Code red

Джон Дейви Харрис ненавидел опаздывать. Это было заложено в нем с детства — пунктуальность, граничащая с одержимостью. Поэтому, когда старый автобус заглох на полпути к больнице, он испытал почти физическую боль. Первый рабочий день. Новая должность. Новый город. И вот такое начало. — Простите, бога ради, — выпалил он, влетая в кабинет заведующего хирургическим отделением на семнадцать минут позже назначенного времени. Заведующий, грузный мужчина с усталыми глазами и фамилией Штерн, только махнул рукой: — Забудьте, доктор Харрис. У нас тут не оперный театр. Работайте. Так Джон Дейви Харрис, тридцатидвухлетний хирург с безупречным послужным списком и полным отсутствием личной жизни, стал частью Центральной городской больницы. Огромный комплекс из нескольких корпусов, соединенных запутанными переходами, напоминал лабиринт. Корпус А — терапия и кардиология. Корпус В — хирургия и реанимация. Корпус С — администрация и лаборатории. И наконец, Корпус D — патологоанатомическое отделение, морг и архив. Именно туда нормальные врачи старались ходить как можно реже. Первые недели пролетели незаметно. Джон оперировал, консультировал, заполнял бесконечные бумаги. Он был хорошим хирургом — спокойным, уверенным, с твердой рукой и цепким умом. Коллеги его уважали, медсестры поглядывали с интересом, но Джон оставался вежливо-отстраненным. Он приехал сюда работать, а не заводить романы. О патологоанатомическом отделении он почти не думал. Знал только, что там работает некто Дейвисон, фамилия часто мелькала в отчетах о вскрытиях. Почерк у этого Дейвисона был странный, размашистый, с неожиданными завитушками, словно из девятнадцатого века. Но заключения всегда были безупречными — четкими, логичными, без единой ошибки. В тот день все то и изменилось. — Доктор Харрис, — голос медсестры оторвал его от истории болезни. — Из морга звонили. Просят кого-нибудь из хирургов подойти для уточнения по вскрытию. Пациент Браун, которого вы оперировали на прошлой неделе. — А по телефону нельзя? — Говорят, нужно посмотреть образцы каких-то тканей. Это срочно. Джон вздохнул, отложил папку и направился в Корпус D. Корпус D встретил его тишиной. Здесь не было суеты, беготни медсестер, гула аппаратов. Только длинный полутемный коридор, старые лампы дневного света и запах. Специфический запах формалина, смешанный с чем-то еще — неуловимым, сладковатым, тревожным. Джон нашел нужную дверь. Табличка гласила: «Патологоанатомическое отделение. Заведующий — Л. У. Дейвисон». Он постучал, в ответ тишина. Постучал громче. — Открыто! — раздался приглушенный голос. Джон толкнул дверь и вошел. Морг был большим, светлым помещением, залитым холодным светом люминесцентных ламп. Ряды металлических столов, шкафы с инструментами, холодильные камеры. И в центре всего этого — человек. Он стоял спиной к двери, склонившись над телом на секционном столе. На нем был стандартный хирургический костюм, фартук и перчатки. Темные, почти черные волосы были стянуты в небольшую шишку на затылке, открывая бледную, почти фарфоровую шею. — Доктор Дейвисон? — спросил Джон, делая шаг вперед. — Я доктор Харрис. Вы просили консультацию по пациенту Брауну. Человек обернулся. Джон замер. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Лицо патологоанатома было необычным. Бледное, с точеными чертами, высокими скулами и странно яркими карими глазами, которые при определенном освещении отливали красным. На вид ему было около двадцати шести—двадцати семи лет, хотя что-то в его взгляде казалось куда старше. Гораздо, гораздо старше. — О, точно, — патологоанатом улыбнулся, и улыбка эта была открытой, почти мальчишеской. — Вы тот самый новый хирург. Наслышан, наслышан. Меня зовут Лололошка Уильям Дейвисон. Можно просто Ло. Или Лололошка, если хотите официально. «Доктор Дейвисон» впрочем звучит слишком пафосно для человека, который копается в мертвецах. — Лололошка? — переспросил