«Сказка о звезде, которая не знала, что она не одна»

Где-то что-то взорвалось. Снова. Шед экспериментировала у себя дома, абсолютно наплевав на то, что поступает неправильно. Сейчас ей безразлично и, более того, жутко холодно. Настолько, что все мысли становятся застывшим желе, спутываясь как клубок грубых ниток — тяжёлых, липких, нераспутываемых. Каждая попытка думать натыкается на стену из ваты, которая с каждым вдохом становится только плотнее. Виски пульсируют — глухо, навязчиво, как маятник, который качается слишком медленно и слишком быстро одновременно. Голова кружится, кажется, ученая вот-вот упадет в обморок, и где-то в глубине сознания мелькает мысль: «А может, это и к лучшему?» Она отворачивается от стола — от разбитой колбы, от подпалин на доске, от записей, которые больше не имеют смысла, — и берёт в руки игрушку, что сделала на днях, по памяти. Пальцы дрожат так сильно, что тряпичная фигурка едва не выскальзывает, но Шед сжимает её крепче, вжимает в ладонь, будто это может удержать её саму на краю. Шед любила делать подобные вещи, напоминающие ей о тех, кто для нее был или есть дорогой человек. Каждая игрушка это не просто ткань и нитки. Каждая,как застывшее мгновение, запах, голос, который нельзя записать в формулу, но можно удержать в стежках. Так на книжных стеллажах разместились игрушки Модема, Драгона, Луны, Пакета, Хлеба, Совы и Эпыша, которого она больше никогда не увидит. Она потеряла связь с ним, и договор в тот же вечер обратился в пепел, подожженный ею самой. Как бы грустно это ни было, девушка давно научилась забывать о своих эмоциях, втаптывать их глубоко в себя, не показывать их даже зная, что она одна. Она хоронила их в самом тёмном углу души, заваливала камнями и приказывала себе не возвращаться. Но сегодня камни треснули. Ее дрожащие пальцы сжимают самодельную куклу Модема — кривые швы, пуговицы вместо глаз, синенький шарф вместо зелёного, потому что зелёной ткани не нашлось, а Шед хотелось сделать его немедленно, не откладывая, пока память ещё тёплая. Второй рукой она водит по доске, где было всё, что она знала о зельях, лечащих инфекции, рецепт сыворотки, способ получения и… вакцина… создающаяся… не слишком просто, но и не слишком сложно. И это её смущало. Слишком просто. В науке простота — это приговор. Это значит, что ты что-то упустила. Что-то важное. Что-то, что убьёт всех, кому ты хотела помочь. [Воспоминание] —А ты… точно уверена, что вакцина поможет всем?— спросил мужчина-фантом, материализовавшись рядом с Шед. Ученая не вздрогнула, она давно привыкла к тому, что мир населён не только теми, кого можно потрогать, но погрузилась в раздумья. Все слишком просто. В науке это верный знак, что нас ожидает летальный исход. Слишком гладко. Слишком красиво. Слишком похоже на ловушку. Этот вопрос поставил её в ступор, как острый кол в замерзшую землю — неожиданно и глубоко. —Не знаю, — честно ответила девушка. —Хочется в это верить… [Конец воспоминания] Тогда ученая и представить себе не могла, как эта мысль вживится в её череп, станет частью, поглощая иные домыслы и теории. Только этот вопрос… из него вытекало многое: «А вдруг я гублю людей, давая им лечение?», «Вдруг вакцина — бомба замедленного действия?», «А вдруг я не спаситель, а палач в белом халате?» И много других вопросов, каждый из которых, как гвоздь в крышку её собственного гроба. Ужасная мигрень мешала думать и об этом. Шед сняла халат и, повесив на спинку, села на стул, подняв голову к чёрному, почти идеальному потолку… слишком идеальному… без трещин, без пыли, без намёка на то, что этот бункер — не тюрьма. И от этой идеальности становилось только