Хмык в деле: инструкция по выживанию для будущих папаш

Вечер четверга обещал быть идеальным. Тихим, уютным и максимально необременительным для нервной системы. Чхве Бомгю, развалившись на стуле с таким видом, будто это трон, а он король вселенной, лениво катал в пальцах бутылку с пивом. Напротив, уронив голову на сложенные руки, сиял Чхве Ёнджун. Его улыбка была настолько широкой, что могла бы осветить пещеру сталактитов, и виной тому были полтора литра светлого нефильтрованного и отсутствие завтрашних расписаний. — Бом, ты представляешь? Никаких «ай, завтра в шесть на подъем», — простонал Ёнджун от счастья. — Мы можем сидеть вот так. Пить. Есть этот… — он ткнул пальцем в тарелку с начос, —…сырный камуфлет. — Камуфлет? — Бомгю приподнял одну идеальную бровь. — Дорогой, у тебя уже второй дипломатический скандал за вечер. Первый был с «мною вчерашним», когда ты пытался доказать, что у ленивца три сердца. — У осьминога! — возмутился Ёнджун. — И вообще, я в ударе. Он отставил пустую бутылку и потянулся за следующей. Именно в этот момент его телефон, мирно лежавший рядом с солонкой, ожил и завибрировал с такой силой, что пара крупинок соли подпрыгнула в воздух. — О, это Чонён, — сказал Ёнджун, вытирая пену с губы. — Моя любимая младшая сестра. — Единственная, — поправил Бомгю, отхлебывая пиво. — И что ей нужно в час ночи по пятницам? Логистический вопрос о месте хранения твоих старых школьных дневников? Ёнджун ткнул его локтем и принял звонок, включив громкую связь — из вредности и из желания показать Бомгю, какой он замечательный брат. — Ёнджунни-оппа! — голос в трубке звучал так же бодро, как если бы сейчас был полдень вторника, а не самый разгар ночи. — Ты спишь? — Чонён, сейчас час ночи, — наставительно сказал Ёнджун. — Нормальные люди спят. — Ты пьешь пиво, я слышу звук открывания банки, — мгновенно парировала сестра. — Мы тут с мужем подумали… Слушай, а ты вообще помнишь, что такое племянник? Бомгю хмыкнул и закатил глаза. Началось. — Ёнгю? Конечно помню. Маленький, шумный и требует постоянной подачи хлебобулочных изделий, — кивнул Ёнджун, гордясь своей проницательностью. — Ему три с половиной, он не просит булки, он требует их с воплями правосудия, — голос Чонён стал заговорщицким. — Слушай, а ты не боишься детей? — Я? — Ёнджун выпрямился на стуле, и свет лампы драматично упал на его лицо. — Я с детьми на «ты». Я — сама детскость. Вот Бомгю, например, боится. — Я не боюсь, я принципиально их избегаю, — лениво бросил Бомгю, не отрываясь от телефона. — Это разные вещи. Как боязнь пауков и нежелание приглашать паука на ужин. — Оппа, а что Бомгю делает в час ночи рядом с тобой? — немедленно уцепилась Чонён. — Опять «пьем пиво и обсуждаем тайны мироздания»? — Именно! — с энтузиазмом подтвердил Ёнджун. — Вот сейчас, например, мы обсуждаем мой скрытый талант к воспитанию. — Какой еще талант? — фыркнул Бомгю. Но Ёнджуна уже понесло. Пиво сделало своё коварное дело, развязав не только язык, но и все вокальные связки, включая те, что отвечают за самоиронию. — Чонён-а, ты не представляешь! — воскликнул он, размахивая свободной рукой. — Вот ты спрашиваешь про детей. А я тебе скажу больше. Знаешь, кто бы вышел из меня? — Выпускник вечерней школы актерского мастерства? — предположила Чонён. — Отец! — гордо провозгласил Ёнджун, ткнув себя пальцем в грудь. — Из меня бы получился отличный папаша! Самый лучший! Я бы устраивал пикники в гостиной, читал бы сказки голосом Панды из «Кунг-фу панда», и лепил бы пельмени, похожие на инопланетные корабли! На кухне повисла пауза. Чонён что-то переспросила про пельмени, но Бомгю этого не слышал. Он просто сидел, отставив бутылку, и смотрел на своего парня круглыми глазами. А потом хмыкнул. Это было короткое «хм». Оно не выражало ровным счётом ничего конкретного — ни согласия, ни отрицания, ни насмешки. Просто звук, означающий: «я тебя слышал, но комментировать эту галлюцинацию на почве пенного отравления не буду». — Бомгю хмыкнул! — немедленно доложил Ёнджун в трубку, будто это был ключевой поворот сюжета. — Он хмыкнул! Это почти как одобрение! — Это как «ты дурак», — пробормотал Бомгю, пряча улыбку в горлышке бутылки. — Ой, как мило, — пропела Чонён. — Ладно, оппа, вы там не ссорьтесь. Пейте своё пиво. Пока! Она отключилась. Ёнджун уставился на телефон, потом на Бомгю, потом снова на телефон, подозрительно щурясь. — Она что-то задумала, — сказал он. — Она твоя сестра, — ответил Бомгю. — Они все задумывают. Наливай лучше третью. Они выпили еще по половине. Обсудили форму облаков за окном, вечную проблему носков, которые всегда теряют пару, и вопрос: считаются ли оладьи хлебом или отдельной цивилизацией. Ёнджун уснул прямо за столом, уронив голову на сложенные руки и тихонько мурлыкая какую-то песню. Бомгю, вздохнув с чувством «невыносимые блондины», еле дотащил его до дивана, укрыл пледом и даже выключил свет. Утро пятницы встретило их солнечными зайчиками