы отправим бутылки по Быстротечной, как только закончим, — заговорщически зашептал он, лихорадочно подвигаясь ближе к напарнику. — Никто и не узнает. Давай быстрее! Разве ты не хочешь хоть на миг забыть про всю эту суету? Тем более согреемся. Самое то в такой дубак, а? Фрормур заколебался, глядя на бутылку в своих руках. Словно в поисках оправдания собственному малодушию, он тихо, будто рассуждая вслух, произнёс: — Я слышал, что в последнюю партию эля внесли корректировку и добавили ацелас. Он хорошо разгоняет кровь и… согревает.? — Тем более! — утробно хохотнул Гулфур, подтолкнув кузнеца в плечо. — Сам рассуди. Когда ещё хоббит преподнесёт нам эль из королевских запасов? Да такой случай раз в жизни бывает! Грех отказываться. Да и пока ты рассуждаешь, Двалин застукает нас ещё быстрее. Пей быстрее, балда!

V

Спиртное быстро ударило в голову. Самовнушение, подогретое фразой Фрормура, то было или нет — но стражники почувствовали, как тепло стремительно разливалось по телу. Железные шлемы начали душить своей тяжестью. Не смея терпеть этого жара, стражники стащили их с голов и пристроили у ног. Горячительное окончательно смыло остатки неловкости и напряжения. От угрюмой маски Фрормура не осталось и намёка. Он вовсю отпускал шутки и даже перешёл на сплетни. Секирщик в паузах, пока кузнец вспоминал очередную небылицу, затягивал одну хмельную частушку за другой. Он едва успевал смахивать слёзы, беспрестанно смеясь над чужими словами. За увлечённой беседой напарники вскоре позабыли и о неприязни друг к другу, и о лютом морозе. Но первый порыв чистого веселья угас довольно быстро. Алкоголь, а то и ацелас — теперь один лишь балрог разберёт — тяжёлым жаром накапливались внизу живота. Как всегда, эль либо толкал на похотливые безумства, либо вгонял во вселенское уныние. И судя по тому, как недвусмысленно перехватило дыхание, унынием здесь и не пахло. Щёки, и без того багровые, разгорелись ещё сильнее. С трудом ворочая потяжелевшим языком, Фрормур всё же продолжил: — …и вот представь, Гимли стоит в пиршественном зале, а этот эльф ему что-то шепчет на ухо. И наш железный Гимли краснеет как девица! Эйнар уверял, что зрелище было настолько позорным, что у него у самого едва борода от стыда не отвалилась — куда уж там нашему робеющему другу. Гулфур засмеялся во весь голос, едва не пролив остатки эля. — Да ладно! Гимли? С остроухим? Махал, да я б лучше с троллем переспал. Фрормур басовито рассмеялся. Но смех утих, когда его взгляд замер на лице Гулфура. Чуть дольше, чем того требовало приличие… Не удержавшись на этой тонкой грани, он просто не мог заставить себя отстраниться. Он утонул глазами в его растрепавшихся медных косах и соблазнительном блеске губ, влажных от эля. Вокруг них бесновалась метель; редкие снежинки закручивались и таяли в бороде секирщика. Но отчего-то кузнец не спешил отводить глаз… Лишь спустя секунду смысл сказанного дошёл до его разума. Мысль о Гулфуре с кем-то другим отозвалась в нём неожиданным яростным откликом. Бессмысленная удушливая ревность ударила в грудь, и его синие глаза мгновенно потемнели, наливаясь опасным блеском. — Кому ты тут сказки рассказываешь, — резко бросил он, подаваясь вперёд вместо того, чтобы отвернуться. — Наслышан я о твоём увлечении «пышногрудыми хоббитянками». А теперь, видишь ли, «с троллем лучше». Да ты и сам недалеко ушёл — вон как на безбородых облизываешься. Гладкие щёчки, мягкие кудряшки… Такие беззащитные под твоими руками, да? — в его голосе проступила фальшивая сладость. — Не удивлюсь, если и Бэггинса ты в своих мыслях на колени поставил. Я ж видел, как ты на него пялился. Словно голодный, — выплюнул он, окончательно теряя лицо. Это было безумием. Этот наглый секирщик не значил для него ровным счетом ничего. Осознание — а хуже всего, само представление — что Гулфур мог так смотреть на кого-то ещё, внезапно ударило под дых. В груди Фрормура тут же вскипел ураган из бессмысленной ревности и первобытного собственничества. Сдавивший лёгкие спазм не дал договорить нормально — его голос предательски сел, сорвавшись на хрип. Он продолжал смотреть на тонкий контур, уже не заботясь о том, насколько очевидно читалась его жажда. Затуманенные мольбой глаза отозвались в