Пока горят костры

Рэй проснулся от тишины. Не от боли. Боль стала привычной, тупой, фоновой, как гул далёкого прибоя. Не от холода. В доме было тепло, печь ещё дышала жаром. А именно от тишины, которая бывает только в глубоком лесу: плотной, слоистой, нарушаемой лишь потрескиванием дров и далёким, едва слышным журчанием воды. Он открыл глаза и сел осторожно, придерживая бок. Рана отозвалась ноющей вспышкой, но уже не той рвущей болью, что раньше. Тело медленно возвращалось к жизни. Эла в доме не было. Рэй огляделся. Вчера, в полубреду, он не разглядел деталей, а только тени и запахи. Теперь же комната открылась ему полностью: маленькая, но не тесная, с низким потолком и стенами из потемневших брёвен. Вдоль стен висели полки и на них не просто склянки, а целая аптекарская коллекция. Глиняные горшочки с крышками, ступки разных размеров, пучки сушёных трав, перевязанные льняной нитью. Рэй различил лаванду, розмарин, шалфей...те, что знал по лазаретам. Остальные были ему незнакомы. У окна стоял горшок с жасмином. Белые цветы, мелкие, как звёзды, усыпали весь куст. Рэй нахмурился и перевёл взгляд выше. Над полками, почти под самым потолком, лежали книги. Старые, в кожаных переплётах, с выцветшими корешками. Рэй прищурился: он знал грамоту, его учили в офицерской академии, но названий не разобрать. Буквы стёрлись от времени. Три тома...нет, четыре... Слишком много книг для простого травника. Слишком старые для деревенского знахаря. "Маг?!" Слово всплыло в голове, но Рэй отогнал его. Спустя несколько секунд оно вернулось, как возвращается вкус крови во рту. «Слезу Василиска» не лечат травами. Три дня назад он был на волосок от смерти, а теперь сидит и разглядывает книжные полки. Так быстро не выздоравливают. Он заставил себя встать. Ноги держали плохо, каждый шаг отдавался в боку, но Рэй всегда был упрям. Он нашел свою рубаху и доковыляв до двери, толкнул её вышел на крыльцо. Лес встретил его сырой прохладой. Пахло мокрой землёй, хвоей и тем самым жасмином — тонким, нежным, невидимой нитью вплетённым во все остальные запахи. Рэй глубоко вдохнул и лёгкие отозвались странным хрипом. Где-то глубоко внутри что-то булькало, вязкое, неприятное. Он откашлялся и пошёл на звук воды. Тропинка вела от дома вниз, к ручью. Рэй шёл медленно, придерживаясь за стволы деревьев. Шагов через сорок деревья расступились и он увидел ручей — широкий, быстрый, с прозрачной водой. А ещё через двадцать шагов — каскад. Небольшой уступ, метра полтора высотой, с которого вода падала в каменную чашу, поднимая облако брызг. И там, под струями, спиной к нему, стоял Эл. Рэй замер. Вода стекала по плечам омеги, по позвоночнику, по узкой талии, которая плавно переходила в бёдра. Кожа была бледной, почти светящейся в сером утреннем свете, и на ней блестели капли как роса на лепестках. Мокрые пепельного цвета волосы прилипли к шее, и Рэй, сам не зная зачем, проследил взглядом их изгиб — от затылка вниз, к плечам, к лопаткам, которые чуть двигались, когда омега поднимал руки к волосам. Он был красив. Не смазлив, не миловиден, а красив той особой, хрупкой красотой, от которой у альфы внутри что-то сжимается. Тонкие запястья. Узкая спина. Линия талии, переходящая в округлые бёдра, на которых Рэй задержался взглядом дольше, чем следовало. Он смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, тёмное — то, что он привык не сдерживать. Но сейчас, впервые за много лет, он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел, забыв о боли в боку. А потом лёгкие сжало. Это было внезапно — глубокий, рвущий спазм, поднявшийся откуда-то из груди. Рэй согнулся пополам и закашлялся — страшно, надсадно, не