Ты

Я пишу тебе. Я не знаю, зачем я это делаю. Может быть, чтобы вытеснить его голос из своей головы — тот, что звучит во мне с тех пор, как он передал мне всё. Может быть, чтобы отделить свои мысли от его. Может быть, чтобы хоть где-то, хоть в этих строках, существовала правда о том, что он с тобой сделал. О том, что я с тобой сделал. Потому что теперь между нами нет границы. Я провожу стилосом по пергаменту, но линии исчезают, как только я поднимаю взгляд на тебя. Как только я вижу тебя. Исчезает. Всё исчезает. Кроме тебя. Ты. Он... Не он. Нет. Я. Потому что теперь я — это он, а он — это я, и границы между нами больше не существует. Я убивал тебя, я любил тебя, я ломал тебя, я хоронил тебя, я воскрешал тебя, я ждал тебя у края бездны и сам же сталкивал в неё. Я помню всё, что он помнил. Я помню всё, что он делал. Я не знаю, моя ли это любовь к тебе или его, выверенная в миллионах повторений, концентрированная, как яд. Густая. Тёмная. Настоящая. Я — продолжение его, даже если хочу думать иначе. Я — наследник его и заложник. Я — его голос, который теперь звучит моими губами. Моими. Моими? Я не знаю, чьи эти губы. Чьи эти руки. Чьи эти мысли. Я смотрю на свои пальцы и вижу его пальцы. Я смотрю на тебя и вижу тебя его глазами. Его миллионами глаз. Я не знаю, кто смотрит. Я не знаю, кто пишет. Воздух пахнет оливковым маслом и нагретой бронзой. Стилос царапает воск. Рука ноет. Я сжимаю его слишком сильно. Так же, как сжимал меч. Те же пальцы. Тот же хват. Но сейчас я не убиваю. Сейчас я просто пишу. Пишу и смотрю на тебя. Ты жив. Ты ещё жив. Я помню, как впервые тебя убил. Нет, помнит он. Но мои руки дрожали. Но его руки дрожали. Но я плакал. Кто плакал? Я не знаю. Я помню слёзы на твоём лице. Солёные, как воды Стиксии. Я помню их вкус, как и вкус твоей крови. Я помню, как ты улыбнулся. Губы сложились в довольную улыбку, хотя из груди торчал мой клинок. Он помнит. Я помню. Мы помним. Мы — одно. Я — это он. Я — это он? Я — это он. Я — это Ты. Ты сидишь в другом конце мегарона, и масляная лампа бросает золотые отсветы на твоё лицо. Тени сгущаются по углам. Я смотрю на тебя. Я цепляюсь за тебя, как за единственное, что отделяет меня от безумия. Я сделал с тобой это. Не здесь. Не в этой жизни. Там — в циклах, которые мне не принадлежат и которые я не могу забыть. Я не могу забыть. Я не могу забыть. Я пробовал. Не получается. Ты всегда возвращаешься. Ты. Ты. Только ты. Всегда ты. Я мог бы написать тебя с закрытыми глазами. Воском на дощечке, углём на стене, кровью на камне. В тридцати трёх миллионах поз. В тридцати трёх миллионах освещений. В тридцати трёх миллионах состояний. Ты. Изгиб твоей шеи. Она — край амфоры на стыке горла и плеча: та точка, где гончар надавил слишком сильно, и глина пошла трещиной, невидимой глазу. Она — тетива лука, натянутая до предела: ещё мгновение, и лопнет с сухим треском. Она — река, по которой я шёл тридцать три миллиона раз. Твоя яремная впадина — омут, в котором я тонул. Твой кадык — порог, о который я спотыкался. Твои вены — притоки, которые я переходил вброд, зная каждый камень на дне. Ты. Красные кончики волос на плече. Красный на белом, как мазок охры на мраморе: ещё не растёртый, влажный, хранящий след пальцев художника. Гранат, разломленный пополам: зёрна высыпаются, сок течёт по запястью. Капля крови на простыне, ещё не успевшая остыть: та, что осталась на моих пальцах и не отмылась до сих пор. Ты. Золотая серьга с сапфиром, качающаяся в такт твоему дыханию, словно маятник клепсидры. Сапфир в ней ловит свет лампы, бросая блики на мраморную стену и рассыпая их синими осколками. Когда ты наклоняешь голову, она касается твоей шеи. Когда ты поворачиваешься ко мне, она замирает на мгновение, прежде чем качнуться в обратную сторону. Я слежу за ней, как моряки следят за звёздами. Она — единственное, что никогда не менялось. Ты. Твои пальцы. Суставы. Косточки. Шрамы на костяшках — те, что ты помнишь, и те, которых никогда не получал в этой жизни. Я знаю каждый из них. Я знаю историю каждого. Я был причиной половины. Я вижу, как сухожилия перекатываются под кожей при каждом движении. Ты разжимаешь и сжимаешь пальцы. Я вижу. Я всегда видел. Я узнал бы эти пальцы в полной темноте, на ощупь, по одному прикосновению, потому что ничьи пальцы не касались меня столько раз, сколько твои. Вот что я вижу, когда смотрю на тебя. Вот что я вижу, когда закрываю глаза. Ты. Только ты. Всегда ты. Я пишу тебе. Ты поправляешь хитон. Дрожащие языки пламени падают на твои пальцы. Они двигаются машинально. Я знаю каждое их движение. Каждое. Ты касаешься фибулы на поясе, которую я