Джон, невольно улыбнувшись в ответ. Странное имя. Очень странное. — Родители были оригинальны, — Лололошка театрально пожал плечами, не снимая окровавленных перчаток. — Итак, пациент Браун. Идите сюда, доктор Харрис, покажу вам кое-что интересное. Джон подошел ближе. Лололошка указывал скальпелем на вскрытую грудную клетку пациента. Его движения были плавными, почти танцующими. Он говорил быстро, увлеченно, пересыпая медицинские термины странными шутками. — Видите вот здесь? Тромб, который я обнаружил. А вот здесь микроразрыв, который ваша операция, кстати, не могла предотвратить. Пациент был обречен еще до того, как лег на стол. Так что не вините себя, доктор Харрис. Ваша работа была безупречна. — Откуда вы знаете, что я винил себя? — спросил Джон, удивленный такой проницательностью. Лололошка пожал плечами, не оборачиваясь: — У вас на лице написано. Вы из тех людей, которые принимают смерть пациента как личное поражение. Это похвально, но изматывает. Поверьте тому, кто видит смерть каждый день. Что-то в его тоне заставило Джона замолчать. Он наблюдал за работой патологоанатома, и странное чувство росло внутри. Что-то было не так. Не с работой, работа была блестящей. Что-то было не так с самим Лололошкой. Слишком быстрые, слишком точные движения. Слишком яркие глаза. И эта бледность... не просто недостаток солнца, а что-то иное, глубинное. Джон отбросил эти мысли. Глупости. Он просто устал. Слишком много операций, слишком мало сна. — Спасибо за консультацию, доктор... Лололошка, — поправился он. — Это было полезно. — Обращайтесь, — Лололошка улыбнулся, и Джону на мгновение показалось, что его клыки чуть длиннее, чем должны быть. — Всегда рад компании. В морге так одиноко. Когда Джон вышел в коридор, он понял, что дрожит. От холода, сказал он себе. Просто от холода. В морге всегда холодно. Шли недели. Джон все чаще оказывался в морге. Сначала это были рабочие поводы — уточнения по вскрытиям, консультации, образцы. Но постепенно он начал замечать, что ищет причины зайти в Корпус D. Лололошка оказался интересным собеседником — остроумным, эрудированным, способным поддержать разговор на любую тему. От средневековой медицины до современной поп-культуры, от античной философии до последних мемов. Но странности накапливались. Первое: Лололошка никогда не ел. Джон пару раз предлагал сходить вместе в столовую, но патологоанатом всегда отказывался под разными предлогами. «У меня диета», «Я уже перекусил», «Не голоден». При этом он никогда не выглядел истощенным — наоборот, в нем чувствовалась странная, скрытая сила. Второе: его график. Лололошка работал исключительно в ночные смены и никогда не появлялся в больнице до заката. Однажды Джон попытался найти его в три часа дня — кабинет был пуст, двери заперты, свет выключен. Словно патологоанатом просто исчезал с рассветом. Третье: холод. От Лололошки всегда исходил холод. Даже в жаркий день, даже в душном помещении. Когда их руки случайно соприкасались, передавая документы, кожа Лололошки была ледяной. Не прохладной — а именно что ледяной, словно мрамор. Четвертое: кровь. Однажды Джон зашел в морг поздно вечером и увидел, как Лололошка стоит у холодильника с образцами. Пакет с донорской кровью был вскрыт, и патологоанатом... нет, этого просто не могло быть. Джон моргнул, и Лололошка уже убирал пакет в холодильник, улыбаясь своей обычной улыбкой. — Что-то хотели, доктор Харрис? — Нет... ничего. Проходил мимо. Джон ушел, убеждая себя, что ему показалось. Что это игра света. Что он переработал. Но где-то глубоко внутри он уже знал правду. Просто не хотел ее признавать. Однажды вечером они сидели в кабинете Лололошки. Джон задержался допоздна после сложной операции и, сам не зная почему, снова оказался в Корпусе D. Лололошка сидел за столом, заполняя отчеты. Без халата, в простой черной водолазке, он выглядел по-домашнему. Только бледность и этот странный