что в коробке?

пять, шесть, семь, восемь - десять! петя перепрыгивает последнюю ступеньку и приземляется на обе подошвы, плотно, крепко, звонко, так, чтобы паук в углу на потолке проснулся - нечего спать, солнце еще высоко. архив встречает его тишиной и чуть-чуть спертым воздухом. петя оставляет дверь нараспашку - ненадолго, на полчаса, хоть и запрещено правилами, и открывает окно под потолком. скоро мимо пойдут чужие туфли, кеды, ботинки, может, прокатится мимо моноколесо или сегвей. глупо, но петя хотел бы себе моноколесо. он не знает, зачем. просто было бы прикольно - катиться мимо окна, в котором чинно сидит конторская бухгалтерия или шьют костюм буратино, а он такой мимо на моноколесе, и кто-то подумает: вот бы мне тоже моноколесо! влад тогда сказал, что петя дурак, а потом петя увидел в истории браузера своего (их общего) ноута «моноколесо купить питер». сам дурак. хороший дурак. петин. петя щурится и потягивается у стола, чувствует, как хрустят позвонки. на улице кто-то громко зовет васю, и петя, даже не будучи васей, поворачивает голову. внезапно васей оказывается весь утренний санкт-петербург, потому что именно после этого мимо проезжает машина. потом еще одна. потом гудит чья-то сигналка, звенит звонок велосипеда, бежит ребенок, спотыкаясь прямо напротив петиного окна, и спасает его только резкая громкая мысль «стой!». все-все, ничего-ничего, бежит дальше. петя выдыхает. у входа в архив - коробки. петя специально не взял их сразу, когда открывал дверь и здоровался с пауком. взять сразу все коробки означает погрузиться головой в работу с первых же минут, а работа у пети вообще-то тяжелая. ему нужна эта пара свободных минут, чтобы настроиться, потому что как только первая коробка окажется в руках, утро закончится, и мысли про моноколесо, и про влада тоже, и уже не получится удержать ребенка от падения одной лишь мыслью. потом петя будет держать от падения себя. они небольшие, едва ли больше тех, в которых прячутся торты в кондитерских, но петя не обольщается их внешней безобидностью, он научен. в каждой из них - слова. бумажные листы - гремучие, кусачие твари, каждый норовит резануть по коже, нападает, жалит из последних сил. — ну? — петя садится на корточки у подножия лестницы в архив. отсюда все звуки улицы приглушеннее, оттого взгляд паука на затылке становится более ощутимым. — привет. сегодня будете драться? коробки, ожидаемо, молчат. сегодня две. это меньше, чем было вчера. петя осторожно ведет пальцами по пыльному картону. — пойдете со мной? я не обижу. он поддевает пальцами верхнюю, немного сдвигает, напрягает мышцы. да, тяжелая. может быть, чьи-то просьбы о помощи, которые не услышали. или признания, которые были сказаны слишком поздно. петя разгибается с тяжелым выдохом, тащит коробку внутрь, с глухим стуком опускает на свой стол. потом вторую. вторая ощутимо легче, и петя улыбается. надо же, эта - хорошая. он всегда любил дни, в которых были легкие коробки, даже несмотря на то, что иногда листов в них по самую крышку. петя закрывает дверь и остается в тишине, которую через секунду разрезает звук уведомления. владик отвечаю, сегодня точно ей скажу рот ставлю петя смеется, аккуратно касаясь пальцами легкой коробки. у нее бок теплый, но пока непонятно, это от того, что внутри, или просто солнечным лучом нагрелось, пока у двери стояло.

ага.

а завтра утром мне опять в пальцы вцепится «ну… эээ… илона, давай мутить может».

владик ой да иди в жопу я просто не выспался в тот день я ей скажу что она королева красоты, а ее жемчужная улыбка сбивает с ног

ты скажешь ей, что улыбающийся жемчуг сбил с ног красоту королевы.

владик стой, я записываю как-как? сбивание королевского жемчуга красивой улыбкой?

