Вспышка над Сторибруком

Бегство от тишины

Утро в Сторибруке всегда пахло океаном и соснами, но для Эммы Свон этот запах больше не был успокаивающим. Он стал напоминанием о тишине, которая поселилась в её груди, о словах, застрявших где-то между сердцем и губами. Она стояла у окна в гостиной родителей, глядя на желтый жук, припаркованный у обочины. Машина была готова к долгой дороге, а чемодан собран. Оставалось только уехать. Это решение зрело не неделями, а секундами. Однажды ночью, глядя в потолок, Эмма вдруг поняла: она не может больше дышать этим воздухом. Каждый уголок города напоминал ей о Реджине. О том, как они, смеясь, делили луковые кольца в «У Бабушки», как Реджина закатывала глаза, когда Эмма в сотый раз предлагала съездить в Бостон на выходные, как переплетались их пальцы под столом во время городских собраний. Это была пытка. Пытка быть так близко к человеку, которого любишь до дрожи в коленях, и бояться сделать последний шаг. Эмма убеждала себя, что бегство — это решение. Или возвращение к старой жизни. Она и сама не определилась. Просто боль внутри стала невыносимой. Генри воспринял новость так, как она и ожидала от своего не по годам мудрого сына. Он сидел на её кровати, пока она складывала свою красную куртку в чемодан, и молчал. — Ты злишься? — спросила Эмма, не поворачиваясь. — Нет, — тихо ответил Генри. Его голос стал ниже за последний год. Ему уже шестнадцать, и он давно перерос свои детские сказочные книги, хотя всё ещё хранил их под кроватью. — Я всё понимаю, мам. Я вижу, как ты смотришь на маму. И как она смотрит на тебя. Вы обе как два идиота, которые бояться признаться друг другу. Эмма замерла, сжимая в руках свитер. — Генри... — Ты просто пообещай мне кое-что, — перебил он. Эмма наконец обернулась. Глаза сына блестели, но он держался. — Ты будешь приезжать часто. Очень часто. Потому что я не смогу летать к тебе постоянно из-за колледжа. Ты бросишь меня в Сторибруке со всей этой магией и с дядей Нилом, который только и делает, что пускает пузыри. — Он же ребенок, — улыбнулась Эмма сквозь навернувшиеся слезы. — Вот именно. Мне нужен кто-то адекватный. Обещай, что будешь меня навещать. — Обещаю, — Эмма притянула его к себе. — Я люблю тебя, малыш. — Я уже не малыш, мам, — прошептал он в её плечо, но обнял так же крепко, как в детстве. Разговор с родителями был тяжелее. Снежка, смотрела на дочь так, будто та снова собиралась исчезнуть на 28 лет. В её глазах стоял страх. — Лос-Анджелес так далеко, Эмма. Это другой мир, — сказала она, нервно теребя край фартука. — Почему именно туда? — Потому что там нет магии, мам, — Эмма устало вздохнула. — Мне нужен шанс просто побыть Эммой Свон, а не Спасительницей. Не дочерью Белоснежки. Просто... человеком. Дэвид, положил руку на плечо жены, успокаивая её. — Ты взрослый человек, Эмма. Мы доверяем тебе. Мы не хотим, чтобы ты уезжала, но мы здесь, чтобы поддержать тебя, а не держать в клетке. Эмма кивнула, чувствуя комок в горле. Оставалось самое страшное. Прощание с Реджиной. Это случилось ранним субботним утром у дверей Лофта Прекрасных. Улица была залита розоватым светом зари. Воздух был колючим и холодным. Реджина стояла, скрестив руки на груди, словно защищаясь от удара. Она надела свои лучшие брюки и безупречную блузку, нанесла макияж, но это не могло скрыть тени, залегшие под её прекрасными карими глазами. Она не спала всю ночь. — Ну что ж, мисс Свон, — голос Реджины звучал ровно, но Эмма, знавшая её как никто другой, слышала, как дрожит каждое слово. — Значит, ты всё-таки уезжаешь. — Да, — Эмма не могла поднять глаза. Она смотрела на