хуже. Раздражение… Оно появилось внезапно, наполняя тело странным холодящим чувством, заставляя забыть о морали и боли в голове. Оно текло по венам, как жидкий азот, вымораживая всё на своём пути: сомнения, страхи, остатки тепла. Она встаёт резко и стискивает зубы, которые стучат, но Шед этого не слышит. Красноволосая давно уже перестала обращать внимание на себя в такие моменты. Она стала призраком в собственном теле, наблюдает со стороны, как кто-то другой сжимает кулаки, кто-то другой дышит так тяжело, кто-то другой вот-вот сломается. Она ощущала, как из неё выкачивают эмоции, как Войд в душе радуется, что та ломается, что скоро она начнёт ползать перед ним, умоляя о пощаде. Каждая капля страха, каждая крупица отчаяния — пища для него, топливо для его голода. И чем больше она теряла, тем сильнее он становился. Эта мысль окончательно добила. Не успела гетерохромная осознать, как её кулак с силой ударился об стену, царапая кожу до крови, оставляя синяк — багровый, расползающийся, как клякса на промокашке. От удара ученая застонала: глухо, надрывно, не столько от боли, сколько от бессилия, из глаз брызнули слезы. Горячие, крупные, они скатывались по щекам, падали на грудь, на руки, на куклу Модема, которая смотрела на неё чёрными пуговицами без всякого осуждения. —Почему…— зашептала она, стараясь утешить саму себя, прижимая кулак и куклу к себе, вжимая их в грудь, туда, где сердце колотилось, как пойманная птица. —Почему я не могу ничего сделать? Почему… почему я? За что мне досталось это? Я медленно теряю рассудок… я не понимаю, что делаю… и мне… так холодно… Шед всхлипывает, сползая по стене. Крылья обессиленно опадают — большое волочится по полу, поднимая пыль, маленькие на висках бьются редко-редко, как часы с севшей батарейкой. Большие накрывают её, стараясь согреть хозяйку, но не могут. Они тоже устали. Они тоже замерзли. — Помогите мне… кто-нибудь… я… я не хочу замерзать… я… я хочу тепла… Тишина в комнате становится вязкой, как старая патока — густой, липкой, непроглядной. Слезы капают на колени, прожигают дырки в ткани штанов — или только кажется. Кукла Модема смотрит на неё чёрными пуговицами. Шед сжимает её так, что того и гляди треснет голова, набитая ватой. Крылья не греют. Ничто не греет. И она, учёный, доктор, женщина, которая видела вещи пострашнее, сидит на холодном полу, прижимая к груди тряпичного демона, и ждёт — сама не знает чего. —Ну и видок у тебя,ученая.. Голос — из угла, оттуда, где тень гуще, чем должна быть. Шед не поднимает головы. Слышит шаги — медленные, расслабленные, чуть шаркающие — и по одному этому звуку может нарисовать его походку: лёгкую, кошачью, с ленцой. Знает эту походку. Всегда знает. Модем появляется в поле зрения — сначала край шарфа, потом плечо, потом весь он, как картина, которая дописывается мазок за мазком. Садится на корточки рядом, засунув руки в карманы. На лице — привычная полуухмылка, ленивое любопытство, прищуренные глаза. Он оглядывает её: разбитый кулак, мокрые щеки, дрожащие плечи, куклу.. его самого в её руках. —Очередной эксперимент? Или решила проверить стену на прочность? Она молчит. —Шед..? Молчит. —Эй, учёная..? Ничего. Только всхлип — тихий, почти беззвучный, больше похожий на выдох. Ухмылка медленно сползает с его лица, как маска, которую снимают нехотя, но вынужденно. Он наклоняет голову, всматривается в её лицо — в глаза, мутные, с красными прожилками, в дрожащие губы, в дорожки от слёз, которые ещё не высохли. —Ну-ка,— он протягивает руку, касается её подбородка, заставляет поднять голову. —Что здесь произошло? Она смотрит на него пустым взглядом. Потом её пальцы — те, что сжимали куклу — тянутся к нему. К его руке. К его шарфу. Движения — неловкие, голодные, будто она слепая и пытается узнать его на ощупь. —Х-холодно,—выдыхает она.