Возьми себя в руки, у нас много работы / Pull yourself together, we have work to do

На ней футболка с Бьорк. Это первая мысль, которая приходит в голову Энди, когда в дверь квартиры 405 раздается три особенно агрессивных стука, прерывающих ее столь необходимый субботний отдых. Отлично. Просто отлично. Все эти недели глажки — глажки! — ее рабочих рубашек, все эти деньги, потраченные на химчистку в конце улицы, — и вот она здесь. В чертовой футболке с Бьорк и в маске для сна, которую она напялила на голову, не успев прийти в себя. Из-за сна, который оказался слишком ужасным. Вселенная и правда смеется над ней. "Возьми себя в руки. Нам нужно поработать, — говорит Миранда, врываясь в свою квартиру так, будто она здесь хозяйка (а она бы и стала хозяйкой, если бы захотела). "И под «мы» я подразумеваю тебя." Энди может только беспомощно стоять и смотреть, как Миранда неуклюже плюхается на диван. Затем она хмурится, лезет под себя и достает — о боже! — пару трусиков. Мерсичистенькие трусики, выпавшие из стопки белья, которую она сложила на диване прошлой ночью, но все же трусики. Миранда зажимает ткань между большим и указательным пальцами, приподнимая при этом тонкую белую бровь. "Эластан", - она бормочет. "И размер восемь. Максимализм-это все еще не в моде, вы не в курсе." О, это просто наглость. Даже со стороны Миранды. Миранды, которая сначала вторглась в ее дом на выходных, а потом напала на нее еще с двух сторон, и все это до 9 утра. Так что вместо этого она скрещивает руки на груди и спокойно отвечает: "Помнишь, Миранда, что весь отдел кадров на самом деле имеет власть? Закон о том, что сейчас действует закон о занятости? "Серьезно, Андреа. Критика твоего вопиющего отсутствия вкуса в нижнем белье не является нарушением твоих прав человека." "Является, если, честно говоря, исходит от человека, который, я сомневаюсь, сам носит размер больше восьмого." Миранда скалит зубы в своей приторно-сладкой манере, которая в последнее время стала ее визитной карточкой. "О нет. Напротив, я считаю, что это делает мою критику еще более обоснованной. Как? "Не слишком ли прогрессивно с моей стороны ссылаться на личный опыт? Я думаю, что это делает меня еще более авторитетным человеком, чем я есть на самом деле." «Я всегда могу указать на то, что давать непрошеные советы по поводу нижнего белья сотрудника — не совсем корректно, Миранда», — улыбается в ответ Энди. Она тоже широко улыбается. В эту игру могут играть двое, Миранда. Редактор хмурится и теребит свои кольца. "Полагаю, в следующий раз вы обвините меня в сексуальных домогательствах. Честно говоря". Энди не сочла нужным даже комментировать это по целому ряду причин, в том числе из-за того, что не могла понять, являются ли ее собственные чувства по этому поводу глубоко регрессивными или прогрессивными. Регрессивными в том смысле, что, наверное, не стоит работать на начальника, для которого любое заигрывание со стороны подчиненной — это не сексуальное домогательство, а скорее желанное приглашение. Прогрессивными из-за вопиющей гомосексуальности всего этого. Что угодно. В любом случае. Вместо этого она наблюдает, как Миранда сбрасывает свое длинное темное пальто на пол, прежде чем выжидающе уставиться на своего редактора. "Не-а", - говорит Энди. "Сейчас уже не 2006 год." Миранда моргает, искренне сбитая с толку. «Миранда, — вздыхает Энди, — я работаю на вас уже достаточно долго и знаю, что даже вы перестали разбрасывать свои пальто, как конфетти на свадьбе. Я не знаю, что именно вы пытаетесь доказать, но я не собираюсь соскребать ваш «Армани» со своих половиц». "Я хочу, чтобы ты делала свою работу", - отвечает Миранда. "Сегодня суббота. Еще раз, я повторяю. Внедрение. Права. Закон." Миранда бросает на нее один из самых грязных — и восхитительно детских — взглядов, какие ей когда-либо доводилось видеть, а затем невероятно медленно наклоняется, чтобы поднять с пола свое пальто. Она поднимает глаза и встречается взглядом с Энди. Энди вздрагивает. Кажется, что за те двадцать лет, что она не работала на Миранду, ее глаза стали еще более голубыми. Хотя, возможно, за это время произошло много чего странного, потому что двадцать лет назад Миранда Пристли ни за что не опустилась бы на колени в квартире своей сотрудницы, не говоря уже о том, чтобы та смотрела на нее снизу вверх в рубашке нараспашку и почти без ничего. Больше ничего особенного, кроме голых ног, которые она не удосужилась побрить за неделю, но, похоже, все равно умудрилась привлечь внимание Миранды. «Миранда, — сладко щебечет Энди, — что вы там говорили? Ты пялишься на мои ноги, вот видишь». В 2006 году она бы ни за что не осмелилась так разговаривать с редактором. Но, по крайней мере, тогда Миранда не так откровенно пялилась на других и могла правдоподобно отрицать, что оценивает дизайнерскую вещь, которую та надела в тот день. Например, эти сапоги от Chanel. Ее босс поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза Энди, которые почти не изменились с тех пор, разве что в уголках появились морщинки. — Ты… возражаешь? Черт. Похоже, Миранда, всегда такая проницательная — даже несмотря на то, что теперь ей помогали линзы с диоптриями промышленного уровня в ее кошачьих глазах от Prada, — заметила, как Энди вздрогнула. Однако Энди Сакс (как ее называла даже сама Миранда — к большому неудовольствию Энди) уже не была той Андреа Сакс, какой была много лет назад. Нет, Энди Сакс, бывшая бесстрашная журналистка-расследовательница, ставшая редактором отдела публицистики по просьбе Найджела, была смелее. Она также знала, что Миранда, несмотря на все свои угрозы, не в том положении, чтобы уволить ее в одностороннем порядке. Она ухмыляется, закидывает одну ногу на колено другой, с нескрываемым удовлетворением отмечая, как взгляд Миранды снова скользит вниз, чтобы проследить за ее движением, и тихо спрашивает: «Ты хочешь, чтобы я возражала?» Ресницы Миранды часто вздрагивают. О, черт, думает Энди. Пожалуйста, не допустите, чтобы у нее случился припадок прямо здесь. Только не здесь. Боже, эти заголовки… «Что, — медленно отвечает Миранда, глядя на нее так, словно видит впервые, и словно не может до конца понять, не ступает ли она на зыбучие пески, — что мне нужно сделать, чтобы убедить тебя выйти на работу в субботу?» И, возможно, она наконец впала в безумие, потому что Энди говорит первое, что приходит в голову, не задумываясь о том, насколько это разумно (разумно не было) или опасно (опасно до ужаса). «На что бы вы согласились?» Затем она наклоняется, пригибаясь к земле (черт, неужели у нее хрустнули колени? Отлично), чтобы оказаться на одном уровне с Мирандой, и снова говорит насмешливым шепотом. "Потому что вы можете все, да?" — шипит Миранда и набрасывается на нее.

