(Не)Раздражай меня

Айлин совсем другая, какая-то более раздражающая, нестерпимо отвлечённая, глядящая на неинтересную трещину в противно жёлтой стене. Мелкая, совсем даже не глубокая, простая кривая, уродующая зазря декоративную покраску общей кухни. Кифри думается, что дочь Белдарута тоже зазря приставлена с ним в пару готовить обед. Под руками у неё пюре уже минут двадцать как взбито до состояния отсутствия молекулярных связей, но действие никак не прекращается. - Ещё немного, и картофель сформируется заново, - не сдерживается, комментирует. - Отстань, - без энтузиазма, и от этого ещё хуже - Прекрати уже. Раздражает. Она или испорченная еда – непонятно. Айлин отвратительно готовила, сколько он себя помнит, и с годами навыки упорно не желают оформляться в хоть какой-то благопристойный вид. Зачем мучать её и всех остальных, выгоняя нерадивую девицу на отвратительно жёлтую кухню раз в неделю. А Лин молчит. Он так её называет только мысленно, и на за что, ни при каких обстоятельствах, ни-ко-гда вслух, чтобы никому и в голову не пришло, что он может вот так спокойно о ней говорить. «Лин» - просто, по-домашнему, на уровне совсем иной близости, когда можно улыбнуться и подбодрить. «Айлин» - источник бед, жгучего раздражения. «Айлин» - никакого перемирия и договорённостей, только затяжная вражда. - Айлин, - чтобы сразу все точки расставить по местам – Хватит. И схватить ни в чём не виновный огурец, и излишне остервенело отрубить корешок, потому что иначе он подойдёт и встряхнёт её за плечи. Великий Зал, наверное, их уже потерял. Неделя неминуемо идёт к концу, а ни одной жалобы на вымоченный интерьер так и не поступило – дурной знак. Кифри не может по своему желанию гнать учительскую бестию по углам и лестницам, заставлять взмывать в воздух от ловких пальцев, поджидающих за поворотом. Негласные правила – они такие. Держат лучше любого закона, тревожат честь, если думается их нарушить, когда в очередной раз проигрываешь. И он себе проигрывает прямо сейчас, потому что Лин молчит. Не огрызается, крутит несчастную картошку и переживает по пустякам. Она другая. Кифри не хочет, но рыскает в поисках ответа на бесполезный вопрос – почему? Не сложно же швырнуть в него ложкой, чтобы дать понять, что в порядке. Крутятся в голове события, разговоры – между ними и случайно подслушанные. Не потому что так уж интересно о чём треплются другие, а из-за подсказок, какими выложен его путь к победе в долгой игре. Реплики и колкости сканируются и анализируются дотошнее экзаменационных сигилов; скручиваются в нити, и чем они тоньше, тем ближе разгадка. Как то обычно бывает, она оказывается проще и ближе, чем кажется на первый взгляд. Экзамен. Он через пять дней. Кифри выжимает из способностей к дедукции максимум, чтобы не принимать позорный ответ, ведь… Что «ведь»? Юноша не продолжает мысль, душит на границе чего-то неясного и запретного. Ведёт плечом, чтобы сбросить растущее раздражение и швыряет нож на разделочную доску. Он работу закончил, ему здесь больше делать нечего, и думать о всякой ерунде времени у него нет. Сжать челюсти и кулаки, расправить плечи, дать установку не оборачиваться на оставшуюся за спиной соперницу. Как же бесит. До вздувшихся вен и животного рычания, застрявшего между лёгкими и горлом. Оно мечется в просветах позвонков, сидит на корне языка, когда он врывается в дом Оругио, раздражающего своим: - Понятно. Конечно. Любой псине понятно, как Кифри Айлин ненавидит. Сильно, неистово, безгранично, чтобы отдачей швырнуло на три шага назад, когда удаётся задеть за живое, которое он знает лучше нерадивого папаши. Будь у него дочь, он бы ни за