Моя великая вина

— Почему? Жираф сам не знает, зачем пришел. Зачем стоит. Зачем спрашивает. Чего ждет от того, кто предал еще давно? Но пожалуйста, Нео, ответь что-нибудь про измененное сознание. Скажи, что принимал наркотики. Или не трезвел неделями. Или… Да что угодно! Скажи, что это все из-за твоего отца. Из-за детской травмы. Бывшей. Депрессии. Венеры в Меркурии. Нео… — Хотелось. Я понимал, что это не слишком правильно, но… Мне казалось, что будь это совсем неправильно, меня бы кто-нибудь остановил, а? Я ведь… — он заминается, — не преступник, Жираф? Жираф молчит. В уголках глаз скапливаются слезы. И будь это раньше, он бы их, наверное, спрятал — скрыл. Но теперь они катятся дальше, по щекам, оставляя мокрые следы, и скапливаются на подбородке. Капают на рубашку и впитываются в ткань. — Нео… — снова повторяет он, и это звучит так жалобно, всхлипывающе, — Не-ео… Нео порывается вперед, но Жираф так же резко шарахается назад. И все повторяет, одними губами: — Нео, Нео, нет, нет, Нео. Лучше бы ты и правда сделал что-то со мной, Нео. Лучше бы ты мне изменил, Нео. Лучше бы ты попытался меня убить в спину, Нео! Лучше бы ты договорился с Модди и меня бы уволили, Нео! Лучше бы ты… Не их… А меня… Нео… Нео… — Да не лучше! — рявкает Нео, — Я любил тебя, Жираф! И сейчас люблю! Посмотри на меня, ну? Я же не сделал ничего тебе. Человеку, которого люблю. Жираф замирает, поднимает голову, и вдруг в один момент перестаёт всхлипывать. Из глаз продолжают катиться слезы, но он даже не пытается сморгнуть их. — А мне кажется, — одними губами, будто не веря сам себе, говорит он, — ты не способен любить, Нео. — А ты?! Думаешь, такой хороший? Да ты мне изменил, и вообще, ты… — А кто сказал, что я умею? — кривит лицо в усмешке Жираф. Любовь — это что-то такое возвышенное. Уж не думаешь ли, что я правда мог испытывать нечто подобное к тебе? Минуту назад он хотел сбежать. А теперь обессилено падает на пол. — Я не говорю, что я хороший. Но ты, Нео, ты… — голос опять сбивается во всхлипы. За прутьями решётки замирают, не зная, что делать в такой ситуации. Как будто хоть кто-то знает. Они оба — люди обреченные. Нео за то, каким человеком оказался. А Жираф за то, что этого человека — нет, не любит, они оба этого слова недостойны — но за то, что напрочь себя с ним связал. — Нам умереть мало, Нео. — Мало, — эхом отзывается он. Тоже присаживается на пол. Они не касаются друг друга, хотя могли бы. — А ты бы умер, Нео? — вдруг спрашивает Жираф. -… Нет. — Наконец отвечает он. — Но и тебе бы не позволил! Ты ведь… Не виноват не в чем! — Виноват. За тебя я виноват. — Ага, — странный, неуместный смешок, — ещё скажи, за 9.11 виноват? — Виноват, — эхом откликается Жираф. Кажется, он сейчас уже не до конца осознает происходящее. Нео это понимает. Он в целом слишком хорошо Жирафа знает. И всегда знал. Знал, что ему прощения никогда не будет. Знал, что его действия для Жирафа — хуже смерти. И все равно сделал. — Что, за то, что меня поймали, тоже виноват? — Виноват. Только не перед тобой. — А перед кем же? — заинтересованно склоняет голову Нео. Жираф снова всхлипывает. И обессилено, жалко, пожимает дрожащими плечами. Он не знает. И Нео не знает. Но он прав. Они оба — бесконечно виноваты. И эту вину не искупить даже смертью. А самое страшное — они даже пытаться не будут. Потому что если ты обречён, то это навсегда. И сам Нео, пожалуй, до конца сопротивляться смерти будет. И значит, Жираф вместе с ним. Потому что Жираф не посмеет уйти первым — первым начать искупление. Навеки они застынут в этом. — Мы никогда… — всхлипывает Жираф, — не состаримся вместе. Знаешь, я мечтал. Глупо. Глупости, я такой… Глупый… — Ну что ты. Нет. Конечно нет. Ты не глупый, Жираф! Расскажи мне... Расскажи мне, о чем мечтал. — Но ты все равно меня не любишь? И вот как ему соврать? Сейчас соврать — когда он не спорит и не кричит. А сидит рядом, такой беззащитный, будто лет на десять младше своего возраста. Будто еще ничего не случилось. — Не люблю, — шёпотом отвечает Нео, — я ведь… Не умею. Прав был Жираф. Прав был, наверное. И сейчас он прав. А Нео — сам глупец — только сейчас это понял. И он Жирафа, наверно, не заслуживает. Только тот соглашается. Кивает, утирает слезы — и говорит. — Я мечтал, как мы будем вместе ездить в метро. На работу. Я бы спал у тебя на плече. А по пятничным вечерам собирались бы у Модди с Пугодом. М? — Ну так… Это ведь все можно. Я только выйду — и все можно будет!.. — начинает было Нео, но прерывается под непривычно-пронзительным взглядом Жирафа. Нельзя. Они оба знают, что нельзя. А Жираф все продолжает, лепечет, бормочет, сбивается, путается в словах, но не останавливается, будто если замолчит — навсегда уже замолчит. Хотя почему «будто»? У них никогда не будет уже такой близости. Эта — последняя. Жаль, только, что не коснуться… Жаль, не впиться зубами в чужую кожу, не взять в последний раз… А Жираф все лепечет. Про ужины и завтраки. Путешествия, прогулки, друзей и свадьбу. Про наивное предложение на одном колене, про закаты и рассветы, которые вместе встречать. Нео не слушает. У Нео все сбивается в гул, шумит, звенит в ушах. И снова перед глазами мелькает голое тело. Жирафа тело. — И умереть в один день, — заканчивает шёпотом он. — Я все думал, как? Вены перерезать, или с высоты спрыгнуть, или, или… Ну. Вот. Он пристыженно замолкает. Замирает — будто статуя. И Нео замирает. Не находит сил выдавить из себя ничего. — Но мы не умрём вместе, — в какой-то момент все-таки говорит Нео. И выходит неприятно, цинично. — нас наверх не пустят даже. — Нас наверх не пустят даже, — эхом повторяет Жираф. Насколько могут быть похожи два человека. И насколько чужими могут при этом остаться. Когда даже в последний миг — последнюю вечность, что осталась — о своём каждый. Они виноваты. И они обречены. Только они — это не «Нео и Жираф». Это Нео. И Жираф.