—Модем, мне очень холодно. Он касается её щеки тыльной стороной ладони... И понимает. Не просто замёрзла. Выморожена изнутри. Такое бывает, когда Войд слишком долго питается, высасывая всё тепло, которое делает человека человеком, оставляя вместо души — выстуженную комнату с распахнутыми окнами. —Давно?— спрашивает тихо. Голос теряет ленивые нотки, становится ниже, ровнее. —Не помню…—она закрывает глаза. —День… два… неделю… Я перестала замечать. —А заметить не пробовала? —Некогда было…—её голос срывается. —Эксперименты. Формулы. Вакцина, которая… которая никому не поможет. Потому что я ничего не знаю. Я... Я просто притворяюсь. — Ты не притворяешься. —Притворяюсь. —Нет. —Откуда ты знаешь? —Часть меня,— напоминает он. И добавляет тише—Я чувствую твой страх. Твою усталость. Твою… неправду самой себе. Она поднимает на него глаза. Красные, опухшие, несчастные — но в глубине всё ещё теплится что-то, что не даёт ей угаснуть окончательно. —И что она.. тебе говорит? —Что ты хочешь, чтобы я обнял тебя. И что ты сейчас умрёшь от стыда, потому что, я это сказал вслух. Она почти улыбается. Почти. —Ты невыносим. —Знаю. Это не помешало тебе сшить мою куклу.—Он улыбается,не с насмешкой,а с пониманием. Он кивает на тряпичную фигурку, которая всё ещё зажата в её руке. Шед краснеет — сквозь бледность, сквозь слёзы, сквозь дрожь, и это пятно цвета на её лице кажется ему самым тёплым, что он видел за последние часы. —Я… это просто… —Я знаю, что это. И не надо объяснять... Все итак ясно ,как день.. Он тянет её к себе — медленно, без рывков, как поднимают упавшую птицу — бережно, боясь сломать ещё больше. Она не сопротивляется. Падает в него, как подкошенная, утыкается лицом в его плечо, в шарф, в тепло, которое пахнет озоном и чем-то древним — пылью веков, мудростью, которую нельзя записать в учебники. Её крылья беспомощно складываются, большое накрывает их обоих, как одеяло, под которым можно спрятаться от всего мира. —Обними,—шепчет она хрипло.— Сильно. Я.. никак не могу согреться. Он обнимает. Крепко. Так, что становится трудно дышать — но ей легче. Каждый миллиметр соприкосновения возвращает её к жизни, как электричество — замёрзшему телу. —Так? —Ещё.. —Шед,я так тебя сломаю...—В голосе предупреждение. —Плевать... Он прижимает её к себе крепче — и чувствует, как она буквально льнёт к нему. Не просто позволяет обнимать — сама ищет контакта, трётся, вжимается, не может насытиться. Её пальцы впиваются в его рубашку, как в спасательный круг — судорожно, отчаянно, с силой, которую она не знала, что в себе носит. Лоб трётся о его ключицу. Щека — о край шарфа. Нос зарывается в складки ткани у ворота. Она словно не может остановиться. Ей мало его рук, его тепла, его дыхания. Ей нужно больше — всего. Каждое прикосновение заставляет её мелко вздрагивать, но не от холода — от жадности. От долгой, вымороженной, отчаянной жажды, которую она держала в узде так долго, что узда лопнула. Шед всегда была такой. Тихой. Стеснительной. Доктор, который боится попросить о помощи. Учёный, который краснеет, когда кто-то застаёт её не за работой. И всегда — голодной до касаний. До простых: рука на плече, пальцы в волосах, ладонь на затылке. До тех, которые не требуют слов. До тех, которые говорят: «Ты не одна». Она никогда не просила. Стыдилась. Считала слабостью. Закапывала эту потребность глубоко, на дно, под слои формул и чертежей. Но сейчас, вымороженная, потерявшая контроль, раздавленная Войдом и собственными сомнениями, она не может прятать эту тягу. Она разбита — и сквозь трещины лезет наружу всё то, что она так старательно прятала. Она трётся щекой о его грудь. Потом тыльной стороной ладони — уже не разбитой, другой — проводит по его предплечью, запоминая складки ткани, тепло мышц под ней. Её пальцы замирают на его запястье — там, где пульс. Своим прижимается — ищет ритм, чтобы подстроиться, чтобы перестать быть одной. —Ты…— Модем замолкает, подбирая слово,скрывая свое недопонимание. Для него это было ново. Не похоже на похоть.. нечто иное.. человеческое..