на полу и тяжелой головой у Ёнджуна. Бомгю, как обычно бодрый и вредный, уже жарил яичницу, насвистывая что-то мелодичное. Ёнджун сидел за тем же столом, моргал и пытался собрать воспоминания в единую мозаику. — Бом, — прохрипел он. — А я вчера не звонил случайно Чонён? — Звонил, — подтвердил Бомгю, переворачивая яйцо. — Ты предлагал ей отдать тебя в отцы. Ёнджун замер с открытым ртом. Потом медленно закрыл его. — И что она сказала? — Что ты дурак. Я тоже так сказал, но потом хмыкнул. Чем, видимо, подписал себе смертный приговор. Ёнджун не понял этой фразы, но переспрашивать не стал, потому что Бомгю поставил перед ним тарелку с яичницей, ветчиной и маленьким помидором-черри, выложенным в форме улыбающегося смайлика. Вот за это Бомгю он и любил. За то, что даже после «ты дурак» он делал завтрак с любовью. День тянулся лениво. Они посмотрели фильм, Бомгю победил Ёнджуна в приставку (три раза подряд, с разгромным счётом), а потом предложил сделать «тот самый рисовый пирог с кимчи, который ты обещал уже две недели». Ровно в пять вечера в дверь позвонили. — Я открою! — Ёнджун бодро подскочил с ковра. — Наверное, посылка с амазонки, я заказал… Он открыл дверь и замер. На пороге стояла Чонён. Улыбающаяся, с большим рюкзаком за спиной. Рядом с ней, держась за руку, стоял маленький человечек. Короткие штанишки, кроссовки со светящимися подошвами, панама в виде енота, и огромные любопытные глаза, которые немедленно уставились на Ёнджуна как на заморский экспонат. — Привет, оппа! — пропела Чонён, чмокнув брата в щеку. — Мы так рады тебя видеть! А где Бомгю? Бомгю! Выходи, тут твой вердикт! Бомгю, подозревая неладное, выглянул из-за угла кухни. Увидел ребёнка. Увидел рюкзак. Увидел счастливую улыбку Чонён. И понял всё. — Ёнгю, поздоровайся с дядей Ёнджуном и дядей Бомгю! — скомандовала мама. Мальчик молча вытянул руку ладошкой вверх, как будто ожидал не рукопожатия, а монетку. А потом выдал низким, совсем не детским басом: — Здрасте. А вы кто? — Я… э-э… твой дядя? — проблеял Ёнджун, чувствуя, как мир медленно, но верно выскальзывает из-под ног. — Ага, — кивнул Ёнгю. — А ты какую машинку водишь? — Я… — Ёнджун растерянно посмотрел на Бомгю, ища поддержки. Тот стоял, скрестив руки на груди, и взгляд у него был красноречивее тысячи слов. В этом взгляде читалось: «Я говорил. Я предупреждал. Ты накаркал». — Чонён, — наконец выдавил Ёнджун. — А что… что происходит? Чонён поставила рюкзак в прихожую, достала оттуда пакет с детским питанием, сменную одежду и маленького розового единорога с оторванным ухом. — Ну как что? — спросила она, поправляя волосы. — Ты же сам вчера сказал. «Из меня бы вышел отличный папаша». А Бомгю хмыкнул. И я подумала — а почему бы и нет? Мы с мужем давно хотели съездить на выходные в горы, отдохнуть, так сказать, друг с другом, а не с тем, кто требует печеньку каждые двадцать минут. Вот я и привезла его к вам. Идеальный тест-драйв на 48 часов! Так что… — она чмокнула Ёнджуна в лоб, наклонилась к Ёнгю и громко, нарочито бодро сказала: — Будь хорошим мальчиком, Ёнгю. Не взрывай квартиру, не корми единорога рисом и слушайся дядю Бомгю. Бомгю поперхнулся воздухом. — Почему сразу меня?! — возмутился он, но Чонён уже переобувалась. — Потому что ты хмыкнул, дорогой. Хмыканье — это согласие. В нашей семье так принято. Ёнгю, пока! Дверь захлопнулась с таким же драматичным щелчком, как падает крышка в клетку с тигром. Ёнджун и Бомгю одновременно повернулись к трёхлетнему человеку, который стоял в прихожей, сжимая в руке оторванное ухо единорога, и задумчиво смотрел на их пару. — Ну, — сказал Ёнджун, нервно облизывая губы. — Дядя Бомгю. А как ты смотришь на то, чтобы… пойти поиграть в машинки? — Не хочу, — отрезал Ёнгю всё тем же потусторонне-низким голосом. — Хочу есть. — Что же ты хочешь? — осторожно спросил Бомгю. Ёнгю поднял на него свои огромные чёрные глаза, похожие на две пуговицы от пальто, и выдал с нажимом, достойным полководца: — Макароны с сосиской. Но сосиска должна быть в форме осьминога. Ёнджун упал на пол. В прямом смысле. Он просто сполз по стене и сел на холодный ламинат прихожей, обхватив голову руками. — Осьминога, — прошептал он. — Я вчера сказал «у осьминога три сердца». Это знак. Это вселенская кара за пиво в час ночи. Бомгю глубоко вздохнул. Посмотрел на закрытую дверь. Потом на ребёнка, который гипнотизировал его взглядом. Потом на своего парня, который начинал напоминать экспонат для выставки «человек в кризисе среднего возраста». — Хорошо, — сказал Бомгю, смиряясь с судьбой. — Будет тебе осьминог. Но смотри, — он погрозил пальцем Ёнгю, — один осьминог. Без сепаратистских настроений и революции на кухне. Ёнгю кивнул с серьезным лицом, подошел к Бомгю и совершенно неожиданно ткнул его пальцем в живот. — Пухленький, — констатировал он, и Бомгю показалось, что прямо сейчас, на глазах у Ёнджуна, он поседеет. — Спасибо, комплимент от трёхлетнего метаболиста, — процедил