блеск в глазах напоминали ему о его необычности. — Можно вопрос? — спросил Джон, глядя на него поверх кружки с остывшим кофе. — Валяйте. — Почему вы всегда работаете по ночам? Лололошка отложил ручку и посмотрел на Джона долгим, изучающим взглядом. Казалось, он размышляет — ответить честно или отшутиться. — У меня редкое генетическое заболевание, — сказал он наконец. — Фотодерматит. Непереносимость ультрафиолета. Могу выходить только после заката. — Правда? — Чистая, — Лололошка улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Поэтому и работаю в морге. Здесь нет окон. Джон кивнул, делая вид, что поверил. Но объясняло ли это все остальное? Холодную кожу? Пакеты с кровью? Нет. Не объясняло. Это случилось в пятницу. Джон задержался в больнице дольше обычного — обычная бумажная работа, отчеты, истории болезней. Было уже за полночь, когда он решил заглянуть в Корпус D. Не по делу. Просто... проведать. В коридоре горел тусклый свет. Дверь в морг была приоткрыта. Джон уже собирался постучать, когда услышал этот странный звук. Тихий, приглушенный всхлип. И ритмичное, влажное чавканье. Он замер. Сердце забилось быстрее. Джон знал этот коридор как свои пять пальцев. Он знал, где скрипят половицы, а где можно пройти бесшумно. Он подкрался к двери и заглянул в щель. То, что он увидел, навсегда врезалось в его память. В подсобном помещении, примыкающем к моргу, горела лампа. На кушетке лежала молодая женщина, это была одна из ассистенток патологоанатомического отделения, имени которой Джон не помнил. Женщина была без сознания, дыхание медленное и ровное — явно под действием каких-то сильных медикаментов. А над ней склонился Лололошка. Он пил ее кровь. Это не было похоже на нападение дикого зверя. Движения Лололошки были почти нежными, аккуратными. Его губы были прижаты к шее женщины, и Джон видел, как дергается кадык вампира при каждом глотке. Капелька крови скатилась по бледной шее ассистентки и упала на кушетку. Джон не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. В его голове билась одна, абсурдная и единственно верная мысль. Лололошка — вампир. Самый настоящий мать вашу вампир. Сколько времени он стоял там... минуту, пять, десять? Джон не знал. Он смотрел, как Лололошка наконец отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони, той самой ладони, которую Джон пожимал десятки раз. Патологоанатом аккуратно обработал ранку на шее ассистентки. Затем он ввел ей что-то еще — видимо, чтобы она не помнила, что произошло — и укрыл каким-то покрывалом. — Можешь выходить, Джон, — произнес Лололошка, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты здесь. Голос его был спокойным. Слишком спокойным. Джон почувствовал, как холод пробирает до костей, но не от температуры в морге, а от осознания — его обнаружили. Он толкнул дверь и вошел. Колени дрожали, но голос не подвел. — Как давно ты знаешь, что я здесь? — С первой секунды, — Лололошка повернулся. Его лицо было бледнее обычного, а глаза... глаза горели алым, насыщенным, нечеловеческим цветом. — У меня очень хороший слух. Джон сглотнул. Страх боролся в нем с профессиональным любопытством и чем-то еще — тем чувством, которое он упорно игнорировал все эти недели. — Ты вампир. — А ты наблюдателен, — Лололошка горько усмехнулся. — Да, Джон. Я вампир. Уже очень, очень давно. А теперь вопрос: что ты будешь с этим делать? Он шагнул ближе. Джон инстинктивно отступил к стене. — Ты убьешь меня? — спросил он, ненавидя себя за дрожь в голосе. Лололошка остановился. На его лице мелькнуло что-то похожее на боль. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это в первый же день, — сказал он тихо. — Ты мне нравишься, Джон Дейви Харрис. Ты хороший хирург, хороший человек и... хороший друг. У меня не было друзей уже очень давно. — А она... — Джон кивнул в сторону спящей ассистентки. — Ты убиваешь их? — Никогда. Я беру ровно столько, сколько нужно, и они ничего не помнят. Транквилизаторы. Они безвредны, почти, но не вызывают привыкания и стирают краткосрочную память. Я не убийца, Джон. — А пакеты с кровью из холодильника? — Экстренный запас. Но донорская кровь — это как фастфуд. Утоляет голод, но не дает сил. Живая кровь... — он замолчал, облизнув губы, и Джон снова увидел кончики клыков, — ...