что не дал ей вот себя жрать из-за пустяка. А дни-то идут. А никто не видит, как она пропадает, и каждый раз, как назло, у него на глазах. Вечно спотыкается в поле зрения, роняет вещи в нескольких метрах, бубнит чепуху, чтобы он услышал. Наверняка стратегия такая, чтобы вывести его из строя, чтобы сбить фокус внимания, подловить и напасть в неожиданный момент. Кифри всегда готов к обороне. Как тут не привыкнуть, когда орудие массового поражения с пасмурными глазами-блюдцами поблизости каждую минуту в сутках. Он не ослабляет бдительности, не дает свободы сжавшемуся в ожидании подвоха сердцу, когда тем же вечером за стеной Айлин задушено хнычет. Дура. Даже звукоподавляющее не поставила. Слушает, вслушивается, пропускает через себя, чтобы вместо крови текло по венам и стремительно ударило в голову. Плач душный, проникает в лёгкие с воздухом того дыхания, которое вырывается за перегородкой. В последний раз он свидетельствовал слабость белдарутовской бестии будучи сам ещё не ребенком, и с тех самых пор на дух его не переносит. Физическим присутствием застыл монументом, потому что уродливо разревелась крупными слезами на его выпад, остриём полоснувшим по проявленной жалости. Что это было? Он, кажется, её толкнул. Неожиданно сильно, и сам испугался, когда девчонка повалилась и прошибла его грозовым взглядом с пыльной земли. От макушки до копчика, вдоль всего позвонка перешила навсегда первыми горючими каплями на красных щеках. Тогда и зародилась неприязнь с глубокой корневой системой холодной ярости. Кифри не может смотреть на плачущих. Всегда её видит, карабкающуюся на руки к отцу. Хочется заткнуть уши или девичий рот первым под руку попавшимся, чтобы уснуть наконец-то. Натянуть одеяло на лицо, сжать кулаками, но он лежит. Лежит и слушает, пока само не утихнет под утро. *** Ненавидит. Как же ненавидит этот взгляд со стороны, который неизменно ловит в коридорах библиотеки мудрецов. Здесь все молодые колдуны готовятся, чтобы перешагнуть порог к новой главе магической жизни, а она только отвлекает. Мало было лишить его сна. Кифри плечом опирается на стеллаж, перед ним какая-то ученица ателье, вернувшаяся за книгами или что-то такое. Хорошенькая, улыбчивая, немного слишком болтливая, но оно ничего. Всё лучше гробового молчания ровной, как пергаментный лист Айлин. Никакой жизни с тех пор, как были детьми. У неё шея открыта, волосы на затылке завязаны в аккуратный пучок. Прядь падает на глаза, приходится постоянно сдувать, чтобы не мешала читать. Заезженное движение толкает из глубины жжение прилепить смолой эту долбаную прядь. Всегда же выбивается, вечно болтается завитком там, где нахмуренные брови вырезают складку. - Ц, - вернуть внимание к хорошенькой незнакомке и мягко улыбнуться – Так ты с нами будешь сдавать? В этом потоке? Она отвечает согласием, смотрит на загадочного юношу с земли. Непривычно низко, с уровня пластин грудных мышц морскими глубинами, а не громом и молниями под самым носом. И пахнет от неё цветами. Слишком приторно и резко, как-то обволакивающе тепло и незнакомо. Немного бы дождевой свежести, и вышло бы совершенство. - Вот как. Желаю тебе удачи. - А т-ты? Тоже там будешь получается? - Да, я тоже. - Ох, я рада, - жмёт невинно к груди сжатую ладонь, зачем-то краснеет в смущении – Немного волнуюсь. Боюсь, знаешь, подвести учителя. Я не такая сильная, как ты, да и ростом не вышла. Вдруг придётся тянуться за подсказкой. Что же делать тогда? - Ты справишься. Ему плевать, ведь Айлин приходит в движение, он это на невидимом уровне чувствует. И правда. Вон, рукой машет и губы растягивает какому-то неучу Винанны. Они в последнее