теле секирщика судорогой восторга. Наслаждаясь своей властью, он медленно облизнул губы, дразняще поймав зубами нижнюю. Остатки гномьей гордости Фрормура разбились вдребезги перед пьянящей слабостью в теле. Откровенно издеваясь, Гулфур обжёг его ответным раздевающим взглядом. И это сбросило с него последние оковы разума. — Слишком много слов, кузнец, — с обманчивой мягкостью шептал секирщик. — Особенно для того, кто последние полчаса не сводит глаз с моих губ. Его ладонь легла на пылающую щёку Фрормура, нежно очертив полукруг по скуле. Тот рвано вдохнул морозный воздух, мгновенно обжёгший лёгкие. Фрормур замер в ожидании, насколько далеко готов был зайти в своей непредсказуемости наглый напарник. И Гулфур не стал медлить. Его мозолистая ладонь, привыкшая держать оружие, поднялась к горлу кузнеца, едва ощутимо накрывая пальцами судорожно бьющуюся вену. В следующее мгновение былая нежность сменилась властной силой. Гулфур жестко перехватил его шею чуть выше горжета и толкнул назад, к воротам. Короткий стук макушки о холодный камень отозвался дрожью во всем теле, но Фрормур уже не мог скрывать трепещущего в нём возбуждения. Теперь, когда их лица разделяли считанные дюймы, Гулфур томно облизнул губы. Он знал, что именно это лишит Фрормура последних сомнений перед лицом немыслимой близости. — Или же ты так отчаянно хочешь сам занять место этого тролля? С этими словами он подался вперёд, наваливаясь всем телом и напрочь лишая кузнеца возможности двинуться. Гулфур требовательно прижался к нему пахом сквозь латный доспех, заставляя Фрормура прерывисто выдохнуть. Секирщик не сводил с него глаз, жадно впитывая чужое замешательство и тот жаркий трепет, что так очевидно считывался в его выражении лица. — Распускаешь руки, Гулфур? — довольно хмыкнув, прошептал Фрормур. — Пытаешься доказать, что тебя всё же тянет на настоящие бороды? Ну ты и отчаянный, — он не успел договорить это томное замечание, как одна из ладоней Гулфура сжала его шею сильнее. Одним резким движением секирщик перехватил запястья кузнеца, пригвождая его руки к каменной створке ворот над головой. Оказавшись полностью обездвиженным, прижатым к стене и едва способным дышать, Фрормур ощутил, как вдоль позвоночника прошлась дрожь исступления. — Ты слишком много думаешь для того, кто уже полностью в моей власти, — прорычал ему на ухо Гулфур. Его пальцы сомкнулись на шее кузнеца ещё крепче, на грани с болью. Фрормур судорожно вдохнул, но жёсткий захват оставил ему лишь малую толику воздуха. В голове мгновенно зашумело, а перед глазами поплыли тени. Но именно эта внезапная беспомощность, а также близость чужого тела разожгли в нем порочное, хмельное возбуждение. — Ну же, покажи мне, какой ты умный, когда не можешь вздохнуть — горячо выдохнул Гулфур ему в мочку уха и чуть ослабил хватку, позволяя ответить. Гордая гномья кровь кипела от вожделения. Видеть всегда сдержанного, язвительного кузнеца таким уязвимым и задыхающимся было для него самой сладкой местью. Чувствуя себя всё ближе к разрядке, Гулфур почувствовал под своими пальцами признаки сопротивления — Фрормур резко подался вперёд, насколько позволяла железная хватка на запястьях. Латные доспехи столкнулись грудь в грудь с громким лязгом. Дыхание смешалось. И тогда секирщику показалось, что кузнец хочет поцелуя. Да… тот явно рвался к его губам. «Какой ненасытный… Если он так и продолжит слепо тянуться, ко мне, то…» — от этой мысли Гулфура бросило в жар. В голове вспыхнуло настоящее безумие. Ведь он уже видел это: как срывал с Фрормура тяжёлые набедренные щитки прямо здесь, у Главных Ворот. Как грубо брал его податливое тело, не заботясь ни о холоде, ни о том, что их могли обнаружить. Он уже представлял, как вслепую рвал ремни на кирасах, путаясь пальцами в жёсткой коже. Как блаженно было задрать вверх подол кольчуги и с треском разодрать последние завязки на шерстяных штанах. Притиснуть к стене, вцепиться зубами в эту крепкую шею и владеть им до тех пор, пока кузнец не начнёт выкрикивать его имя хриплым, сломанным голосом. Прямо здесь. Прямо сейчас. В грёбаный День Дурина. Так что меньше всего на свете Гулфур ожидал, что Фрормур возьмёт и… плюнет ему прямо в лицо. Ошарашенный секирщик отпрянул; его