живая кровь — совсем другое. Повисла тишина. Где-то вдалеке гудел холодильник. Ассистентка мирно спала, даже не подозревая о драме, развернувшейся в двух метрах от нее. — И что теперь? — спросил Джон. — Я должен... заявить? Рассказать? — А ты можешь? — Лололошка склонил голову набок, и в его алых глазах мелькнула ирония. — «Доктор Харрис утверждает, что заведующий патологоанатомическим отделением — вампир». Тебя отправят в психиатрическое отделение быстрее, чем ты успеешь договорить. Джон закрыл глаза. Он ненавидел признавать это, но Лололошка был прав. Ему никто не поверит. Никто. — Я не хочу тебе зла, Джон, — голос вампира стал мягче. — Я просто хочу работать. Делать свою работу. Помогать... по-своему. Ты можешь уйти. Притвориться, что ничего не видел. Мы можем продолжать как раньше. — Как раньше уже ничего не получится, — глухо ответил Джон. — Знаю, — вздохнул Лололошка. — Но выбор за тобой. Я не трону тебя. Что бы ты ни решил. Джон открыл глаза. Посмотрел на вампира, на его бледное лицо, уже карие глаза, сгорбленные плечи. Впервые за все время их знакомства Лололошка выглядел уставшим. Уязвимым. И одиноким. Бесконечно, чудовищно одиноким. — Мне нужно подумать, — сказал Джон. — Думай сколько угодно, — Лололошка отвернулся. — У меня впереди вечность. Джон вышел из морга на ватных ногах. За окнами виднелся рассвет. Он шел по пустым коридорам больницы, и мысли вихрем кружились в голове. Вампир. Патологоанатом. Его коллега. Его... друг? Можно ли назвать вампира другом? И почему его это волнует больше, чем тот факт, что Лололошка только что пил кровь у ассистентки? Джон не спал всю ночь. А утром, вопреки всему, снова пошел в Корпус D. Лололошка ждал его. Сидел за своим столом, заполняя бумаги, словно ничего не произошло. Но когда Джон вошел, вампир поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Пришел, — констатировал он. — Пришел. — И? Джон сел на стул напротив — тот самый, на котором сидел десятки раз до этого. Все было как обычно. И все было иначе. — У меня есть вопросы, — сказал он. — Много вопросов. — Я отвечу. Честно. На все. И Лололошка ответил. Рассказал, как стал вампиром много лет назад, он даже не помнил точную дату, настолько это было давно. Рассказал, как учился жить заново, контролировать голод, прятаться от солнца, менять города и имена каждые десять-пятнадцать лет, чтобы никто не заметил, что он не стареет. — Медицина стала моим спасением, — говорил он, вертя в пальцах ручку. — Доступ к крови, понимание анатомии, возможность помогать людям. Я не просто пью кровь. Я изучаю болезни. Мои вскрытия спасают жизни. Иронично, правда? — А ассистентки? — спросил Джон. — Они все — доноры? — Только те, кто соглашается. Добровольно. Я не насилую их волю, Джон. Транквилизаторы, да, но они нужны, чтобы они не помнили. Это их же безопасность. Если кто-то узнает... — Как узнал я. — Ты исключение, — Лололошка посмотрел ему прямо в глаза. — Ты должен был просто уйти в тот вечер. Ты задержался. И я... я устал прятаться. Хотя бы от тебя. Повисла пауза. Джон переваривал услышанное. — Я не пойду в полицию, — сказал он наконец. — И никому не расскажу. Но у меня есть условие. — Какое? — Никаких ассистенток. Никаких посторонних. Если тебе нужна кровь... — он запнулся, не веря, что произносит это вслух, — ...