ноги королевского сбивания красивым жемчугом улыбки.

все. я работаю. не отвлекай.

петя откладывает телефон и снова смотрит на коробки. ему не хочется начинать с тяжелой, потому что он знает, там - боль. туда лучше не лезть без перчаток. листы из тяжелых коробок кусаются, но не от злости, а от боли, как загнанные в угол животные. поэтому он вскрывает легкую коробку первой и ловит неаккуратно выпавший лист. в ней страничек - доверху, видимо, за крышку зацепился. петя улыбается, разглаживает беглеца в пальцах. «мяу. дома. напиши, как тоже дома будешь» послание достигло адресата. петя откладывает его на край стола в лоток с немного истрепавшейся по краям, приклеенной скотчем бумажкой с напечатанным словом «дом» и закрывает крышку легкой коробки. потом поворачивается ко второй, вздыхает, ласково касается крышки ладонью и поддевает вверх, разрезав скотч. листов - только на четверть объема, вряд ли больше полусотни на первый взгляд. значит, что-то действительно больное, страшное, гулкое, как отчаянный крик, многократно отраженный от стен пустого больничного коридора. сначала - они. у пети никогда не получалось быть готовым к содержимому тяжелых коробок. там… всегда слишком больно. одного слова бывает достаточно, чтобы к горлу подкатил тяжелый колючий ком, но такая уж работа. петя сам согласился быть последним приютом чужих чувств, таких сильных, что они не смогли просто раствориться во вселенной, и вселенная сложила их всем ворохом в коробку. петя разберется. петя внимательно прочитает каждый лист, аккуратно разложит сначала в пластиковые промаркированные лотки, потом подошьет в папки и расставит по полкам. петя будет ласковым с каждым «мам, я так скучаю по тебе», «купи хлеб по дороге» и «я не злюсь, просто ответь», даже если они то и дело будут норовить разрезать острым бумажным краем палец или оставят чернильное пятно у ногтя. петя - не тот человек, кто должен увидеть эти послания, иначе они бы не оказались в коробке. но он тот, кто бережно расправляет бумажный листок, читает, подшивает в папку. он определяет человеческой боли место, названное, с номером в картотеке, на ночь запирает на ключ в архиве, и от этого, наверное, там, где болит, становится немного легче. не перестает болеть, нет - просто болит на своей полке, там, где не придется каждый день о нее спотыкаться. по крайней мере, пете хочется в это верить. в самом начале он пробовал работать без перчаток. ему это казалось честным: если он - последний приют для чужих чувств, значит, он должен выдерживать все порезы и пятна. потом, когда стало больно держать даже шариковую ручку, а влад перешел на искусные матерные обзывательства, закупая в аптеке пластыри на последние деньги, петя сдался и купил перчатки. обычные, из черной тонкой ткани, с резиновыми нашлепками на пальцах, как те, что покупают, чтобы тачскрин в мороз реагировал. нашлепки были в виде кошачьих лапок. влад заценил и одобрил. петя вздыхает и берет из тяжелой коробки первый лист. «можно, я вернусь домой?»

дом.

«я нашла твой шарф»

вернись.

«пап, я поступил»

не успел.

«купил твой любимый сыр, жду дома»

дом.

бумага шуршит у пети в пальцах, вооруженных резиновыми кошачьими лапками, норовит порезать, потом пристыженно находит место в сером пластике своего лотка. петя напоминает себе о том, что нужно дышать. «я не это имел в виду»

прости.

«я все еще ставлю вторую кружку»

вернись.

следующий лист почти вырывается из пальцев, царапает кошачью лапку на большом пальце. петя тихо шипит, но удерживает. «ты же обещал» куда? это сложное. в нем слишком много… всего. обещал что? любить? выжить? дождаться? петя трет пальцами переносицу, кладет листок перед собой. берет чистый, пишет на нем «обещание», оглядывается в поисках свободного лотка и не находит. потом смотрит на свою бумажку еще раз и выкидывает. глупо. в них всех есть обещание - разговора, жизни, смысла. так не пойдет. «ты же обещал» петя гладит кусачий, злой листок ладонью. обещал. он много бы отдал за то, чтобы все обещания были выполнены. хотя бы те, что давал он сам, потому что некоторые вещи нельзя выполнить в одиночку. на листке больше ничего нет и на обратной стороне тоже.