Бомгю, забирая ребёнка на руки. — Ёнджун, хватит валяться на полу. Поднимай свой… — он запнулся, — папашин организм. Мы вступаем в зону турбулентности. И если мы переживём эти выходные, я требую письменного отказа от твоей сестры на любые фразы про «хорошего папашу» сроком на десять лет. Ёнджун приподнял голову. Его лицо было лицом человека, который только что понял, что его «небольшая пятница с пивом» превратилась в эпопею под названием «Двое мужчин, ребенок и осьминог из сосиски». — А что, если… — начал он, — если он захочет спать? У нас нет кроватки. Ёнгю, всё ещё висящий на Бомгю, равнодушно повернулся к Ёнджуну. — Сплю с дядей Бомгю, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Он мягкий. Бомгю закрыл глаза. Открыл. Посмотрел в потолок, где, возможно, прямо сейчас Бог или вселенная смеялись над ним так громко, что было слышно в соседней галактике. — Если когда-нибудь, — сказал он, чеканя каждое слово, — ты снова скажешь про «хорошего папашу»… — Я больше никогда в жизни не открою рта, — торжественно пообещал Ёнджун, вставая с пола. — Клянусь единорогом с оторванным ухом. — Иди уже резать сосиски, — вздохнул Бомгю, перехватывая Ёнгю поудобнее. — Нам предстоит долгая ночь, Чхве-папочка. Ёнджун поплёлся на кухню, чувствуя на своих плечах всю тяжесть родительского долга, ответственности и внезапного осознания того, что Бомгю сейчас держит на руках его племянника, обсуждая с ним форму осьминожьих щупалец, и выглядит при этом так, будто делал это всю жизнь. И от этого зрелища сердце Ёнджуна совершило какой-то запрещённый пируэт, а потом пропустило удар. «Вот чёрт», — подумал Ёнджун, доставая сосиски из холодильника. — «Кажется, я вчера был не так уж и неправ». Утро субботы после «осьминоговой ночи» началось с тишины. Подозрительной, звенящей тишины, которая в квартире с трёхлетним ребёнком может означать только одно: либо он спит, либо он нашёл ножницы. Бомгю открыл один глаз. Потом второй. Рядом, раскинувшись звездой, посапывал Ёнджун, причём его нога почему-то лежала на подушке, а голова — на груди у плюшевого единорога с оторванным ухом. Посередине кровати, поперёк обоих, спал Ёнгю. Маленький диктатор каким-то образом умудрился занять 70% пространства, вытеснив обоих взрослых на гравитационную орбиту края матраса. — Ёнджун, — прошептал Бомгю, пихая его локтем. — Твой племянник спит животом на моём лице. — М-м-м, пахнет клубникой, — промычал Ёнджун, не просыпаясь. — Это его шампунь, идиот! Просыпайся, у меня заканчивается кислород. Ёнгю заворочался, открыл свои огромные глазищи и сонно уставился на Бомгю. Потом торжественно изрёк: — Дядя Бомгю, ты храпел. — Я не храплю. — Храпел. Как наш пылесос, когда в нём застревает носок. Ёнджун подавился смехом и окончательно проснулся. Бомгю сидел на кровати с выражением лица человека, которого только что публично обвинили в нарушении общественного спокойствия трёхлетним существом. — Слушай, мелкий, — сказал Бомгю, прищурившись. — А ты знаешь, что за ложные обвинения полагается наказание? Например, каша без сахара. — Я люблю кашу без сахара, — парировал Ёнгю и спрыгнул с кровати с ловкостью паркуриста-экстремала. — А ещё я люблю рисовать! Бомгю и Ёнджун переглянулись. Во взгляде Бомгю читалось: «Это угроза». Ёнджун, как обычно, ничего не прочитал и радостно потащил всех на кухню. Завтрак прошёл относительно мирно. Ёнгю съел три ложки каши, одну выплюнул, одной намазал стол, а остатки, кажется, спрятал в карман штанов для стратегического запаса. Ёнджун пытался изображать ответственного взрослого и вытирал ребёнку лицо каждые три минуты, попутно вытирая им же скатерть. — А давайте сегодня устроим день семьи! — внезапно предложил Ёнджун, сияя как новогодняя ёлка. — Мы же теперь почти… ну… временная ячейка общества! Бомгю медленно дожевал тост. — Ёнджун, это звучит так, будто ты готовишься к культурной катастрофе. — Нет! Мы просто оденемся одинаково! — Ёнджун аж подпрыгнул на стуле. — У меня есть идея! Помнишь, мы купили те джинсовые комбинезоны? И белые лонгсливы! Я хотел устроить фотосессию, но ты сказал, что это «позорно и пафосно». — Потому что это позорно и пафосно, — беззлобно ответил Бомгю. — А сегодня — нет! Сегодня это мило! Семейно! — Ёнджун умоляюще сложил руки. — Бом-Бом, ну пожалуйста. Представь, как это будет смешно выглядеть. — Ты действительно хочешь, чтобы мы все трое выглядели как сбежавшая группа поддержки американских фермеров 90-х? — Да! — выпалил Ёнджун. — Очень хочу! Ёнгю, который внимательно слушал весь разговор, поднял вверх указательный палец и тоном Верховного судьи произнёс: — Я тоже хочу. Буду как папа. — Я не папа, — на автомате сказал Бомгю. — Я дядя Бомгю. — Ты как папа, — твёрдо повторил Ёнгю. — Потому что ты ругаешься как папа и у тебя тоже есть пузико. Бомгю закрыл глаза, мысленно досчитал до десяти, а потом до двадцати. Ёнджун уже бежал в спальню, издавая победные кличи, а через пять минут швырнул на