***

"Твой муж так с тобой поступает?" — спрашивает Энди, ее подбородок блестит от возбуждения. "Ты когда-нибудь позволяешь ему?" "Н-н-н, н-н-н, э-э-э…" "Слова, Миранда. Мне нужны слова. "Нет!" "А как же остальные? Они когда-нибудь видели тебя такой? Великую Миранду Пристли, распростертую, мокрую и умоляющую? ""Да! Нет, то есть да! О боже, нет!" "Очень хорошо." Скользнув свободной рукой — той, что не находится внутри женщины постарше, — по промежности, чтобы обхватить еще более скрытое отверстие, Энди ухмыляется, услышав жалобный стон. "А как же здесь?" — прошипела она. "Нет! Ах! Боже! Позволь мне - Позволь мне - " Энди замирает. Миранда издает звук,похожий на всхлип. "Нет, пока ты не назовешь меня по имени." "Энди!" "Нет, нет, Миранда," - повторяет она Звуки становятся бессвязными, и на какое-то мгновение Энди начинает беспокоиться, что Миранда физически не может выговорить ни слова. Но потом: "О, Андреа. Ты меня знаешь — э-э-э! Ах-Андреа — пожалуйста!" Ну, разве это не тот случай, когда «купи один — получи второй бесплатно»? «Пожалуйста» и «Ах-Андре-а». «Хорошая девочка», — шепчет Энди, а затем входит в нее, двигается в ней и целует. Миранда взрывается.

***

«Что ж, — бормочет Миранда, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, — по крайней мере, теперь мы не можем обвинить друг друга в сексуальных домогательствах». Энди, сама того не желая, смеется. Это смех, в котором в равной степени слышны раздражение и раздражающая же нежность. "Да, я знаю, что, когда вы учились в школе, еще не было уроков полового воспитания, но, хотите верьте, хотите нет, согласие — это не карт-бланш на всю жизнь. Его нужно каждый раз подтверждать." «Вы намекаете, что будут и другие времена». «Вы хотите, чтобы они были?» — Энди удается говорить спокойно, не выдавая, как сильно она хочет, чтобы были и «другие времена». "Мне семьдесят один год, Андреа," — говорит Миранда. "У меня было три мужа, которые изменяли мне, и мой частный детектив собрал доказательства того, что они изменяли мне три, двадцать девять и восемь раз соответственно. В интересах справедливости я считаю, что имею полное право на еще тридцать девять встреч, прежде чем почувствую себя виноватой." Энди замирает и так сильно прикусывает губу, что удивляется, как не прокусила ее до крови. «Надеюсь, ты считаешь дни, а не оргазмы, иначе, клянусь, мы быстро наверстаем упущенное.» "Приемлемо. Теперь я действительно должна настоять на том, чтобы ты выполнила свою работу. Назовем это честностью по отношению к контракту." "Миранда, я только что засунула в вас три пальца. Я знаю, какая вы на вкус. Мы уже вышли за рамки контракта. Но да, я посмотрю на этот чертов..." "Контракты вам надо проверить." "Фу."