ты можешь брать мою. Лололошка замер. Впервые за все время их знакомства он выглядел по-настоящему ошеломленным. — Что ты сказал? — Ты слышал, — Джон сжал подлокотники кресла, чтобы скрыть дрожь в руках. — Ты говоришь, что не убиваешь. Что контролируешь себя. Докажи. Я стану твоим донором. Добровольно. Без транквилизаторов. — Ты сошел с ума, — выдохнул Лололошка. — Ты не понимаешь, о чем просишь. Это... это больно. Это интимно. Это навсегда меняет отношения между вампиром и донором. Между нами. — Я думаю, они уже изменились... — тихо ответил Джон. — В тот момент, когда я не убежал. Вампир и хирург смотрели друг на друга. карие глаза против серых. Вечность против смертной жизни. И что-то неуловимое, древнее, сильное прорастало между ними — связь, которой еще не было названия. — Хорошо, — сказал Лололошка наконец. — Но если я зайду слишком далеко, если я причиню тебе вред — ты ударишь меня. У тебя в кармане скальпель. Этого хватит. Лололошка встал из-за стола и подошел к Джону. Медленно, давая время передумать. Его холодные пальцы коснулись воротника рубашки хирурга, отгибая ткань. — Последний шанс отказаться, — прошептал он. — Не дождешься. Джон закрыл глаза. Укол боли был острым, но коротким. Профессиональная точность патологоанатома давала о себе знать. А затем пришло странное тепло, разливающееся по телу, и легкое головокружение. Он чувствовал, как Лололошка пьет — осторожно, экономно, контролируя каждый глоток. Это было страшно. И в то же время почему-то правильно. Когда вампир отстранился, его губы были алыми, а глаза сияли ярче прежнего. — Спасибо, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь... какой это дар. Джон прижал ладонь к шее, пытаясь останавить кровотечение. Голова кружилась, но он улыбнулся. — Значит, теперь мы партнеры. — Партнеры, — эхом повторил Лололошка. — Мне нравится это слово. Прошел месяц. А потом еще один. Их жизнь вошла в странный, но устойчивый ритм. Днем Джон оперировал, вел приемы, заполнял бумаги. Ночью он спускался в Корпус D, где Лололошка ждал его. Они разговаривали часами о медицине, о жизни, о вечности. Иногда молчали, и это молчание было комфортным. Кормления стали частью их рутины. Лололошка пил раз в три-четыре дня, всегда спрашивая разрешения, всегда контролируя себя. Джон привык к холоду его губ на своей шее, к короткой боли, сменяющейся теплом, к легкой слабости после. Он пил витамины, ел больше мяса и зелени, вампир настаивал на этом, заботясь о его здоровье. Между ними выросла связь — невидимая, но прочная. Джон чувствовал настроение Лололошки на расстоянии. Знал, когда тот голоден, когда ему грустно, когда он вспоминает прошлое. Лололошка, в свою очередь, стал более открытым. Он смеялся чаще, шутил, рассказывал истории из своей долгой жизни. — Ты изменился, — сказал однажды Джон, сидя в кресле после очередного кормления. — Ты тоже, — ответил Лололошка, вытирая губы. — Раньше ты был как робот. Хирург автоматон. А теперь... в тебе появилось что-то живое. — Это ты в меня его вливаешь? — усмехнулся Джон. — Может быть. А может, ты просто наконец нашел кого-то, с кем можно быть собой. Они замолчали. Свеча на столе догорала, отбрасывая причудливые тени на стены. — Можно вопрос? — спросил Джон. — Ты всегда так начинаешь, когда хочешь спросить что-то личное. — Сколько тебе лет? На самом деле. Лололошка вздохнул, откинулся на спинку стула. — Я перестал считать после ста пятидесяти. Сейчас, наверное, около ста восьмидесяти. Или ста девяноста. Точно не помню. — Ого, — только и смог сказать Джон. — Пугает? — Нет, — честно ответил хирург. — Странно, но не пугает. Ты не выглядишь на сто девяносто. — Спасибо, я ухаживаю за кожей, — Лололошка фыркнул. — Секрет в отсутствии солнца и регулярном питье крови. Они оба рассмеялись, тихо, чтобы не разбудить ночную смену. Однажды вечером, когда больница затихла, Джон пришел в Корпус D позже обычного. У него была тяжелая операция — девочка, восемь лет, множественные травмы после аварии. Он боролся за ее жизнь шесть часов и проиграл. Лололошка сразу все понял по его лицу. — Иди сюда, — сказал он, открывая объятия. Джон, всегда такой сдержанный, такой контролируемый, рухнул