диван три одинаковых свёртка. Джинсовые комбинезоны были… неотразимы. В том смысле, что от них невозможно было отвести взгляд, потому что ты боялся пропустить момент, когда ткань придёт в негодность от одного только зрелища. Бомгю натянул свой с кислой миной, но белый лонгслив сидел идеально, подчёркивая ключицы, а широкие лямки комбинезона делали его похожим на модного архитектора, который внезапно решил покорять сельское хозяйство. Ёнджун выглядел как ожившая реклама счастья — уши торчали в разные стороны, комбинезон был чуть великоват, и он постоянно поправлял карман на груди, куда уже успел засунуть телефон. Ёнгю вышел последним. Трёхлетний мальчик в миниатюрной копии того же комбинезона, с безупречно белым лонгсливом и кроссовками со светящимися подошвами. Он был прекрасен. И он это знал. — Я красавчик, — констатировал он, покрутившись перед зеркалом в прихожей. — Скромность — твоё второе имя, — буркнул Бомгю, но губы предательски дрогнули в улыбке, когда он увидел, как Ёнгю серьёзно поправляет лямку, копируя его собственное движение. — Фото! Фото! — заверещал Ёнджун, хватая телефон. — Встаньте рядом! Бомгю, улыбнись, как будто тебя не похитили! Он сделал примерно тысячу снимков. На которых Бомгю смотрел то в камеру с убийственным спокойствием, то с лёгкой паникой, а Ёнгю в каждом кадре показывал язык, строил рожицы или делал «вин-вин» пальчиками. — Ладно, что дальше? — спросил Бомгю, когда сеанс фототерапии завершился. — Выходим в люди? Или так и будем позировать на фоне стиральной машины? — Выходим! — обрадовался Ёнджун. — В парк! Погода отличная! — Только никуда не заходите, — вздохнул Бомгю, натягивая на Ёнгю кепку. — Я слишком хорошо знаю твою удачу, Чхве Ёнджун. Стоит нам выйти в таком виде, как мы встретим либо твоего бывшего, либо группу журналистов. Ёнджун только отмахнулся. Он схватил Ёнгю за руку, Бомгю за другую руку (и не важно, что Бомгю вырывался), и они вышли на улицу. Солнце светило так, будто тоже хотело посмотреть на комедию. Парк был наполовину пуст, и это было счастьем. Они гуляли, кормили голубей (точнее, Ёнгю кидал в голубей печеньем, а Бомгю орал, что это жестоко и неэкологично), катались на качелях. — Бомгю, ты такой милый в этом комбинезоне! — не унимался Ёнджун, пока Бомгю пытался удержать равновесие на детской площадке. — Ты похож на пастуха из дорам. Я бы снимал тебя в кино. — Ты бы снимал меня с ума, — ответил Бомгю, но уши его порозовели. Они сидели на лавочке, когда Бомгю заметил ларёк с красками для хной и аквагримом. — Только не говори, что хочешь нам нарисовать тигров на лицах, — предупредил он Ёнджуна. — А давай! — глаза Ёнджуна загорелись. — Я не… Но Ёнгю уже тянул его за руку к ларьку, крича «Я хочу бабочку!». Ёнджун, естественно, поддержал. Через пятнадцать минут Ёнгю щеголял с бабочкой на левой щеке и с пауком на правой («потому что бабочки дружат с пауками, дядя Бомгю, вы ничего не понимаете»). Ёнджун попросил сердечко. Ему нарисовали сердечко. И второе. И почему-то третье — продавщица, молодая девушка с пирсингом, явно влюбилась в его улыбку. Бомгю категорически отказался от рисунков, но был вынужден согласиться на маленькую точку на носу, потому что Ёнгю сказал, что тогда он будет «как кролик Питер, только без усов». — Не точка. Это веснушка, — поправил Ёнджун, любуясь. — Это не точка и не веснушка. Это ошибка, которую я совершил два года назад, когда согласился жить с тобой, — проворчал Бомгю, но улыбнулся. Они шли обратно через парк, когда всё пошло по всем известному сценарию под названием «Закон подлости». Ёнгю увидел лужу. Не простую лужу, а лужу радужного цвета — где-то рядом работал фонтан, и вода смешалась с краской, которую разлили дети. Лужа переливалась всеми цветами радуги и выглядела как жидкое искушение. — Не смей! — крикнул Бомгю, заметив опасный взгляд племянника. — Я только посмотрю! — крикнул Ёнгю и с разбегу плюхнулся в лужу обеими ногами. Краска взлетела фонтаном. Разноцветные брызги покрыли всё в радиусе двух метров. Идеально белые лонгсливы троицы мгновенно превратились в абстрактную живопись. Джинсовые комбинезоны обзавелись фиолетовыми, розовыми и кислотно-зелёными разводами. Ёнджун, который стоял ближе всех, получил прямо в лицо порцию синей краски и теперь напоминал аватар из фильма про инопланетян. Наступила тишина. Птицы перестали петь. Где-то вдалеке каркнула ворона, и показалось, что она смеётся. — Ну, — сказал Бомгю, глядя на себя в луже. — Теперь мы не просто семейка фермеров. Теперь мы семейка клоунов, которые участвовали в цветной революции. Ёнгю сидел в центре лужи, абсолютно счастливый, с ног до головы покрытый краской, и показывал большой палец вверх. — Весело, да? — спросил он. Ёнджун вытер лицо рукавом (бесполезно, синяя краска только размазалась), посмотрел на свой комбинезон, потом на Бомгю, и расхохотался так громко, что у вороны выпало перо. — Мы одинаковые! — заявил он сквозь смех. — Только