свои ботинки, на трещину в асфальте, на что угодно, лишь бы не видеть эту боль в лице Реджины. — Мне нужно... разобраться в себе. — Понимаю, — сухо сказала Реджина, хотя в её голове билась одна мысль: «Разбирайся здесь. Со мной. Не бросай меня». Но гордость и страх сковали её язык. Они стояли в метре друг от друга, и это расстояние казалось пропастью. Снежка и Дэвид тактично отошли к машине. Генри уже зашёл в лофт с маленьким Нилом. Тишина между Эммой и Реджиной стала невыносимой. Наконец, Реджина сделала шаг. Она молча, без единого слова, обняла Эмму. Это было объятие, полное отчаяния. Эмма уткнулась носом в изгиб её шеи, вдыхая запах духов, яблок и чего-то родного. Их руки сжались на спинах друг друга с такой силой, будто они пытались впечатать память о прикосновении в кожу. Взгляды встретились. Карие глаза в зеленые. Целая жизнь пронеслась в этом взгляде. «Скажи это», — кричало всё внутри Эммы. «Останови меня». «Я люблю тебя», — хотелось закричать Реджине, но она лишь прикусила губу до боли. Ни одна из них не проронила ни слова. Они попрощались молча. Реджина отстранилась первой, резко, будто обожглась. Она развернулась и почти бегом скрылась за дверью на лестницу которая вела в лофт, не оглядываясь. Если бы она обернулась, то увидела бы слёзы на глазах Эммы. Если бы Эмма задержалась ещё на секунду, она бы услышала, как Реджина, прижавшись спиной к двери, беззвучно рыдает. Но время вышло. Дэвид мягко взял дочь под руку. — Нам пора, милая. Надо успеть на самолёт. Желтый жук умчался вдаль по пустынным утренним улицам.

Тишина в эфире

Ближе к четырем часам дня Лофт Прекрасных наполнился запахом лазаньи. Снежка, пытаясь заглушить тревогу, суетилась на кухне, пока Реджина методично, с хирургической точностью, нарезала овощи. Они решили устроить семейный ужин. Это была попытка сделать вид, что всё в порядке. Что они просто ждут возвращения Дэвида из аэропорта. Генри сидел в гостиной, листая ленту в телефоне, но не вчитывался. Маленький Нил бегал по ковру, окруженный мягкими игрушками. В воздухе висело напряжение, которое все пытались игнорировать. — Она долетит нормально, — сказала Снежка, помешивая соус, скорее для себя, чем для Реджины. — Дэвид сказал, погода ясная. — Я знаю, — отрезала Реджина, не отрываясь от нарезки моркови. Каждое движение ножа было отточенным и резким. Она ненавидела эту морковь за то, что она хрустела, за то, что её нужно было резать, за то, что она отвлекала от мыслей об Эмме. «Почему я её отпустила? Почему ничего не сказала?» Телевизор работал фоном. Диктор новостей что-то бубнил о политике, о спорте. Никто не слушал. Реджина взяла тяжелую стеклянную посудину с собранной лазаньей, чтобы поставить её в духовку. В этот момент заголовки на экране резко сменились. Появилась яркая плашка «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ». Голос диктора изменился. Он стал серьезным, лишенным эмоций, как топор палача. — Мы прерываем вещание ради экстренного сообщения. Рейс 118 авиакомпании Eastern Airlines, следовавший из Портленда в Лос-Анджелес, потерпел крушение... Звук разбитого стекла взорвал тишину комнаты. Посуда выскользнула из рук Реджины. Осколки брызнули во все стороны, лазанья разлетелась по кафельному полу, смешиваясь с томатным соусом и битым стеклом. Пальцы Реджины повисли в воздухе, всё ещё согнутые так, будто они держали блюдо. Но в них была пустота. — ...