—Что с тобой? —Не знаю,—её голос глухой, из его рубашки.—Просто… хочу касаться тебя. Всё время. Не могу остановиться. —Шед, ты сейчас… —Не надо. Не надо объяснять. Я знаю, что это ненормально. Я знаю, что я… липну. Но мне так легче. Ты же… ты не против? Он молчит. Потом его рука ложится ей на затылок, туда, где маленькие крылья сходятся у основания черепа, где кожа тоньше всего, где даже лёгкое прикосновение отдаётся теплом по всему телу. Она выдыхает — долго, прерывисто, будто выдыхала весь день и только сейчас набрала воздуха. —Не против,— говорит он тихо. Он не привык к такому,но кажется скоро начнет свыкаться с фактом,что его ученая слишком мягкое существо в глубине души. Поистине очаровательно.. Она прижимается ещё сильнее. Теперь — всем телом: грудью, животом, бёдрами. Её пальцы путаются в его шарфе, гладят ткань, потом его ключицу поверх рубашки, потом снова шарф. Она словно не может выбрать — что трогать, где оставить след, на чём остановиться. Всё важно. Всё нужно. Всё — спасительно. Он кладёт подбородок на её макушку, между маленькими крыльями, и чувствует, как они трепещут под его кожей — часто-часто, как крылья колибри. —Почему ты не позвала? — спрашивает он в её волосы. —Думала, справлюсь. —Справилась? —Как видишь,с треском провалилась.. Она поднимает голову. Смотрит ему в глаза — снизу вверх, растерянно, по-детски, с надеждой, которую боится показать. Её рука всё ещё лежит на его груди — там, где сердце. Чувствует, как бьётся. Ровно. Спокойно. Как якорь. —Ты пришёл. Хотя я не звала. —Пришёл. —Почему? —Потому что, ты замёрзла. Я почувствовал. Часть меня стала холодной. Она касается его щеки — дрожащими пальцами, разбитыми костяшками, ссохшейся кровью на сбитой коже. Водит по скуле, по подбородку, по губам — легко, почти невесомо, как слепая, которая учится видеть руками. Просто — чтобы трогать. Чтобы чувствовать. Чтобы убедиться: он здесь. Он не исчез. —Мне жаль. —Не стоит жалеть,просто… не молчи в следующий раз. —В следующий раз..? —Он будет. Войд не отступит. Она кивает. Прячет лицо в его шарфе — но не отворачивается, а трётся носом о вязаную ткань, вдыхает запах, запоминает, встраивает в память, как формулу, которую нельзя забыть. —Модем.. —Ммм? —Можно я… потрогаю твоё лицо? Просто… —Можно. Он дает ей разрешение и Шед не сдерживается. Она поднимает руки. Осторожно — как будто он может исчезнуть, рассыпаться искрами, как тогда, в первую ночь. Проводит пальцами по его бровям — тёмным, чуть изогнутым, с лёгким изломом. По переносице — прямой, твёрдой. По щекам — там, где пробивается щетина, колючая, живая. По уголкам губ — там, где обычно живёт ухмылка, а сейчас — тишина. —Ты настоящий,—шепчет она,словно убеждаясь. —Я всегда был настоящим.— Модем смеется,глазами,но это видно.. —Я знаю. Но иногда… мне нужно убедиться. Она задерживает ладони на его шее — чувствует пульс. Сильный. Тёплый. Живой. Пальцы гладят кожу, спускаются к ключицам, возвращаются к подбородку. Она не может остановиться — и не пытается. —Поцелуй меня,—просит она.