время сдружились, нашли где-то точку соприкосновения и теперь без нужды тратят воздух на разговоры. Кифри напрягает слух, делит пространство на место за столом и всё остальное. - Ох, Элиас, я тебе миллион лет не видела. С трудом удаётся не закатить глаза на притворно крепкое объятие. В Лин нет способности давать тепло и встречать вот так радостно. Это же маска, пустая оболочка. Как у него самого, когда он по неведанным причинам меняется под стать собеседнику, чтобы не раскрыть себя. Настоящими они знают друг друга только втроём – без притворства, да напускной доброжелательности. С мечами заклинаний и колкими стрелами ядовитых слов в присутствии молчаливого Ору. Вот они какие – резкие, темпераментные, стоящие за своё до конца, не желающие проигрывать. А это фальшь. Спектакль, чтобы со всей дури по чужой игре в заинтересованность, чтобы показать – я тоже так могу. - Как подготовка? – скребёт одноглазый брюнет и двигается ближе. - Неплохо. Думаю, как пройдёт первая полоса. - Поверь, ничего сложного, - Элиас тычет пальцем куда-то в страницу – На второй вот этот используй только если вас забросят в поле. Среди гор может вызвать оползень. Будто она не знает сама. Лучше их всех вместе взятых освоила магию земли ещё пару лет назад. Кифри на своей шкуре ощутил всю мощь этих обманчиво тонких рук, когда гнал Айлин по окраине Зала, чтобы в решающий момент быть пригвождённым к столбу каменными оковами. Заныли лодыжки от воспоминаний. Да так сильно, будто он и сейчас стоит прибитый к полу библиотеки не в силах вырваться из оков. - Ты справишься. Пустой звук. Конечно справится. Ещё и лучше тебя, бестолочи. Кифри не выберет себе во враги немощную, боящуюся не дотянуться до ресурса на первой полосе. Они останутся для коротких бесед, на них он отточит мастерство лицемерия и добродушности, которое трещит по швам от одного вида Айлин. А вид этот ей вечно ненужно наполнен, куда ни посмотри. Всегда за ним следует, вечно глядит в душу, заставляет показать того себя, который заперт под сотней замков, скован тысячей цепей. И ведь сама лезет хитросплетениями провокаций, вынуждает следить за любым поворотом плоской кисти с зажатым пером. Им было по одиннадцать, когда Кифри отвлёкся, купился на предложение перемирия и потом ещё месяц сыпал песком по коридорам. Соплячка превратила его комнату в один огромный замок на берегу моря, а ведь просилась просто в гости. Он эту ошибку не повторит. Урок о том, что с неё глаз нельзя сводить ни на секунду, усвоен. Колдун и не сводит, подмечает привычки, приёмы. Если хочешь кого-то одолеть, его нужно изучить так досконально, чтобы предсказать моргание или смех. Как сейчас. Айлин рта не успевает открыть, а Кифри уже напрягается в ожидании фальшивого «ха-ха», летящего осколками по заданному направлению – в его грудь. Туда, где изголодавшиеся по кислороду лёгкие застыли без работы уже с минуту гнусного подслушивания. Они насквозь пробивают, окровавленными концами торчат по обе стороны. Первый вдох жжёт чувствительную слизистую, напитывает плевру огнём, растягивает альвеолярные мешочки до предела. Дыхание вырывается через раздувшиеся ноздри. Юноша уже на выходе осознаёт, что так и не разжал кулаки. *** Айлин остаётся только в дверь постучать, когда в затылок бьёт присутствием. Он стоит недалеко, лижет лазурью по телу, заползает в кости мерзким осязаемым взглядом одного целого глаза. Никуда не деться от проклятой тени мага воды, как ни старайся. Колдунья дёргает за ручку без предупреждения, смотрит, как песочное печенье с лимонной цедрой валится к отцу на колени и захлопывает обратно. Кифри снаружи, ждёт её шага, чтобы взамен