лицо перекосило от возмущения, и он зажмурился, инстинктивно стирая ладонью чужую слюну с глаз и носа. Воспользовавшись его замешательством, Фрормур жёстко ухватил его за наплечники доспехов и перевернул позицию. Теперь уже Гулфур оказался намертво прижат спиной к камню Ворот. Кузнец победно оскалился, и в его синих глазах засияло торжество. — С чего ты взял, будто можешь мной помыкать, mahimrîl? — прошептал Фрормур, обжигая грязным ругательством его шею. Секирщик ошарашенно приоткрыл рот, но кузнец не дал ему издать ни звука. Он нагло запечатал эти полуоткрытые губы глубоким, вязким поцелуем. Он нарочно не закрывал глаз, со сладострастием наблюдая за шоком в зрачках Гулфура. Тогда секирщик дёрнулся, пытаясь избавиться от захвата, но кузнец вжал его в стену ещё отчаяннее. Этот беспардонный жест заставил Гулфура невнятно застонать прямо ему в рот. Подавив секундное желание вырваться, Гулфур признал чужую доминирующую силу. Против превосходящего его в росте и силе кузнеца сопротивление было бессмысленным, и воин просто перестал бороться. Вместо этого он ответил на этот напор с изголодавшимся отчаянием. Неистово сминая чужие губы и толкаясь языком навстречу, они вдвоём совершенно забыли как дышать. Когда воздух в лёгких закончился, им пришлось отстраниться, но лишь на секунду — чтобы рвано глотнуть морозного воздуха и снова столкнуться в поцелуе. Фрормур уже вовсю сминал подол чужой кольчуги, задирая его вверх и наощупь расстёгивая тяжёлые набедренные щитки. Их поцелуй стал совсем непристойным: безумно влажным, прерываемым животным рычанием и стонами от хлынувшего через край возбуждения. Прижатый к створке ворот Гулфур слепо вцепился в пояс кузнеца, пытаясь добраться до его ремней. Пальцы обоих лихорадочно путались в завязках, пока Фрормур с грубым напором вжимался пахом в его бедра, напрочь позабыв о том, что они всё ещё стоят у ворот. Но стоило последним узлам на шерстяных штанах секирщика поддаться, как позади них, прямо сквозь завывание ветра, раздался тихий и подчёркнуто вежливый кашель. — Кхм. Оба гнома замерли, дико округлив глаза в нахлынувшей панике. — Прошу прощения, что прерываю… вашу идиллию, — раздался чуть насмешливый, но очень узнаваемый голос. — Но это, к сожалению, единственный открытый вход в Эребор в такое время. А я уже третий час мёрзну снаружи. Сами знаете, семейные ссоры в такой день — дело святое, а решить сбежать — тем более… Хотя, может, вы и не знаете. — незваный гость подавил рвущийся наружу смешок. Фрормур резко, будто ошпаренный, отпрянул от Гулфура. Секирщик, всё ещё намертво прижатый спиной к воротам, лишь ошалело моргнул, отчаянно пытаясь сфокусировать поплывший взгляд. Перед ними стоял Нори; в праздничном одеянии, с заплетённой в сложную косу бородой, на которой уже поблёскивали новые лазуритовые бусины. По его выражению лица было понятно, что он одновременно хотел провалиться сквозь землю от неловкости и в голос расхохотаться. — Бусины прелестны, кстати, — добавил он, шутливо поклонившись в сторону опешившего кузнеца. — Так и знал, что Двалин раскошелится на лазурит. Нори демонстративно отвёл глаза от их расстёгнутых кирас. Он зябко повёл плечами и громко шмыгнул носом от холода. — И… ладно, не буду спрашивать, с каких пор вы друг друга так… «охраняете». Просто откройте ворота, а? Обещаю, я не побегу докладывать вашему суровому командиру, в каком виде вас застал. Честное гномье. Гулфур издал нечто среднее между беспомощным рычанием и сокрушённым стоном, после чего просто закрыл лицо ладонью. Фрормур же, наоборот, выпрямился. Всё ещё тяжело дыша, он бросил на Нори хмурый, предупреждающий взгляд. — Ты ничего не видел, — хрипло отрезал кузнец. — Абсолютно ничего, — легко согласился Нори, примирительно поднимая ладони. — Особенно ту часть, где Гулфур вцепился тебе в горло. Очень… впечатляюще, стоит признать. Выдержав театральную паузу, он добавил с ехидной ухмылкой: — Хотя, если честно, я всегда подозревал, что у вас двоих всё закончится именно так. Гулфур наконец отлип от каменной створки и, упорно не глядя на Нори, принялся торопливо расправлять сбившуюся кольчугу. — Просто… открой ты уже эти грёбаные ворота, Фрормур! — нервно прикрикнул Гулфур, сорвавшись на опасный хрип.