теперь разноцветные! — Мы одинаковые в своём идиотизме, — поправил Бомгю, но тоже не смог сдержать улыбку. Он подошёл к Ёнгю, вытащил его из лужи (ребёнок был мокрым, холодным и абсолютно довольным жизнью), и сказал: — Ты — террорист. Ты это знаешь? — Ага, — кивнул Ёнгю. — Дядя Ёнджун сказал, что я похож на маленький ураган. — Он прав, — вздохнул Бомгю. Они кое-как добрались до дома. Соседи на лестничной клетке шарахались от разноцветной троицы как от сектантов. В лифте старушка перекрестилась. Дома Бомгю немедленно стянул с себя испорченный комбинезон, оставшись в белом лонгсливе, который теперь напоминал палитру художника-абстракциониста. Ёнджун последовал его примеру, и через пять минут гостиная превратилась в склад мокрой цветной одежды. Ёнгю, переодетый в пижаму с динозаврами, был отправлен рисовать за маленький столик в углу (настоящими красками, на бумагу, и с суровым предупреждением, что если он испачкает диван — лишится десерта на неделю). Бомгю стоял на кухне, готовил латте и всё ещё вытирал с шеи фиолетовые разводы влажной салфеткой. Ёнджун подкрался сзади. Бесшумно. Как ниндзя. Как очень красивый, всё ещё в одних домашних штанах, ниндзя с синими разводами на скулах. — Бом, — прошептал он, обнимая его за талию и утыкаясь носом в шею. — Ты даже в краске прекрасен. — Отстань, я липкий, — попытался отбиться Бомгю, но без особого энтузиазма. — Ещё сильнее люблю липкого, — Ёнджун прижался плотнее и поцеловал его в плечо. — Помнишь, как в прошлые выходные, когда мы остались одни и… — Ёнджун, тут ребёнок в соседней комнате. — Он рисует. Он не слышит. Бомгю-я, ну пожалуйста, ты сегодня такой… смешной и красивый одновременно. Я хочу тебя зацеловать до потери пульса. Ёнджун развернул его к себе лицом, обхватил ладонями щёки и уже приготовился для эпического поцелуя. Бомгю даже зажмурился — ну, чисто из вежливости и многолетней привычки поддаваться этому человеческому урагану. И в тот самый момент, когда их губы должны были встретиться, снизу раздался звонкий голос: — Дядя Ёнджун! А почему вы обнимаетесь? Они замерли. Повернули головы. В проёме кухни стоял Ёнгю с кисточкой в одной руке и с рисунком в другой, на котором с трудом угадывались три фигуры: одна высокая, одна чуть ниже, и одна совсем маленькая. Судя по всему, это была их разноцветная семейка. — Мы… просто… — начал Ёнджун, всё ещё держа Бомгю за щёки. — Просто дядя Бомгю устал, — быстро нашёлся Бомгю, ловко выскальзывая из объятий. — И я его поддерживал, чтобы он не упал. — Ага, — кивнул Ёнгю, но в его глазах читалось глубокое сомнение. — А почему тогда у тебя губы такие красные, дядя Бомгю? — Это… краска! — рявкнул Бомгю. — Смылась с лица! Синяя смешалась с белой и дала красный! — Так не бывает, — авторитетно заявил Ёнгю и вернулся к своему столу. Ёнджун выдохнул. Бомгю грохнул головой о шкафчик. — Всё, — сказал Бомгю. — Флирт отменяется на сорок восемь часов. — Но Бом-… — На семьдесят два. Ты хочешь сделать ему психологическую травму? Ёнджун обиженно надул губы, которые теперь были всех цветов радуги, и демонстративно отошёл на три шага. День продолжился. Они втроём смотрели мультики (Ёнгю выбрал «Щенячий патруль», Бомгю делал вид, что ему интересно, хотя на самом деле он переписывался с менеджером под пледом). Ёнджун постоянно пытался прижаться к Бомгю поближе, но каждый раз, когда его рука почти ложилась на колено парня, Ёнгю «случайно» ронял пульт или просил попить, или внезапно объявлял, что ему нужно в туалет (и требовал, чтобы его проводили). — Это заговор, — прошептал Ёнджун, когда Ёнгю в пятый раз встал между ними на диване, раскинув руки в стороны, будто спасал Бомгю от нападения. — Это карма, — ответил Бомгю, пытаясь скрыть довольную усмешку. — Ты сам сказал, что из тебя выйдет хороший папаша. Папаши не пристают к своим парням, когда рядом трёхлетний свидетель. — А что они делают? — Они чистят картошку и меняют подгузники. Иди, кстати, проверь, не нарисовал ли он чего на стене. Ёнджун вздохнул и пошёл. А Бомгю остался сидеть на диване с Ёнгю на коленях, и маленький мальчик вдруг очень серьёзно посмотрел на него и сказал: — Дядя Бомгю. — М? — Вы с дядей Ёнджуном женитесь? Бомгю поперхнулся воздухом. Закашлялся. Постучал себя по груди. — Мы… э-э… мы не можем жениться в том смысле, который ты думаешь, маленький. — Почему? — глаза Ёнгю расширились. — Вы же любите друг друга. Мама сказала, что когда люди любят друг друга, они женятся. И целуются. Дядя Ёнджун всё время хочет тебя целовать. — Это… — Бомгю провёл рукой по лицу. — Это сложный разговор. Давай, когда тебе будет восемнадцать. — А можно я тогда буду у вас на свадьбе кольцо носить? — не унимался Ёнгю. — На подушечке. Белой. Бомгю посмотрел на этого маленького серьёзного человека в пижаме с динозаврами, с разноцветными следами краски за ушами, который строил планы на их будущую свадьбу, и что-то внутри него — тёплое, пугающее и одновременно щемящее — сжалось в