в эти холодные руки и заплакал. Впервые за много лет. Он плакал о девочке, которую не смог спасти. О всех пациентах, которых терял. О своей одинокой жизни, которая свелась к работе. О том, что единственное существо, которому он может открыться, вампир. Лололошка гладил его по спине, шептал что-то успокаивающее, и его холодная кожа странным образом дарила утешение. — Ты сделал все, что мог, — говорил он. — Ты борешься за каждую жизнь. Это больше, чем делают многие. Ты не бог, Джон. Ты человек. Прекрасный, сильный, удивительный человек. Джон поднял заплаканное лицо и встретился взглядом с карими глазами. — Почему ты заботишься обо мне? — спросил он. — Ты мог бы просто... использовать. Пить кровь и уходить. Как с другими. — Потому что ты первый за много десятилетий, кто увидел меня, — ответил Лололошка. — Не монстра. Не вампира. Меня. Лололошку. Просто... меня. И ты не убежал. — Я не мог убежать. — Почему? Джон не ответил. Вместо этого он подался вперед и поцеловал вампира. Это был короткий, неуверенный поцелуй, вопрос, а не утверждение. Губы Лололошки были холодными и все еще пахли кровью, но под этим запахом было что-то другое. Что-то, от чего сердце Джона забилось быстрее. Лололошка замер на мгновение. А затем ответил осторожно, словно боясь спугнуть. Его холодные руки скользнули по спине Джона, прижимая ближе. Поцелуй стал глубже, настойчивее, но все еще нежным. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Адреналин смешался с кровью, которую Лололошка только что пил, создавая странный, пьянящий эффект. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил вампир. — Я не человек. Я никогда не буду человеком. — Мне все равно, — ответил Джон. — Ты — это ты. И мне этого достаточно. — А как же твоя жизнь? Карьера? Ты мог бы найти кого-то... живого. Смертного. Создать семью. — Я никогда не хотел семью. Я хотел... тебя. Еще до того, как узнал твою тайну. Просто не мог признаться себе. Лололошка покачал головой, но в его глазах читалось не осуждение, а изумление и счастье. — Мы оба сумасшедшие, — сказал он. — Возможно, — Джон улыбнулся. — Но нам не привыкать. Прошло полгода. Для больницы ничего не изменилось, те же пациенты, те же операции, те же коридоры. Но для Джона и Лололошки изменилось все. Они больше не скрывали свою связь, по крайней мере, друг от друга. Ночи напролет проводили вместе в Корпусе D. Разговаривали, спорили, целовались, пили кровь. Джон стал не просто донором — он стал партнером, возлюбленным, единственным человеком, которому Лололошка доверял свою вечность. Однажды Джон спросил: — Что будет дальше? Ты будешь жить вечно. Я — нет. Лололошка долго молчал, прежде чем ответить: — Я думал об этом. Есть способ... обратить тебя. Когда ты будешь готов. Если ты захочешь. Но я не стану делать это без твоего согласия. — Обратить? — Джон поднял бровь. — Сделать меня вампиром? — Да. Это больно. Это страшно. И это навсегда. Но если ты действительно хочешь быть со мной... Джон взял его холодную руку в свои теплые ладони и крепко сжал. — У меня есть время подумать? — У тебя есть вся жизнь, — улыбнулся Лололошка. — А у меня вечность. Они стояли в пустом морге, освещенные только светом луны, проникающим сквозь маленькое зарешеченное окно. Вампир и хирург. Бессмертный и смертный. Две половины одного странного, невозможного целого. — Красный код, — прошептал Джон. — Что? — не понял Лололошка. — В больничном коде «красный» означает пожар. Экстренную ситуацию. Опасность. Но еще... красный — это цвет твоих глаз, когда ты счастлив. И цвет крови, которую ты пьешь. И цвет наших чувств. Красный код. Это про нас. Лололошка рассмеялся тихо, искренне, и его алые глаза действительно засияли. — Красный код, — повторил он. — Мне нравится. Очень по-медицински и очень по-нашему. Он наклонился и поцеловал Джона. И в этом поцелуе было все — кровь и нежность, тьма и свет, опасность и спасение. Красный код. Их код.