в силах остановиться. Изо рта вылетело что-то тёмное, вязкое, маслянистое и шлёпнулось на землю у его ног. Чёрная мокрота. Остатки яда. Кашель эхом разнёсся по лесу. Эл обернулся мгновенно и замер. Вода стекала по его лицу, по груди, по животу. В широко распахнутых глазах мелькнул испуг, который тут же сменился яростью. — Ты что здесь делаешь?! — голос прозвучал резко, совсем не так, как в доме. — Тебе нельзя вставать! Рэй выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Несмотря на слабость и кашель, уголки губ дрогнули в усмешке. — Услышал воду. Решил посмотреть. — Посмотрел? А теперь уйди, — отчеканил Эл, прикрывая грудь руками. Щёки его залил румянец — не от смущения, от гнева. — Дай мне одеться. Рэй не двинулся. Он облокотился плечом о ствол дерева и скрестил руки на груди — насколько позволяла рана. Взгляд его, уже откровенно наглый, скользнул по фигуре омеги — вниз, по воде, туда, где бёдра скрывались под рябью. — Не буду врать, — протянул он. — Ради такого вида стоило получить стрелу. Особенно ради этих бёдер. Я думал, ты тощий, а тут есть за что подержаться. Эл вспыхнул. Не покраснел, а именно вспыхнул, как сухой хворост от искры. — Пошёл вон, — сказал он тихо, но в голосе звенела сталь. — Живо. Рэй усмехнулся шире. Усмешка вышла кривой, но до странного довольной. Он оттолкнулся от дерева и, чуть пошатываясь, развернулся спиной. — Ладно, ладно...ухожу. Но ты зря прячешься. Такой омега не должен скрывать то, чем природа наградила. Только вот водичка холодная, наверное? Смотри не простуди свои... — Эй! Он засмеялся хрипло, с одышкой и медленно побрёл обратно к дому, оставляя за спиной разъярённого омегу. Смех быстро стих. У крыльца Рэй снова закашлялся, на этот раз тише и привалился плечом к косяку. В голове шумело. Перед глазами всё ещё стояла картина: вода, брызги, мокрые волосы на бледной шее, узкая спина, плавный изгиб талии, переходящий в... Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Что-то было не так. Он — альфа, командир, тот, кто привык брать. Почему он просто стоял и смотрел? Почему не подошёл, не схватил, не взял, как делал всегда? "Потому что ты едва на ногах стоишь, идиот!", — ударила мысль в голову. Да. Конечно. Просто слабость. Просто рана. Не потому, что этот омега смотрит на него без страха. Не потому, что от него пахнет жасмином и дождём. Не потому, что в его глазах гнев, а не покорность. Просто слабость... Рэй вошёл в дом, тяжело опустился на постель и закрыл глаза. Через несколько минут хлопнула дверь. Эл вошёл одетый, с мокрыми волосами, с каменным лицом. Он молча прошёл к печи, взял котелок, начал что-то заваривать, не глядя на гостя. — Я выплюнул что-то чёрное, — сказал Рэй, не открывая глаз. — Это яд? Эл помолчал, потом ответил сквозь зубы: — Да. Остатки. — Это твои травы? Снова пауза. На этот раз дольше. — Мои травы, — сказал Эл сухо. — Пей отвар и спи. А в следующий раз не выходи из дома без разрешения. Рэй открыл глаза и посмотрел на него. Эл стоял к нему спиной, но плечи были напряжены, а кончики ушей горели красным. — Ты странный омега, — сказал Рэй задумчиво. — Другой бы испугался или заплакал. А может начал кокетничать... А ты орёшь. Приказываешь и смотришь так, будто это ты здесь главный. — Потому что я здесь главный, — отрезал Эл, поворачиваясь. В его светлых глазах всё ещё кипела злость. — Это мой дом. Мой лес. Мои травы и ты здесь только потому, что я так решил. Запомни это... Рэй смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В груди что-то ворочалось — не злость, не желание, а что-то третье, чему он пока не мог подобрать названия. — Запомню, — сказал он наконец. И действительно запомнил.