тугой комок. — Посмотрим, — сказал он, чмокнув Ёнгю в макушку. — Только сначала дорисуй своего динозавра, ладно? — Его зовут Бомгю, — сообщил Ёнгю, показывая на фиолетового зауропода с огромными глазами. — Видишь? Он такой же недовольный, как ты. — Потрясающе, — пробормотал Бомгю. — Я даже в мире динозавров не могу быть счастливым. В этот момент Ёнджун, вернувшийся из коридора (где не обнаружил ничего, кроме идеально чистых стен — чудо, а не ребёнок), застыл в дверях. Он увидел Бомгю, который сидел с его племянником на коленях, целовал того в голову и при этом улыбался — не своей обычной дежурной усмешкой, а настоящей, мягкой, какой-то совершенно домашней улыбкой. И сердце Ёнджуна снова сделало сальто. В этот раз — тройное, с подвывертом. — Я люблю вас обоих, — выпалил он, шмыгнув носом. Бомгю поднял на него глаза. — Ты чего, плачешь? — Нет! — всхлипнул Ёнджун. — У меня аллергия на краску! — Ты стоишь в трёх метрах от краски. — У меня аллергия на жизнь! — заорал Ёнджун и уткнулся лицом в холодильник. Ёнгю повернулся к Бомгю, вздохнул с тяжёлым, вселенским вздохом, и сказал, как старый мудрец, повидавший жизнь: — Дядя Ёнджун странный. Но он хороший. Ты его не бросай, ладно? — Не собирался, — ответил Бомгю, глядя на то, как его парень трётся носом о дверцу морозилки. — Кто ж его такого бросит. Его только в зоопарк сдавать, и то — на карантин. Ёнгю кивнул, довольный ответом, и вернулся к своему фиолетовому зауроподу. А Бомгю так и остался сидеть, чувствуя, как маленькое теплое тело прижимается к нему всё сильнее, и думая о том, что завтра воскресенье. И завтра Чонён приедет забирать сына. И что-то подсказывало ему, что прощаться с этим маленьким разноцветным диктатором будет очень и очень грустно. Но об этом он, конечно, ни за что бы не сказал вслух. Он же Бомгю. Он хмыкает, а не плачет. Воскресенье началось с того, что Ёнгю решил стать поваром. — Я буду шеф-поваром! — объявил он в восемь утра, стоя на табуретке, которую сам притащил к плите, пока Бомгю спал, а Ёнджун чистил зубы. — Будете есть мой завтрак! Ёнджун выбежал из ванной с пеной на губах и успел перехватить маленькую руку, уже тянущуюся к пачке с рисом. — Стоп! — заорал он так громко, что проснулся даже сосед сверху (который, по слухам, спал в берушах). — Ёнгю, повара сначала моют руки! И надевают фартук! И не трогают плиту без взрослых! — А ты взрослый? — уточнил Ёнгю, окидывая Ёнджуна критическим взглядом. Пена на подбородке, растрёпанные волосы и домашние штаны с нарисованными кактусами не добавляли авторитета. — Я очень взрослый! Мне уже… много лет! — А дядя Бомгю взрослее, — отрезал Ёнгю и спрыгнул с табуретки, направляясь в спальню. Через тридцать секунд он вернулся, таща за собой заспанного, злого и невероятно взлохмаченного Бомгю. Тот щурился, как филин на солнце, и держался за дверной косяк, чтобы не упасть. — Объясни ему, — сурово сказал Ёнгю, тыча пальцем в Ёнджуна. — Он говорит, что взрослый. — Он врёт, — прохрипел Бомгю, не открывая глаз. — Он большой ребёнок. Самый большой из всех, кого я знаю. Ёнджун обиженно надул губы, но промолчал, потому что это была чистая правда. Завтрак превратился в кулинарное шоу с элементами катастрофы. Ёнгю настоял, что будет готовить омлет. Бомгю, взявший на себя роль сурового надзирателя, разрешил только размешивать яйца венчиком. Результат: яйца были на потолке, на полу, на лице у Ёнджуна и, кажется, в кармане у Ёнгю. Сам омлет, к удивлению Бомгю, получился съедобным. Даже вкусным. — Ты гений кулинарии, — сказал Бомгю, когда Ёнгю с гордым видом съел половину своей порции, а вторую половину перемазал по всей тарелке. — Знаю, — кивнул Ёнгю. — Я ещё умею мыть посуду. — Нет! — хором заорали оба дяди. Дальше был план. Ёнджун, горящий идеей провести «самый крутой выходной в истории племянниковедения», предложил устроить домашний кинотеатр с попкорном и одеялами. — Мы построим форт! — воскликнул он, размахивая руками. — Из подушек и простыней! Настоящий замок! — Тебе три года или тридцать три? — спросил Бомгю, но Ёнгю уже прыгал от восторга, а Ёнджун тащил все подушки из спальни. Форт получился эпическим. Они натянули простыни между диваном и столиком, накидали внутрь все пледы, какие были, включили гирлянду (которую Бомгю принципиально называл «этими мерцающими соплями»), и забрались внутрь втроём. — Тесновато, — заметил Бомгю, чьи колени упирались в спину Ёнджуну. — Зато уютно! — Ёнджун придвинулся ближе и попытался незаметно обнять Бомгю за талию. — Как в норе у кроликов. — Кролики не живут в норах из постельного белья IKEA. — А эти живут! — Ёнджун прижался сильнее и прошептал на ухо: — Ты пахнешь так вкусно, Бомгю-я. Можно, я тебя… — Дядя Ёнджун! — раздался громкий голос из-под вороха подушек. — Ты обещал мультик про грузовички! Ёнджун замер. Отстранился. Включил на планшете «Грузовичок Лёву» с таким выражением лица, будто ему только что сообщили, что кофе закончился навсегда. Бомгю