десятки миллионов раз расстёгивал сам. Ртом. Пальцами. Зубами. А сейчас ты делаешь это машинально, не глядя, и я не могу отвести взгляд. Твои пальцы скользят по ремню, поправляют, затягивают. Я знаю этот жест. Я знаю его в сотнях миллионах вариаций. Я знаю тебя лучше, чем скульптор знает свою статую. Лучше, чем кто-либо когда-либо знал другого человека. Я знаю тебя в тридцати трёх миллионах пятиста пятидесяти тысячах триста тридцати семи оттенках. Ты не знаешь, насколько многое я мог бы рассказать тебе о тебе самом. О твоём теле — я знаю его лучше, чем собственное. Я знаю каждый шрам, каждую родинку, каждый изгиб. Я знаю, где у тебя след от моего ксифоса — тонкая белая линия на рёбрах — о котором ты не помнишь, но который остался с тобой навсегда. Навсегда. Как и я. Сейчас на тебе нет многих ран. Сейчас твоя кожа чиста. Но я вижу их все. О твоих страхах. Ты боишься, что твоя мать бы разочаровалась. Ты боишься стать таким, как твой отец. Ты боишься подвести тех, кто тебе доверяет. Ты боишься темноты, той, что внутри тебя. Ты боишься, что ты недостаточно силён. Ты боишься, что недостаточно хорош. Ты боишься меня. Нет, не в этой жизни. В других. В некоторых. О твоей боли. Я знаю, как она звучит. Как она пахнет. Как она выглядит — в твоих глазах, в твоих пальцах, в том, как ты сжимаешь челюсти, когда думаешь, что никто не видит. Я знаю твою боль лучше, чем свою. О том, как ты молчишь. Твоё молчание — это отдельный язык. Ты молчишь по-разному. Молчание-согласие. Молчание-отказ. Молчание-ярость. Молчание-боль. Молчание-прощение. Самое страшное — молчание-пустота. Когда ты перестаёшь отвечать. Когда тебя уже нет. Как улыбаешься. Ты. Твоя улыбка. Я считал её. Я видел её двадцать семь миллионов тридцать две тысячи четыреста двенадцать раз. Нет. Двадцать семь миллионов тридцать две тысячи четыреста тринадцать. Сегодня на палестре ты улыбнулся, когда я пропустил удар. Коротко, скупо, одними уголками губ. Я чуть не умер прямо там, потому что эта улыбка была той же самой. Всегда та же самая. Как смотришь. Ты смотришь на меня сейчас — и не знаешь. Я не могу выдержать взгляд твоих золотых глаз. Я видел их расширенными от боли. От ярости. От ужаса. От удовольствия. Я видел их пустыми. Я видел их мёртвыми. Они снова живые, и смотрят прямо на меня. На меня. Внутрь меня. Как кричишь. Я изучил все твои крики, как другие изучают языки, наизусть, до костей, до дрожи. Я знаю твой крик боли — высокий, с надрывом, он ввинчивается мне под рёбра и остаётся там. Я знаю твой крик ярости — рычащий, утробный, он рождается где-то в груди и вырывается наружу, как зверь из клетки. Я знаю твой не-крик — когда ты теряешь кого-то и не можешь издать ни звука, только воздух выходит из лёгких с таким шумом, будто мир рушится. Ты кричишь — я помню. Ты не кричишь — я слышу. Все твои крики звучат во мне одновременно. Они накладываются друг на друга: боль на ярость, ярость на отчаяние, отчаяние на моё имя. Сейчас ты молчишь. Но я всё равно слышу тебя. Я слышу тебя всегда. Ты — единственное, что звучит во мне громче, чем он. Ты смотришь. И не знаешь. Не знаешь. Не знаешь. Ты ничего не знаешь. И не узнаешь. Никогда. И это, наверное, самое милосердное, что я могу для тебя сделать. Я хочу рассказать тебе всё. Смотри, кем я был. Смотри, что я делал. Смотри и реши, достоин ли я стоять рядом с тобой. Достоин ли я вообще дышать одним воздухом с тобой. Я хочу, чтобы ты знал. Я хочу, чтобы ты простил меня. Я хочу, чтобы ты ударил меня. Чтобы ты закричал. Чтобы ты ушёл. Хоть что-нибудь. Лишь бы ты узнал. Но ты не узнаешь. Потому что я трус. Потому что я люблю тебя. Ты. Только ты. Всегда ты. Я не заслуживаю тебя. Я пишу тебе то, что ты никогда не прочтёшь. Я записываю всё, что помню. Всё, что помнил он. Всё, что я теперь — мы. Я записываю это, потому что если я не запишу, оно сожрёт меня изнутри. Оно уже жрёт. Я чувствую, как его воспоминания вгрызаются в меня, как Эринии, и я знаю: они не остановятся. Вот правда. Всё, что я помню. Всё, что я не смогу тебе сказать. Всё, что я с тобой сделал. Всё, что я хотел бы с тобой сделать. Мы — такие, какими ты нас никогда не узнаешь. Я пишу. Рука дрожит. Буквы плывут. Я нажимаю слишком сильно, и стилос прорезает воск до дерева, как мой искажённый Рассвет прорезал твою спину. Я помню. Нет. Не я помню. Он помнит. Но я помню. Я помню, как пахнет твоя кровь — медью, кипарисом, сладким мёдом. Я помню, как ты улыбался. Я помню всё. А ты не помнишь ничего. И я не знаю, что страшнее: то, что ты не помнишь, или то, что я помню за нас обоих. Я пишу тебе. Я пишу тебе. Я пишу тебе. Ты смотришь мне в глаза. Ты.