вернись.

вернись и выполни обещание. вернись и позволь мне выполнить свое. петя закрывает бедную злую коробку, в которой еще остались листки, стягивает перчатки, скребет ногтями ладонь. потом обращает внимание на то, какую именно - правую, к встрече. послания из второй коробки идут легче. с ними можно работать без перчаток, они не жалят - наоборот, ластятся к ладоням, как ласковые коты, тянутся, будто хотят прижаться бумажной щекой и погладиться. петя аккуратно расправляет уголочки. «подъехал, выходи»

нашел.

«спокойной ночи, зай»

дом.

дом - даже если кому-то пришлось засыпать вне дома. «я тоже тебя люблю» у пети нет лотка с надписью «любовь» намеренно, иначе он бы все листочки складывал в него. иногда в разных коробках появляются совершенно одинаковые послания. вместо этого «я тебя люблю» из тяжелой коробки попадает в «вернись», а «я тоже тебя люблю» из легкой - в «нашел». телефон звенит на столе. владик все, молись за меня, я пошел на пару петя берет телефон, улыбается экрану. мысленно произносит «дай бог тебе смелости».

молюсь. потом расскажешь?

владик хочешь научиться флиртовать так же божественно, как я?

да. но я же потом все равно узнаю, как ты на самом деле сказал.

владик ьля бля да нормально я скажу, че ты ты в меня не веришь?

верю. дай бог сил.

илоне.

ахахахахаха.

владик ты кринж петя улыбается и откладывает телефон. следующий листок приятно греет пальцы. «горжусь тобой»

дом.

«сдал?»

рядом.

бездушные пластиковые лотки понемногу наполняются смыслом, как пустые человеческие тела - чувствами. петя добр и ласков с каждым: даже если листок кусает пальцы, даже если человеку, чье послание не достигло адресата, так страшно, что хочется закрыть голову руками и лечь на землю. петя закрывает легкую коробку и снова натягивает перчатки. на следующем листке не написано ничего, кроме четырех кривых букв. «папе» петя прижимает листок к груди, будто обнимает, и закрывает глаза. как бы он ни старался, на внутренней стороне век все равно остается отпечаток. детский рисунок цветными карандашами, три человеческих фигуры, большая, чуть поменьше и совсем маленькая посередине. листок не кусается, даже шуршит совсем тихо. «папа» на рисунке - высокий, широкоплечий, в пятнистой одежде коричнево-зеленого цвета и каске. петя знает, что это значит. петя хотел бы, чтобы детские рисунки никогда больше не оказывались в тяжелых коробках. в последнее время их все больше и больше.

вернись.

петя складывает руки на коленях и смотрит исподлобья на коробку. коробка, в целом, не виновата в том, что внутри нее иногда прячутся детские рисунки, но у пети все равно в такие моменты перехватывает дыхание. вернись. вернись. вернись. он трет глаза руками, резиновые кошачьи лапки ощутимо цепляют кожу век. потом берет в руки следующий лист. он тоже тихий - не режет пальцы, не пытается вырваться. только холодный. такой, что петя чувствует даже через перчатки. «я уже неделю трезвый. пожалуйста, можно я приеду? я скучаю» петя качает головой.

прости.

иногда бывает слишком поздно. нужен перерыв. петя разгибает спину, смотрит на часы. осталось совсем немного в тяжелой коробке и еще примерно четверть в легкой, потом подшить и расставить, как раз до конца дня справится. интересно, как там влад? он признался илоне?

ну че ты там?