тихонько хмыкнул и отодвинулся на безопасное расстояние. Мультик шёл уже пятую серию подряд (Ёнгю требовал повторы, потому что «этот эпизод самый лучший, там синий грузовик учится дружить»). Бомгю незаметно клевал носом, привалившись к стене из подушек. Ёнджун смотрел не на экран, а на Бомгю. На его расслабленное лицо, на разметавшиеся по плечу волосы, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. «Спящий Бомгю — это самое прекрасное зрелище в мире», — подумал Ёнджун. — «Даже когда он спит и хмурится. Особенно когда хмурится. Это так мило, что хочется укусить». Он медленно, очень медленно, как сапёр на минном поле, потянулся к Бомгю. Ёнгю сидел к ним спиной, увлечённо следя за приключениями синего грузовика. Всё шло идеально. Ещё чуть-чуть — и он коснётся губами щеки Бомгю. — Дядя Ёнджун, — сказал Ёнгю, не оборачиваясь, — а почему ты всё время пытаешься поцеловать дядю Бомгю, когда он спит? Это нечестно. Он не может дать согласие. Ёнджун застыл на полпути. Как статуя. Как очень неловкая статуя с вытянутой шеей и приоткрытым ртом. — Я… я не… — Мама сказала, что целовать спящих людей нельзя, — продолжил Ёнгю, обернувшись и глядя на дядю с выражением маленького полицейского. — Это нарушение. Она работает в больнице, она знает. — Я просто хотел поправить ему волосы! — выкрутился Ёнджун, отодвигаясь на своё место. — Угу, — Ёнгю выразительно поднял бровь. Эта бровь была скопирована у Бомгю, и выглядело это ужасающе убедительно. — Тогда почему у тебя губы сложены трубочкой? Бомгю, который на самом деле не спал уже минуты три, с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь каждым мгновением этого спектакля. «Самый лучший племянник в мире», — мысленно поставил он лайк Ёнгю. — «Золотой мальчик». — Дядя Бомгю не спит, — вдруг заявил Ёнгю, ткнув его пальцем в бок. — Он дышит как хитрый. — Неправда, — пискнул Бомгю, не открывая глаз. — Я сплю. — Спящие не разговаривают. — А я лунатик. — Лунатики ходят, а не лежат, — авторитетно заявил Ёнгю, который явно смотрел слишком много познавательных передач. — Ты притворяешься. Дядя Ёнджун, он притворяется! — Я знаю, — вздохнул Ёнджун. — Он всегда притворяется. Это его хобби. — Нет, моё хобби — терпеть вас обоих, — ответил Бомгю, открывая глаза и садясь. — И пока я вас терпел, вы тут обсуждали мои дыхательные практики. Молодцы. Команда. Ёнгю радостно захлопал в ладоши и залез Бомгю на колени. — Дядя Бомгю, а поцелуй меня! Я разрешаю! — Что? — Бомгю опешил от такой наглости. — Зачем? — Потому что я хороший мальчик! И потому что тогда дядя Ёнджун лопнет от зависти! — Ёнгю покосился на Ёнджуна, который сидел с таким лицом, будто его только что облили компотом. Бомгю задумался на секунду, а потом, не удержавшись, чмокнул Ёнгю в макушку. Громко, со звуком «муа». Ёнгю захихикал, а Ёнджун издал звук, похожий на помесь стона и смеха. — Нечестно! — взвыл он. — Почему он получает поцелуи, а я нет?! — Потому что он хороший мальчик, а ты — нет, — парировал Бомгю, ероша волосы Ёнгю. — Он не приставал ко мне в форте из простыней. — Я не приставал! Я… я просто дышал в твою сторону! — Дышал с намерениями, — уточнил Бомгю. — Это хуже, чем приставания. Ёнгю согласно кивнул, хотя вряд ли понял ни слова из этой взрослой перепалки. Но он чувствовал, что победа за ним. После обеда, когда животы были набиты супом (который Бомгю варил два часа, потому что Ёнгю требовал «звёздочки вместо морковки»), а настроение было безоблачным, как небо за окном, раздался звонок в дверь. — Это мама! — завопил Ёнгю и помчался к двери со скоростью звука. — Стоять! — заорал Бомгю, хватая его за капюшон пижамы в последний момент. — Сначала проверяем в глазок! Что я тебе говорил? — «Никогда не открывай дверь, даже если тебе обещают бесплатное мороженое, потому что бесплатное мороженое — это ложь», — на одном дыхании отбарабанил Ёнгю. — Я помню. — Молодец, — кивнул Бомгю и пошёл открывать сам. На пороге стояла Чонён. Загоревшая, отдохнувшая и сияющая, как начищенный чайник. Рядом с ней маячил муж — высокий парень с доброй улыбкой и огромным пакетом, из которого торчала коробка с тортом. — Привет, семейка! — пропела Чонён и, не дожидаясь приглашения, ворвалась в квартиру. — Ну как он? Не убил вас? Не устроил пожар? Не нарисовал на стенах? — Стены целы, — доложил Ёнджун, выходя из кухни. — А вот наша психика — не очень. — Ерунда, — отмахнулась Чонён, уже обнимая сына, который повис на ней как маленькая обезьянка. — Ёнгю, ты вёл себя хорошо? — Очень хорошо! — гордо заявил Ёнгю. — Я не давал дяде Ёнджуну целовать дядю Бомгю! В комнате воцарилась тишина. Ёнджун покраснел до корней волос. Бомгю прикрыл лицо ладонью. Муж Чонён вежливо отвернулся и сделал вид, что изучает обои. — Ах вот как, — протянула Чонён, сверкнув глазами в сторону брата. — Значит, «хороший папаша» пытался тискаться при ребёнке? — Я не тискался! Я просто… дышал! — Он дышал с намерениями, — тут же вставил Ёнгю, точно