причиной стали резко ухудшившиеся погодные условия. Самолёт пропал с радаров над горной местностью. Начата поисково-спасательная операция. Связь с экипажем потеряна... — Эмма, — прошептала Снежка, и это имя прозвучало как стон. Она покачнулась. Лицо её побелело быстрее снега, в честь которого её назвали. Глаза закатились, и она стала оседать на пол. Дэвид, к счастью, уже вернувшийся из аэропорта и стоявший в дверях, едва успел подхватить жену. Маленький Нил заплакал. Но Реджина ничего этого не видела. Мир вокруг исчез. Остался только гул в ушах. Высокий, пронзительный звон, который заглушал всё. Её сердце остановилось на долю секунды, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, грудную клетку разорвет изнутри. Это была не просто боль. Это была аннигиляция души. Отрицание накрыло её ледяной волной. «Нет. Это ошибка. Только не Эмма. Только не моя девочка». Она не чувствовала, как острый осколок впился в щиколотку через тонкую подошву домашних тапочек. Она не слышала плача Нила. Её разум отказывался принимать информацию. — Мама, — тихий, дрожащий голос прорвался сквозь пелену. Реджина опустила взгляд. Перед ней стоял Генри. Его лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, но он смотрел прямо на неё. В этом взгляде был не просто страх ребенка, потерявшего мать. В нем был страх сына, который сейчас потеряет и вторую мать, если она не справится. — Мама... — выдохнул он. Слово хлестнуло её, как пощечина, возвращая к реальности. Генри. Её сын. Их сын. Реджина прижала его к себе так крепко, как никогда раньше. Она закрыла ему уши ладонями, словно всё ещё могла защитить его от этой страшной правды. Она держалась. Потому что должна была. Потому что, если бы она сломалась сейчас, потеряла бы и его. Но глубоко внутри, под слоями шока и ужаса, загорелся крошечный, странный огонек. Реджина чувствовала её. Магию Эммы. С того самого момента, как Эмма стала Спасительницей, их магические потоки соприкоснулись. Но после того, как они стали так близки, их магия буквально сплелась в единую косу. Это была связь глубже всякой романтики, глубже крови. Это было чистое, светлое ощущение Эммы где-то на краю сознания. Сейчас это ощущение не исчезло. Оно было слабым, как пульс замерзающего человека, приглушенным расстоянием и болью, но оно было. Эмма была жива. Прошла неделя. Самая черная неделя в истории Сторибрука. Все ходили с заплаканными глазами. В «У Бабушки» было непривычно тихо. Официальные власти разводили руками. Обломки самолета нашли. Спасатели говорили о нулевых шансах найти выживших. Но Реджина не верила. Она перестала есть. Перестала спать. Она исхудала и стала похожа на призрак, бродящий по особняку. Она часами сидела в кабинете, сжимая рубашку Эммы, которую та забыла у неё месяц назад. Магия Эммы всё ещё теплилась в кончиках её пальцев. Снежка и Дэвид уже начали тихо готовиться к поминальной службе. Генри замкнулся в себе. Но Реджина не позволила им похоронить Эмму. Она пошла к Голду. В его мрачную, забитую артефактами лавку. — Она жива, — заявила Реджина без предисловий, глядя в холодные, понимающие глаза Румпельштильцхена. — Я чувствую её магию. Она бьется. Но я не могу найти её, как ни пыталась. Скажи мне, что это значит! Голд долго смотрел на неё. Он крутил в пальцах старинную монету. — Магия — это не просто инструмент, дорогуша, — медленно произнес он. — Это отражение сути. Если ты чувствуешь её, значит, Спасительница борется. Её сердце бьётся. Тело, возможно, сломлено, но дух магии в ней жив. Это не просто шанс, Реджина. Это указатель. — Указатель на что? — На то, что ты должна её найти. Пока что-то по-настоящему темное не нашло её раньше. Или пока её тело не сдастся. Её магия тянется к твоей. Используй это. Дай ей вещь, которая впитала твою любовь, и магия приведет тебя к ней. Спасательница