высвободить бурлящую силу. Кто бы мог подумать, что вызывающий жалость мальчишка пристанет на десяток с лишним лет, будет преследовать по родному дому. - Ты чего не в духе? – мудрец в своём кресле прижимает горстку и глядит непонимающе – Опять с Кифри поругалась? - Не хочу слышать это имя. Даже предложение не дослушивает, молниеносно реагирует на триггер. Айлин нервозно, уставившись в пол, отмеряет шаги до кресла и падает всей тяжестью прошедшего дня. «Кифри» сегодня слишком много. Вездесущий юноша не дал и минуты покоя, постоянно маячил копной белых волос на горизонте, угрожал собой её существованию. - А чего хочешь? Журчание кипятка расплывается по комнате, забивается ароматом мяты, снимает напряжение. Здесь безопасно. - Чтобы он меня не бесил. Белдарут снисходительно улыбается, кладёт на край блюдца песочный кругляшок и думает о юности. Тех днях, когда был также увлечён кем-то, помимо себя, и кивает умозаключению. Мудрость прожитого открывает внутренний компас взаимоотношений достаточно поздно для того, чтобы не успеть наделать своих ошибок от простого непонимания. - Не смотри так, как будто всё знаешь. Его принцесса раздражительна и своевольна. Сильна, несгибаема и до жути упряма, когда дело касается вещей ей непонятных. Странное дело, что горячая молодая кровь ставит ей подножки на ровных дорогах, и она же помогает преодолеть сложнейшие препятствия. - Я много что знаю, Лин-лин, но не всё, - откусить кусок, стряхнуть на узорчатую скатерть крошку – Например то, что ты боишься не сдать экзамен. - Я боюсь на нём умереть. - И это правильно. Излишняя самоуверенность не ведёт ни к чему хорошему. Они опять делятся новостями. Опять Белдарут слышит про несносного друга детства, отравляющего каждый новый день тем, что вообще дышит. Про то, как он специально мешает, не даёт сосредоточиться, идёт грудью к спине, сжирая огромный Великий Зал. Ему смешно, но он держится. Прячет взмывающие уголки губ за ободком сервиза и думает, что Винанна, конечно, ещё долго не найдёт себе достойного приемника. Среди зрителей не нашлось никого, кто бы разгадал очевидную суть затянувшейся войны, и неприлично возросшие ставки рискуют уйти к мудрецу законов. Они так молоды. Гонятся куда-то, достигают чего-то и напрочь игнорируют правду под самым носом. Белдаруту даже немного жаль, что догадливый Оругио не предаётся душевным метаниям, полезным для личностного роста. Ну ничего. Некоторые взрослеют раньше положенного. - Ты придёшь меня проводить? - Милая, я не могу. Сама ведь знаешь. - Да-да, конечно. Другие могут неправильно понять. В миллионный раз тоже больно. Никогда отец не был отцом на людях, примерно поддерживая титул, клеймом отпечатавшийся на семье, неизменно остающимся главным источником детской обиды. В семнадцать она неуместна, её нужно не глотать, а понять и простить, но всё равно колется в глазах, подгоняя влагу. Айлин спешно прощается, иначе попросит. Унизительно и по-ребячески попросит сделать исключение хотя бы раз. Глубинные плиты скальных пород не сдвинутся, если он придёт на старт, разрешит ей увидеть машущего на прощание родителя, когда обернётся перед сложнейшим испытанием. Разве это так много? Хотеть быть отправленной тем, кому доверяешь, получить напутствие, прогнать страх пожеланием удачи от единственного близкого и родного – это непозволительно? Лин сокрушается, громко хлопнув дверью спальни. Съезжает по дереву и плачет вторую ночь подряд. От злосчастной обиды, которую тащит на себе без смысла и цели, и не может сбросить, потому что она заставляет стать лучше, сильнее, увереннее. Нарастить щиты безразличия и самостоятельности, ведь приходится