повторив фразу Бомгю. — Дядя Бомгю так сказал. Это хуже, чем приставания. Бомгю закрыл глаза и подумал о том, что когда-нибудь этот ребёнок станет великим политиком или гениальным шантажистом. Склонялся ко второму варианту. Чонён хохотала так, что слёзы текли по щекам. Муж пытался её успокоить, но безуспешно. Ёнджун стоял в углу, обнимал кактус в горшке и тихо повторял: «Я больше никогда не скажу про папашу. Никогда». — Ладно, — выдохнула Чонён, вытирая глаза. — Спасибо вам, ребята. Правда. Вы меня спасли. Мы с мужем так отдохнули… — Она подмигнула Бомгю. — Знаешь, если хочешь, мы можем оставить его ещё на недельку? Вы так хорошо сработались. — Нет! — рявкнул Бомгю с такой силой, что Ёнгю даже не обиделся, а только хихикнул. — Я передумаю, — сказал Ёнгю, глядя на маму. — Я хочу остаться с дядей Бомгю. Он вкусно готовит и пахнет клубникой. — Это мой шампунь! — возмутился Бомгю. — И он мягкий, — добавил Ёнгю, ничуть не смутившись. Чонён перевела взгляд на Бомгю, потом на Ёнджуна, который всё ещё обнимал кактус, и нежно улыбнулась. — Знаете, — сказала она, собирая рюкзак сына. — Я, конечно, пошутила про выходные. Но вы и правда будете отличными родителями. Когда-нибудь. Бомгю хотел было съязвить что-то про то, что «когда-нибудь» ещё не наступило и что он вообще-то не планирует, но слова застряли в горле. Потому что в этот момент Ёнгю подбежал к нему, обхватил за ноги и сказал: — Дядя Бомгю, ты мой самый любимый взрослый. После мамы. И папы. И дяди Ёнджуна тоже, но ты самый-самый, потому что ты не разрешаешь мне есть много сладкого, а значит, ты меня любишь по-настоящему. И это было настолько нелогично и трогательно одновременно, что у Бомгю защипало в носу. — Умный мальчик, — сказал он, погладив Ёнгю по голове. — Хотя логика у тебя странная. — Как у тебя, — хихикнул Ёнгю. Чонён забрала сына, пообещав, что «в следующий раз привезу его на месяц», под радостные крики «нет!» от обоих парней. Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Очень тихо. Подозрительно тихо после двух дней непрерывного шума, топота, криков «дядя Бомгю, смотри!» и запаха краски, который до сих пор не выветрился. Ёнджун сел на диван. Бомгю сел рядом. Они молчали минуту, две, три. — Скучаешь? — спросил Ёнджун тихо. — Нет, — соврал Бомгю, глядя в потолок. — И я нет. — Молчи. — Бомгю, а может… — Нет. Мы не будем заводить ребёнка на следующей неделе. Мы даже кактус не можем завести. Тот вон, который ты обнимал, — пластмассовый. Ёнджун посмотрел на кактус. Действительно, пластмассовый. Он вздохнул. — А может, хотя бы кота? — Кота? — Бомгю повернулся к нему. — Ёнджун, ты хочешь кота только потому, что он не будет вставать между нами в самый ответственный момент? — Откуда ты знаешь? — мечтательно протянул Ёнджун. — Кот не будет говорить «дядя Ёнджун, а почему ты дышишь с намерениями». — Кот будет сбрасывать вещи с полок в два часа ночи и орать, требуя еду. Это другой уровень хаоса. — Но он не будет рисовать на стенах. — Зато он будет драть обои. Поверь мне, как человек, который пережил двух котов в детстве. Ёнджун задумался. Потом вдруг развернулся к Бомгю, положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза. — А давай просто посидим в тишине? — предложил он. — Без ребёнка. Без катастроф. Без краски. Просто ты, я, и этот пластиковый кактус. Бомгю внимательно посмотрел на него. Потом на кактус. Потом снова на Ёнджуна. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за два дня не было ни капли сарказма. — Только если ты перестанешь дышать с намерениями. — А если я пообещаю дышать без намерений? — Не верю, но разрешаю попробовать. Ёнджун улыбнулся, придвинулся ближе и осторожно, как будто боялся, что из-за угла снова выскочит Ёнгю с кисточкой, положил голову на плечо Бомгю. — Знаешь, — прошептал он. — Я был прав. — В чем на этот раз? — Из меня бы не вышел хороший папаша, — сказал Ёнджун. — А из нас двоих — возможно. Потому что ты умный, строгий, но при этом тайком целуешь детей в макушку, когда думаешь, что никто не видит. Бомгю не ответил. Он только вздохнул и положил свою голову поверх головы Ёнджуна. На столе до сих пор стояла тарелка с остатками омлета. На полу валялся маленький носок динозаврика. Гирлянда в форте всё ещё мерцала «мерцающими соплями». А за окном начинался обычный воскресный вечер, который уже никогда не будет совсем обычным. — Ёнджун, — сказал Бомгю через минуту. — М? — Следующие выходные мы проводим без сестры. И без племянников. — А если Чонён снова приедет? — Скажешь ей, что мы уехали в Антарктиду. — А если она поверит и приедет нас провожать? — Тогда скажешь, что мы передумали и уехали на Луну. Ёнджун рассмеялся, и от этого смеха Бомгю внутри всё перевернулось. И он понял, что, наверное, если этот человек захочет однажды стать настоящим «хорошим папашей»… он, Бомгю, даже не будет сильно возражать. Но об этом, конечно, он тоже не сказал вслух. А только хмыкнул. Просто так. Для порядка.