—Только не в губы. Я… я не знаю, справлюсь ли с этим сейчас. Но куда-нибудь. Чтобы знать, что ты рядом. Он целует её в лоб. Долго. Медленно. Целомудренно. Губы — тёплые, чуть шершавые. Она закрывает глаза, и её пальцы на его шее сжимаются — не больно, а благодарно, как будто она ловит этот поцелуй и прячет в самую глубокую кладовую памяти. Потом в висок. Туда, где маленькое крыло трепещет под губами, где кожа тоньше всего, где каждый нерв оголён. Она вздрагивает — и придвигается ближе. Потом в уголок глаза. Тот, зелёный, чужой, подаренный Бездной. Он целует его, не брезгуя, не отворачиваясь. Шед чувствует, как слёзы — новые, тёплые, не такие, как те, ледяные — снова текут по щеке. —Ещё,— шепчет она. Он целует её в щёку — ту, что без метки. Потом в щёку — ту, что с меткой. Нежно. Медленно. Без намёка на брезгливость. Губы задерживаются на черных линиях, гладят их, стирают боль. —Ещё. Он целует её в подбородок. В переносицу. В скулу. В другое маленькое крыло — левое. В уголок рта — едва касаясь, целомудренно, как прощаются перед долгой разлукой. Она выдыхает — и останавливает его рукой. —Хватит. А то… я не выдержу. Растаю. —А разве это плохо? —Нет,это хорошо. Слишком хорошо. Она утыкается ему в грудь. Её пальцы больше не мечутся. Они нашли место — на его руке, обвивают запястье, лежат спокойно. Большой палец водит по тыльной стороне его ладони — туда-обратно, успокаивающе, как метроном, который отмеряет не время, а тепло. —Ложись,— говорит он.— Я буду рядом... Она кивает. Он подхватывает её на руки — она не охает, не возмущается, только маленькие крылья бьют по воздуху, но уже не беспомощно, а привычно. Укладывает на кровать — сам ложится рядом, не сверху, не в обнимку, а так, чтобы она могла касаться, если захочет. Она хочет. Её рука находит его руку — переплетает пальцы, прижимает к своей груди, к сердцу. —Не уходи,— просит она с тихой мольбой. —Не уйду.— отвечает Модем,чуть улыбаясь. —Расскажи что-нибудь, пожалуйста.. Неважно что. Она ложится головой на его плечо. Крылья накрывают их обоих — большое, тёплое, живое. Маленькие на висках замирают. Модем молчит минуту. Потом начинает говорить. И его голос — это отдельная магия. Он не рассказывает, как читают с листа. Не выплёвывает слова, как лектор перед аудиторией. Он ведёт голосом — низким, тягучим, чуть хрипловатым на низах и удивительно чистым на полутонах. В его голосе есть что-то от старого виолончельного смычка: он не торопится, он смакует каждую гласную, задерживается на согласных, чтобы они шуршали, как сухие листья под ногами. Он говорит так, будто сам впервые слышит эту историю — и удивляется ей. — Была одна звезда, — начинает он. Тембр — низкий, грудной, вибрирующий. Слова падают медленно, как капли мёда с ложки — тягуче, сладко, неотвратимо. — Маленькая. Глупая. Которая пыталась согреть целый мир своими лучами. Он делает паузу — не для эффекта, а чтобы она успела представить. В этой паузе — полнеба, усыпанного холодными огнями. — И, конечно, не могла. Мир был слишком большим. А она — слишком маленькой. Её лучи добивали до половины — и таяли, не долетев до края. Но она не сдавалась. Каждую ночь она зажигалась снова. Даже когда гасла. Даже когда думала, что сил больше нет. Его голос становится тише — почти шёпот, но не тот, который боится громкости, а тот, который приглашает подойти ближе. Секрет, который делят только двое. —Другие звёзды смеялись над ней. «Ты даже не греешь»,— говорили они. «Ты бесполезна. Твоё свечение не спасает никого». И звезда верила им. Потому что она не видела того, кого согревала. Она была одинока — или так ей казалось. Шед не дышит. Её пальцы сжимают его руку, большой палец замирает — слушает. —Но где-то внизу, в самом тёмном-тёмном мире, под самыми глубокими камнями, в