справляться самой. Белдарут любит её сильно, искренне, безусловно, но Айлин всё равно гонится за возможностью заслужить его физическое присутствие. Оно не необходимо, но тем не менее так нужно, чтобы остановиться и отпустить нажитый груз систематических сомнений. «Может дело в тебе?» - никак не хочет замолкнуть, и Лин глушит рёв жалости к себе прижатыми ладонями. А Кифри за стеной опять не спит. *** Три поворота осталось до вшитого между кладками сигила, и тогда не отстающий в скорости Кифри влетит в глиняную стену. Увязнет в ней и увеличит разницу побед до двух. Единица болтается по центру перетягиваемого каната непростительно долго, и пора бы склонить чашу на свою сторону. Он дёргает за мантию. Совсем слегка, но только лишь потому, что не может ухватиться как следует, чтобы швырнуть во влажную после дождя кладку гостиницы. Под ногами натужно скрипит приветственная вывеска с названием. Секундой спустя и вовсе обваливается с грохотом на землю, не способная выдержать второго толчка высокого колдуна. Владелец верещит и негодует из окна, проклинает надоевших молодых за очередное мародёрство. Что-то там было про бюджет и незапланированные расходы, но Айлин не слышит ничего, кроме опасно близких шагов. Экзамен завтра, и ей нужно чудом стать проворнее за отведённое время, чтобы преодолеть напичканную заклинаниями полосу первой, чтобы гордо встать рядом с отцом на финише. Там голый лес с густыми кронами колючих елей, бурная река, сходящая с близстоящих гор. Их ледники вечны, тают к низу, сливаются в поток и уносят каждый год несколько жизней вместе с коварными расщелинами на тропах. Поэтому Лин уходит в незнакомую часть города, поэтому Кифри упорно следует за ней, зная, что ему это также нужно. Он не даст себя обставить. Плечо цепляется за торчащий флагшток, траектория полёта идёт зигзагами, с трудом удаётся выровняться и не быть пойманной. Показалось, наверное, что маг позади обеспокоен. Показалось обоим. Уж точно он не хочет её оступившуюся ловить. Шаги длиннее, прыжки резче, и пыль волнами поднимается с земли там, где они пролетели мгновение назад. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и она минует ловушку, позлорадствует над побеждённым и отправится домой. Первые капли дождя и опомниться не дали, тут же разливаясь потоком. Чёрт. - Я победил, - самодовольно почти в самое ухо. Ручьи тянутся из щелей кладки, извиваются возникшей на дороге клеткой, подрагивающей по краям толстых прутьев. Всё здесь – его оружие. Даже мокрая мантия способна предать. - Ну уж нет. Рывок изо всех сил, усиленный кругом, чтобы прорваться через дыру от выпущенного вперёд огненного шара. Хватит и секунды, но её не оказывается, когда Кифри стремительно нагоняет и обхватывает кольцом. Он тяжело дышит в макушку, давит сильнее. Стоит их коже соприкоснуться, и оба вспыхивают сию секунду, и этот раз не исключение. Горит адским пламенем, как если бы шар развернулся и впился под грудь, где жилистые предплечья юноши прижимают к вздымающейся груди. Дождь всё льёт, путает волосы, лепит одежду к телу, делая расстояние между несущественным. Она вымокла до нитки, поэтому вырывается, и не глядя мчит домой. Поближе к камину, потому что температура поднимается. И эта простуда не к месту и не к времени. Опустевший в миг Кифри так и стоит позади, смотрит на свои руки, предавшие его. Изучает пальцы, широкие ладони, костяшку на кисти под водолазкой. Никаких внешних патологий, но всё же… «Какого чёрта» - осмысливается ночью по двум сторонам от стены. С одной Айлин кутается в одеяло, молясь, чтобы жар к утру спал, с другой Кифри мается от покалывания в сердце. Всё как-то плохо.