Поцелуй среди пепла

Пепел падал с небес, словно грязный, ядовитый снег, оседая на плечах, волосах и ресницах. Манхэттен, еще несколько часов назад пульсировавший суетливой, раздражающей жизнью, превратился в колоссальное кладбище из перекрученного бетона, битого стекла и искореженного металла. Небо над островом окрасилось в болезненные багрово-серые тона, сквозь которые не мог пробиться даже солнечный свет. Где-то на периферии сознания Джеймса Барнса завывали сирены — протяжно, безнадежно, словно оплакивая тех, кому уже нельзя было помочь. Ветер гнал по растрескавшемуся асфальту тлеющие обрывки газет и плотную серую пыль. Баки почти не замечал этого. Его органы чувств, обычно работавшие на пределе из-за сыворотки, сейчас были сфокусированы лишь на одной, маниакальной цели. Половина города просто перестала существовать. Это не было похоже на взрыв или инопланетное вторжение в их классическом понимании. Люди растворялись в воздухе прямо на улицах, бросая машины, которые затем на полной скорости врезались в витрины и друг в друга. Связь легла в первые же минуты. Никто не знал масштабов потерь. Никто не знал, кто остался по эту сторону реальности, а кто по ту. И всё это время, пока мир в очередной раз трещал по швам, Баки раз за разом нажимал кнопку вызова на телефоне, пытаясь дозвониться только одному человеку. Баки не верил в бога, но сейчас был готов молиться всем богам, чтобы тот оказался жив. Механический голос оператора, сменяющийся глухими, мертвыми гудками, раз за разом бил по натянутым нервам. Баки отключил устройство и убрал его в карман тактического жилета. Мир они все-таки спасли, но для Баки это все было словно в тумане. Кто-то радовался рядом, кто-то что-то говорил. Он вроде даже говорил с Бобом... И после такой грандиозной победы начался его личный ад. Начались поиски в разрушенном городе. Земо сегодня вроде собирался идти в какой-то пафосный торговый центр, и Баки первым делом отправился туда. Он методично прочесывал полуразрушенное здание, сдвигал бетонные плиты вибраниумной рукой, помогал спасателям вытаскивать раненых, но его глаза безостановочно сканировали все вокруг в поисках знакомого силуэта. Страх, который Баки Барнс, казалось, давно разучился испытывать — тупой, тяжелый, ледяной ком в солнечном сплетении, — вернулся. Он отравлял кровь, мешал дышать. Его разум, натренированный десятилетиями выживания, пытался выстраивать логические цепочки. «Гельмут Земо — это человек, который способен пережить конец света, просто потому, что у него слишком много незаконченных дел и слишком раздутое эго, чтобы умереть в случайной катастрофе. Он наверняка успел скрыться и отсиживается в каком-нибудь укрепленном подвале, пьет коллекционное вино и мысленно критикует неэффективность спасательных служб». Но логика раз за разом разбивалась о холодную реальность. Когда он видел очередной труп под развалинами, горло схватывало металлическим обручем. А если нет? А если в этот раз удача отвернулась от барона? Что, если Баки опоздал? Он увидел его, когда почти перестал надеяться. Среди апокалиптического хаоса разрушенной авеню, где спасатели пытались потушить остов перевернутого автобуса, стоял человек. Баки замер, почувствовав, как сердце пропустило удар, а затем забилось с болезненной, бешеной скоростью. Гельмут стоял к нему вполоборота. Его неизменное, идеально скроенное темное пальто было покрыто густым слоем въевшейся серой пыли, подол был разорван. Ветер, пахнущий озоном и гарью, трепал обычно аккуратно уложенные волосы. На бледной щеке виднелась длинная, запекшаяся царапина — яркий росчерк на фоне общего серого безумия. Он казался изломанным, уставшим, но он стоял на ногах. Живой. Он был просто, невероятно живой. Последние десятки метров Баки преодолел почти бегом. Тяжелые армейские ботинки хрустели по битому стеклу, но он не смотрел под ноги. Земо обернулся, услышав тяжелые шаги. Его глаза, обычно скрывающие любые эмоции за непроницаемой броней аристократического высокомерия, на секунду расширились. Но барон быстро взял себя в руки, выстраивая привычную защиту из слов. — Джеймс... — Его голос звучал хрипло от гари, но тон оставался возмутительно спокойным, почти светским. — Полагаю, сейчас ты собираешься сообщить мне, что я выгляжу совершенно неподобающим... Баки не дал ему договорить. Ему не нужны были слова. Слова были пустяком, шелухой на фоне того факта, что грудная клетка Земо вздымалась, втягивая воздух. Барнс преодолел разделявшее их расстояние рывком. Металлическая рука жестко, но без попытки навредить, сгребла плотную ткань на воротнике пальто, а живая ладонь легла на затылок Гельмута, пальцами зарываясь в пыльные волосы. Баки притянул его к себе с такой силой, что они столкнулись грудью. Это не было проявлением кинематографической романтики. В этом жесте не было нежности — только абсолютное, животное отчаяние и ошеломляющее