пещере, куда не долетает даже свет умирающих солнц, кто-то сидел и смотрел на неё. Каждую ночь. Каждый раз, когда она зажигалась. И каждый раз, когда она гасла. Модем замолкает. В комнате тихо — только масляные лампы потрескивают, только аметисты на столе гудят едва слышно. Потом он продолжает — ещё тише, ещё медленнее. —Этот кто-то был старым. Очень старым. Он видел, как рождались звёзды и как они умирали. Видел империи, которые строились на костях. Видел богов, которые плакали, когда их забывали. Он видел всё. И думал, что ничто не может его удивить. Но эта звезда… он заметил её не сразу. Слишком маленькая. Слишком тусклая. Но однажды он поднял голову — и понял, что смотрит только на неё. Другие звёзды казались ему теперь холодными и чужими. А эта… эта горела для кого-то. Даже не зная, для кого. Шед открывает глаза. Смотрит на его профиль: в полумраке аметистов он кажется вырезанным из обсидиана, но губы двигаются мягко, и голос льётся, обволакивая. —И однажды звезда устала. Совсем. Она подумала: «Никто не заметит, если я погасну. Никто не придёт. Я одна». И она погасла. Потухла, как свеча на ветру. И полетела вниз — в тот самый тёмный мир, под те самые камни, в ту самую пещеру, где сидел он. Его голос становится глубже, почти торжественным. —Но она не разбилась. Потому что он её поймал. Он делает паузу — и в этой паузе слышно, как бьётся её сердце. —Прямо в ладони. Тёплыми руками. И сказал… Модем замолкает. Поворачивает голову — смотрит на неё сверху вниз. В его глазах — золотые искры, которые она теперь видит всегда. И голос — самый тихий, самый нежный, какой она слышала от него. —«Не надо гореть, чтобы быть яркой. Просто будь». Шед молчит. Слёзы, уже не холодные, не горькие, а какие-то светлые, солёные, текут по её щекам, падают на его рубашку, впитываются в ткань. —И что стало со звездой?— шепчет она, хотя знает. —Она стала светить тише. Но теплее. Потому что поняла: её не нужно замечать всем. Достаточно, чтобы её заметил один. —Тот, кто в пещере? —Тот, кто в пещере. Она закрывает глаза. Её пальцы гладят его руку: туда-обратно, туда-обратно, в ритме, который теперь совпадает с её дыханием. —Красивая сказка. —Я старался.— в голосе демона звучит гордость и мягкость.. —Ты её только что придумал? —Да... — Она про меня? Он молчит. Потом его свободная рука ложится ей на щеку, проводит по скуле, стирает слезу. —О тебе. И.. обо мне тоже... Она поворачивается к нему лицом — их носы почти касаются. Её рука, та, что не в его руке, ложится ему на грудь — чувствует, как поднимаются и опускаются рёбра. Как бьётся сердце. Ровно. Спокойно. В унисон с её. —Модем.— тихо зовет элитрианка.. —Ммм? —Ты всегда здесь? Даже когда я сплю? —Всегда. —Ты смотришь на меня? Она должна бы возмутиться. Вместо этого — придвигается ближе, вжимается в его бок, переплетает ноги, путается в одеяле. —Не страшно. Пусть. Тогда, я не одна... Он усмехается, тихо, беззвучно, так, что только она чувствует вибрацию его груди под своей щекой. —Спокойной ночи, учёная.. —Спокойной ночи,Модем.. Она не зовёт его по-особенному. Сейчас — не надо. Она просто трогает его руку, гладит пальцы, водит по костяшкам — пока сон не накрывает её тёплой, тяжёлой волной, в которой нет места ни холоду, ни Войду, ни вопросам без ответов. Модем лежит рядом, чувствует каждое её прикосновение — даже во сне она ищет его руку, прижимается щекой к его плечу, вздыхает, когда он поправляет край шарфа у неё на шее. В комнате тихо. Только дыхание. Два. Ровных. За дверью — холод. Но он не войдёт. Потому что.. Здесь — уже занято. Здесь — рассказывают сказки о звёздах, которые не знали, что они не одни. Здесь — учат согреваться.