сообщение пети остается непрочитанным, но это только пока. влад никогда не позволял сообщениям пети попасть в тяжелую коробку. он стягивает перчатки, встает, отталкиваясь голыми ладонями от прохладной столешницы. спина снова хрустит. петя подходит к открытому под потолком окну, встает на цыпочки, жадно втягивая носом прогретый уличный воздух. там, снаружи, кто-то смеется. громко, заливисто, ничего не боясь. мимо проносятся те самые чужие кроссовки, стучат каблуки, кто-то кому-то кричит: «да я тебе говорю, вот этот трамвай наш, бежим!». им пока не нужны коробки. они говорят все прямо сейчас, кричат друг другу через плечо, спорят у светофора и живут. петя улыбается. вот бы этот кто-то невидимый, кто приносит к архиву ночью коробки, приносил только легкие. он бы хотел, чтобы однажды его собственное «я скучаю», написанное на маленьком клочке тетрадного листа, оказалось в одной из них и не ощущалось тяжелее металла в ладонях, спрятанных перчатками. первоначально план был разложить легкую коробку до конца. потом - тяжелую. потом все сшить и расставить по полкам, но взгляд цепляется за белый уголок, совсем неправильно торчащий из коробки. петя тянется к нему неосознанно, как завороженный, и с шипением одергивает пальцы. на подушечке указательного выступает кровь. ай. он вздыхает. подловил. — ну чего ты, м? иди сюда, — спокойно говорит листу, как дикому уличному коту, потом снова тянет из коробки. на листе неожиданно больше одной строки. при этом, это не связное письмо, скорее, записи в дневнике - редко бывает, когда именно так. тем не менее, бывает. иногда такое читать даже больнее. «сегодня снова хотел написать тебе и не написал» «хоть что-то, хоть просто привет - и не смог» «я не знаю что сказал бы тебе если бы снова тебя увидел» «наверное, что я придурок» «и что очень сильно скучал» «я думал, так будет лучше» петя снова и снова пробегает глазами строчки, выдыхает через нос. думал, так будет лучше. слава эхом разносятся по черепной коробке. «думал» «лучше» «скучал» петя собирается аккуратно перехватить лист за края, чтобы не порезаться снова, но вдруг замирает. бумага перестает кусаться. острые, как бритва, края разглаживаются, становятся мягкими, податливыми, а сам листок начинает ощутимо теплеть. петя гладит его на весу и замечает, что листок липнет к ладони, как один из тех, что были в хорошей коробке. он даже проверяет: проводит по самому краю, и листок не оставляет пореза, только загибается немного уголок. петя хмурится. больше на листке ничего нет, на обратной стороне тоже. он смотрит внимательно на текст, потом на коробку, потом снова проводит пальцем по краю - ничего. но первая ранка есть, хоть уже и не кровит. листок совершенно точно теплый, ему не показалось. странно. петя перечитывает снова. потом определяет ему место и отвлекается на вспыхнувший экран телефона. владик бля братан ты просто не поверишь

жемчужные ноги королевы красоты одарили тебя улыбкой??

владик да иди ты)) я ей сказал

а она что?

владик она сказала что ей никто и никогда так пафосно не признавался!! и что конечно она сходит со мной в кафе! и петяяяяяяяяя что я тоже ей нравлюсь прикинь? илоне ну она еще конечно сказала что я дурак раз не заметил ее знаки я правда так и не понял какие да пох по ходу дела разберемся петя улыбается телефону так широко, что даже щеки болят.

я в тебя всегда верил, владос. ты красавчик. сегодня в общагу не придешь? ;)

владик в смысле ты меня уже выселил?

да, сумки с вещами у двери.

владик ну ты ваще друг называется у тебя там как? много тяжелых сегодня? петя бросает взгляд на лотки.

как обычно.

одно только странное было.

сначала кусачее, а потом…

я даже не знаю.

как будто потеплело.

может, показалось.

сейчас, подожди, сфоткаю тебе.