облегчение. Баки поцеловал его так, словно хотел убедиться в его материальности, словно пытался вдохнуть в него собственную жизнь. Поцелуй был жестким, отчаянным; на губах чувствовался вкус пепла, меди и солоноватой крови. На какую-то долю секунды Земо замер. Его тело напряглось — инстинкт, не привыкшего к потере контроля человека. Но уже в следующее мгновение барон сдался. Он выдохнул прямо в губы Барнса, его руки в испачканных кожаных перчатках поднялись, вцепившись в ремни тактического жилета Баки, словно в спасательный круг. Он ответил на поцелуй с не меньшей, скрытой до этого момента, отчаянной потребностью. Вокруг них продолжал рушиться мир. Шипела пена из огнетушителей, надрывались сирены скорой помощи, где-то в соседнем квартале с глухим грохотом осели перекрытия обреченного здания. Но для Баки весь этот внешний шум превратился в белый фон. Существовал только Земо. Теплый. Настоящий. Живой. Когда нехватка кислорода заставила их отстраниться друг от друга, они не разорвали объятий. Баки тяжело дышал, его лоб упирался в лоб Земо. Живая рука Барнса спустилась на шею Гельмута, большой палец почти бессознательно нащупал пульс на сонной артерии. Ровный. Сильный. Земо молчал несколько долгих секунд, изучая лицо Джеймса. Его взгляд скользил по воспаленным глазам суперсолдата, по глубоким теням залегли под ними, считывая то, что Баки никогда бы не произнес вслух. Когда Гельмут наконец заговорил, в его голосе исчезли привычные ироничные нотки. Осталась только пугающая, тихая мягкость. — Ты думал, что потерял меня. Это был не вопрос. Земо констатировал факт, вычленяя из действий Барнса абсолютную истину. Баки шумно, прерывисто выдохнул, прикрывая глаза. У него не было сил носить маску Безжалостного Зимнего Солдата. Не перед этим человеком. — Да, — голос Баки сорвался, прозвучав как хрип. Гельмут медленно опустил взгляд на металлическую руку, всё ещё судорожно сжимающую его пальто, затем снова посмотрел в глаза Джеймсу. — Любопытно, — тихо произнес барон. Баки нахмурился, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение — привычная эмоция, когда дело касалось Земо. — Что именно? На губах барона появилась едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Она не касалась глаз, но смягчила резкие черты его лица. — Тот факт, Джеймс, что из всех людей на этой планете, ... именно ты — Зимний солдат оказался тем, кто перевернул половину разрушенного города, чтобы найти меня. Социопата и убийцу в отставке. Баки фыркнул, наконец-то разжимая пальцы и отпуская воротник Гельмута, хотя дистанцию между ними увеличивать не спешил. — Не обольщайся, Хель. Кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не воспользовался концом света в своих сомнительных целях. — Боюсь, уже поздно, — парировал Земо, и в его глазах снова блеснул знакомый лукавый огонек. — Я уже воспользовался им, чтобы окончательно испортить твою героическую репутацию. Он кивнул в сторону новых друзей друзей Баки, которые таращились на них на расстоянии, словно ничего более удивительного в жизни не видели. Несколько секунд они просто стояли рядом, возвышаясь островком спокойствия посреди паникующей толпы и работающих спасателей. Адреналин медленно покидал кровь Баки, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую усталость во всех мышцах. И тут Земо сделал то, чего Барнс ожидал меньше всего. Барон медленно, демонстративно плавно, чтобы не вызвать рефлекторной реакции, протянул руку и переплел свои пальцы с живой рукой Джеймса. Крепко сжал. Словно этот жест среди разрушенной улицы был самым естественным, самым логичным действием на свете. — Пойдем домой, Джеймс. Домой. Слово повисло в воздухе, смешиваясь с запахом гари. Когда-то давно, в другой жизни, это слово ассоциировалось у Баки с Бруклином, запахом дешевых сигарет и маминой выпечкой. Потом долгие десятилетия оно не означало ничего, кроме криокамеры и холодных стен баз ГИДРЫ. Теперь это слово приобрело совершенно новую, сложную геометрию. Оно означало просторную, безупречно чистую квартиру, которую он никогда бы не смог позволить себе сам. Оно означало бесконечные ряды книжных шкафов с фолиантами на языках, которых даже он не понимал. Оно означало раздражающе ровные стопки идеально выглаженных рубашек, терпкий запах неоправданно дорогого кофе по утрам, классическую музыку, играющую слишком громко. И человека, который умудрялся выводить его из себя, доводить до белого каления, а затем успокаивать одним лишь своим присутствием каждый божий день. И почему-то именно сейчас, стоя по колено в пепле рухнувшего мира, это слово звучало как единственно верный курс. Как спасение. Баки опустил взгляд на их сцепленные руки, затем посмотрел на профиль Земо, который уже оценивающе оглядывал пути отхода сквозь завалы. Джеймс позволил себе слабую, измученную улыбку. Он крепче сжал ладонь Гельмута. — Да, — твердо ответил Баки. — Пойдем домой.