Не прав

      Может, закатное солнце резало бы по глазам, облюбовав местечко в небесных радужках, будь Годжо Сатору обычным человеком. Но увы и ах: кристально-чистые воды плещутся как ни в чем не бывало. Мужчина щелкает очками, чувствуя, как где-то рядом мечется сгусток вредности и чрезмерной взрослости.       Нет, на самом деле, Фушигуро контролировал свою энергию хорошо. Даже, пожалуй, слишком, потому что вместе с зоопарком шикигами Мегуми запирал в себе абсолютно все. Душа у него была закрыта на красивый резной навесной замок, а в щелях изредка сновали туда-сюда тени переживаний и внутренних метаний.       У Сатору хобби нет, он в этом признается с честностью покаявшегося преступника, но с восемнадцати лет и по сей день шаман любит совать свой нос в чужие хоромы. Фушигуро кривится, отталкивает, строит рожи, да такие, что мужчина волей-неволей вспоминает его "чудного" отца. Но у Годжо от природы тормоза отсутствуют, так сказать, брак при производстве, и он длинными ногами переступает преграды, копошится в юношеской головушке, долговязыми руками сгребает понурый иссиня-черный комочек и прижимает к груди.       Он ему не отец – истина простая, как прозрачная вода, летящие по небу облака, горящие леса и медленная смерть. Да куда же ему в папаши? Сатору бы самому на перевоспитание, по словам старейшин. И Нанами. И Иджичи, и Шоко, и Утахиме, и Мей... Ох, пожалуй, и по словам самого Мегуми.       Годжо ему может и не отец, но взъерошить уже лохматую макушку ему ничего не мешает. Папы у Фушигуро нет и не будет, но Сатору почему-то все детство приходил к ним домой, зачем-то учил мальчишку правильно складывать пальцы в призыве, и... И приходит к Цумики, поправляет отросшие волосы и не глядя расплачивается за лечение. А лечения-то и нет вовсе. Ни в мире людей, ни в мире шаманов.       Всесильный бессилен.       Силен ли он в самом деле, раз такие обстоятельства заставляют его чувствовать себя слабым? Перед глазами резко мелькает чужая теплая улыбка, не убранная челка, а в голову бьет мягкий смех. Сатору себе клялся в печали не утопать, в тину из тоски не наступать, но кого бы ему обманывать? Себя? Умершего Сугуру? Или чересчур умного мальчишку с синюшными глазами, который сейчас, стоя сзади, – наверняка сунув руки в карманы – прожигает его затылок своим и без того тяжелым взглядом?       – Годжо-сенсей.       Ах, как он не любит эти обращения... Сатору почти инертно высовывает язык, дабы всем своим видом показать Мегуми, что в этих приставках и суффиксах нет никакого смысла. Ну, вероятно, для самого Годжо.       Мегуми когда-то называл его просто «Сатору». Сухо и тихо, нервно перебирая маленькими руками края изношенной футболки и воровато оглядываясь на старшую сестру. Мегуми вырос, хотя, конечно, до роста Годжо ему далековато. Плечи окольцованы сталью, осанка выбита ровным стержнем, и голову мальчишка держит высоко, как он и учил, как он и хотел. Солнце выжигает на коже пути жизненные и смертные, но Мегуми упорно смотрит ему в глаза, а быть точнее, туда, где они находятся.       Цумики часто просила снять повязку и очки.       – Мой Мегуми почтил любимого учителя своим присутствием! Я вижу, ты совсем уже оправился. Шоко старается на славу, – Годжо кусает губу, дабы совсем уж не расплыться в гаденькой ухмылке. Это выражение лица слишком уж сильно выводит Фушигуро из себя.       Да, Годжо с особым пристрастием любит ходить по острию ножа чужих нервов, будь то старикашки, его друзья или ученики и подопечные. Но что-то сейчас заставляет его со скрипом замолчать: пожалуй, всполох чужих чувств настолько силен, что сносит волной проклятую энергию. Колючий комок так и норовит вырваться из мальчишеской груди, и, возможно, зарядить незадачливому сенсею по наглой роже.       – Со мной все в порядке.       – Однако?       Улыбка бухается куда-то вглубь его невысказанных никому слов, мечт и мыслей. Чужая энергия плещется в небесной глади саторовых глаз маленькой лодочкой посреди огромного океана. Годжо не видел его таким нестабильным с тех пор, как Цумики прокляли.       Но то – иное. В тот день тревога протыкала тело Фушигуро отравленными копьями, подожженными стрелами. Он ничего не мог сделать, эта беспомощность сжирает их обоих по сей день, катает на языке, прикусывает кожу, упивается их кровью.       Сейчас же голубые всполохи струятся, пусть и резко, но все же волнами. Стелятся по глади светлой кожи, то и дело воодушевленно скачут и прыгают, словно живые зайчики. Мегуми взбудоражен, ошеломлен, на нервах и что-то прячет. Не от Сатору, от самого себя, запирает это нечто на еще один увесистый замок.       И, кажется, ключ от него Мегуми, сам того не понимая, доверчиво отдает Годжо.       – Я подумал над вашими словами.       Сатору клонит голову, шею неприятно щемит. Хочется пошутить, сказать, мол, слов на дню у Годжо больше, чем муравьёв на этой планете, но вид у его ученика предельно серьёзный.       – Про смерть, и про... Одиночество, – Фушигуро вздыхает с тяжестью, присущей мировым спортсменам после забегов, жмет кулаки и косит взглядом в сторону. Сатору поворачиваться не нужно: там мелькает розововолосая макушка, весело прыгая по стадиону.       Оу.       – И я с вами не согласен.       О-о-х. Вот оно что? Или не оно вовсе?       – Неужели? Почему же?       Честно говоря, Сатору уже премного больше заинтересован в иррациональном волнении Мегуми рядом с Юджи. Но скальная ухмылка не спешит выбегать на его личико – таится и ждет.       – В одиночестве умирают все, и шаманы, и люди, – Годжо почти слышит скрежет и скрип в чужой голове, словно Мегуми выуживает с полок сознания слова, тысячи раз отполированные. – Значит ли это, что всем пристало жить в одиночку?       Сатору молчит, давится тягучей тишиной в возникшей паузе. Мысли перебить не возникает и это... Удивляет.       – Умирать это ведь не жить, сенсей. А жить в одиночестве невозможно.       – Попытками горы с лица земли стирали, Мегуми, – мужчина снова щелкает очками, стаскивает их ниже по переносице и топит подростка в лазуритах и безвременье. – Выбирая людей, ты выбираешь боль и тоску. Друзья твои исчезнут, а печаль останется до конца твоих дней.       Слова даются горько, разукрашивают язык остротой и горькими иголками. Годжо почти удивлен, он ошарашенно сглатывает комок в горле и перебирает пальцы в кармане брюк.       Сугуру после себя оставил не печаль и не тоску – глубокое озеро невысказанного сожаления. Одно лишь имя с нажимом гладит еще не зажившие шрамы, Гето на периферии сознания мягко и благоговейно улыбается. Наверно, это от мыслей о том, что Сатору предпочел бы всегда быть одинок.       Какая чушь, подумал бы Гето.       Какой ты дурак, сказал бы Сугуру.       – Боли и так предостаточно. Разве смерть в одиночестве не значит, что при жизни одному быть нельзя? Какой смысл жить, а после умирать одному, если ты прожил без любви?       Мегуми осекается, но быстро берет себя в руки, оперативно угомонив внутренних духов, но Сатору выхватывает нужный ключик. Любовь? Не дружба, не семья, не сестра.       Фушигуро затеял разговор, репетировал его в голове, пока зализывал раны у Шоко, воровато оглядывался и избегал Итадори, чтобы утереть нос сенсею или...       Или самого себя убедить, что он любит. Любит Цумики, бережно принося ей цветы каждую неделю, любит Нобару, прикрывая ее в бейсболе, любит Сатору, трясущимися руками отдавая ему свой секрет, кусочек своей души. И любит Юджи, потому что в жизни и так много боли, чтобы умереть одному, без него.       Годжо хмурит брови, прикрывает глаза, выдыхает.       Он правда рад. Рад, что Мегуми понял это не слишком поздно, а значит, есть еще время прожить не в одиночестве.       Потому что Сугуру он тоже любил, только понял, когда все время мира у них отняли.       Это что же получается?       – Сатору, – Фушигуро теряет хоть каплю надежды на то, что учитель ни о чем не догадается, а потому продолжает говорить сверля взглядом Юджи. – Один ведь не значит одинок?       Мегуми страшится, дрожит внутри как листья магнолии в сезон дождей, отбивая сердцем ритм природной стихии. Мегуми еще не осознал...       Годжо подходит ближе, гладит острое плечо и смотрит, как бегает Итадори от Тодо.       Выходит, что...       – Ах-ха, ну, я не прав получается, да, Мегуми?       Мальчик клонит голову, полузадушено вздыхает и чувства победы в негласном споре не испытывает.       – Мне хочется в это верить.       Юджи кричит ему что-то со стадиона, и Сатору ничего не остается, кроме как мягко подтолкнуть, напоследок огладив ссутулившуюся спину.       Чушь про последнюю смерть надежды – байки, которые Сатору любит меньше всего. В нем самом надежда теплится лишь номинально, будто бы быть должна растущей и цветущей сакурой, но есть лишь срубленный пень, обросший колючим кустарником. Однако сейчас Годжо от чего-то надеется, что Мегуми действительно прав. Если Сатору был так глуп, возможно, этот ребенок его ошибок не допустит, может будет любить настолько сильно, что не позволит умереть той жизни, которая в нем это чувство возродила.       Сатору ему не отец, но он надеется, что действительно не прав, потому что не хочет, чтобы Мегуми жил в одиночестве.       Сатору ему не отец, но он сохранит его секрет, его немое признание, тихо прижмет к груди и не позволит этому исчезнуть в бездонном озере собственной души.       Сатору ему не отец?