петя тянется рукой к лотку, на котором написано «прости», но верхний листок в нем - не тот. ладно. может быть, «вернись?». тоже нет. петя откладывает телефон и пересматривает все верхние листочки. потом еще раз. потом заглядывает под стол. такое было впервые, чтобы петя потерял листок. не то, чтобы его за это сильно наказали бы - петя даже не знает, кто наказывает в этом архиве, он вообще онлайн устроился, но это правда странно.

прикинь, оно пропало.

владик это как? может, внимательно посмотри еще раз? у тебя же там все подотчетное

не, серьезно. листочка нет.

владик а что хоть было написано? петя воспроизводит владу по памяти строчки и одновременно пытается понять, куда мог пропасть листок со стола. ну не бывает же такого, что послание исчезает. они на то и приезжают сюда в коробке, потому что не могут просто раствориться во вселенной. только если… владик … ниче не говорю, но как будто бы знаю одного придурашного

влад.

владик че влад? я просто предполагаю петя ничего не отвечает владу, снова аккуратно перелистывает листочки в лотках. нет. «я скучал» нет. «не смог» не может быть. он смотрит на ранку на пальце, вспоминает ощущение тепла. потом мотает головой и возвращается к коробкам. когда последний оставшийся листочек оказывается подшитым в папку, а последняя папка водружена на полку, петя потягивается и смотрит в окно. там светло еще, но это может быть и шесть вечера, и восемь, и десять. того самого листочка нет.

влад, а если адресатом был правда я? я все подшил, и послания нет. оно… правда исчезло. будто растворилось.

везде смотрел, даже по коробкам.

я взял телефон чтобы тебе ответить.

потерял листок из виду.

и всё.

влад отвечает почти сразу же. наверное, уже вернулся обратно. владик а я тебе о чем че думаешь?

два года прошло.

владик ну я же не спросил сколько прошло я и так помню ты-то как с этим? че думаешь делать?

думаешь, попробовать написать ему снова?

владик лично я ниче не думаю я все еще думаю как же хорошо смотрелся бы его разбитый нос

влад.

владик знаю американ боя руками трогать нельзя в связи с чем анекдот однажды один старый крестьянин нашел волшебную лампу… петя смеется, закрывая лицо ладонью, потом гладит пальцами корешок папки «дом» на полке. все послания от влада, которые он находил и узнавал, он подшивал сюда. владик так какого цвета построить тебе мост до нью-йорка? ты когда домой? я вообще-то жду, помаду с щеки не смываю хвастаться хочу

уже еду. жди, не смывай.

уже в трамвае петя открывает архив чатов в телеграме и внезапно понимает, что аватарка ильи стала видимой. он давно перестал проверять каждый день. последний раз заходил сюда когда? в декабре? хотел поздравить с новым годом. сообщение в чате висит с одной галочкой, как и десятки предыдущих «илья?», «я скучаю по тебе» и «почему ты исчез?» но статус пользователя теперь не «был в сети давно», а «заходил час назад». у пети дрожат пальцы, когда он набирает «привет. сегодня на работе увидел кое-что, что напомнило о тебе». если он ошибся, то ничего страшного. илья проигнорирует, как игнорировал и раньше. мало ли что - случайно снял блок, случайно сбил настройки, случайно… если же нет и то послание действительно было от ильи, то… телефон вибрирует, и петя вздрагивает от неожиданности. владик купи милкис в груди лопается шарик из тревоги, и петя почти смеется. милкис. для влада. конечно.

классический или с клубникой?

владик с клубникой сегодня отмечаем петя не хочет проверять архив. посмотрит всего одним глазком. честное слов— две галочки. спустя два года на петином сообщении илье две галочки. он кусает костяшку указательного пальца, смотрит, как вверху чата, сразу под мягким, глупым «илюша» появляется такое болезненно ласковое «печатает…» петя закрывает глаза, блокирует экран и буквально через секунду чувствует вибрацию в ладони. он боится открывать, боится увидеть, что там. уведомление на экране - с тем самым именем. илюша можно я тебе позвоню? петя выдыхает.

нашел.