спасла всех нас. Пора кому-то спасти её. Эти слова стали спусковым крючком. Реджина вышла из лавки другим человеком. Скорбь уступила место холодной, расчетливой ярости. Ярости на саму судьбу, которая посмела отнять у неё Эмму. Она вернулась в особняк. Генри сидел на диване, глядя в пустоту. — Мам? — тихо позвал он, увидев её горящие глаза. — Я найду её, Генри, — голос Реджины зазвучал сталью. Тем самым тоном Злой Королевы, который когда-то наводил ужас на целые королевства. Но сейчас в нем была не злоба, а непоколебимая решимость. — Я найду твою мать и верну её домой. Живой и невредимой. Чего бы мне это ни стоило. Ты останешься с бабушкой и дедушкой. — Но я хочу с тобой... — Нет, — отрезала она, но тут же смягчилась, подошла к нему и поцеловала в лоб. — Ты нужен мне здесь, в безопасности. Я не могу сражаться за неё и бояться за тебя. Я верну её тебе, обещаю. Тем же вечером черный «Мерседес» Реджины Миллс сорвался с места. Она мчалась по тому же самому шоссе, по которому Дэвид вез Эмму в аэропорт. Луна освещала путь, а в машине, на пассажирском сидении, лежал красный свитер с высоким горлом — любимый свитер Эммы. Реджина остановилась у обломков самолета, где всё ещё работали следователи. Она не побрезговала залезть в закрытую зону. Используя магию, она отводила глаза людям, пробираясь через искореженный металл. Она искала след. Но Эммы здесь не было. Значит, её нашли спасатели. Реджина вернулась в машину. Она положила свитер на колени, закрыла глаза и выдохнула. Она вложила в заклинание всю свою скорбь, всю свою надежду, всю свою невысказанную любовь. Заклинание поиска было древним и требовало огромной концентрации. Из её ладоней вырвалась тонкая фиолетовая нить магии, обвилась вокруг свитера, впитала частицу запаха и тепла, а затем, дрогнув, превратилась в светящийся компас в воздухе. Стрелка дернулась и уверенно показала на юг. Лос-Анджелес.

Забытое сердце

Лос-Анджелес встретил Реджину удушающей жарой и смогом. Город ангелов. Какая злая ирония. Магический компас привел её к большому белому зданию Медицинского центра Седарс-Синай. Сердце Реджины пропустило удар. Жива. Раз она в больнице, значит, жива. Собрав всю свою волю в кулак, она шагнула в прохладный вестибюль с кондиционерами. На стойке регистрации сидела усталая женщина в очках. — Добрый вечер, — голос Реджины был безупречен. Она знала, что без подготовки её не пустят. — Меня зовут Реджина Миллс. Я ищу свою... невесту. Она была на рейсе 118. Слово «невеста» сорвалось с губ легко. Потому что в глубине души она этого хотела. — Имя пациентки? — медсестра уже стучала по клавиатуре. — Эмма Свон. Светлые волосы, зеленые глаза. У неё, возможно, нет с собой документов, но... — Да, у нас есть неопознанная Джейн Доу с тяжелыми травмами, подходящая под описание, — медсестра нахмурилась. — Подождите, я позову дежурного врача. Через полчаса к Реджине вышел немолодой уставший врач. — Мисс Миллс? Вы назвались невестой мисс Свон? — Да. Мы собирались пожениться, но потом она решила слетать в Лос-Анджелес одна... уладить какие-то дела перед церемонией. Я с ума схожу, доктор. Я готова предоставить любые доказательства, фотографии. Пожалуйста, скажите мне, она жива? Врач смягчился, глядя в полные слез и стали глаза этой красивой женщины. — Пройдемте в мой кабинет. Мисс Свон жива. Но, боюсь, у меня не самые хорошие новости. Они прошли в тесный кабинет, заваленный бумагами. — Ваша невеста — единственная, кто выжил в той катастрофе. Это чудо. Но чудо досталось дорогой ценой, — врач вздохнул. — У неё тяжелая черепно-мозговая травма. Она в коме уже почти две недели, с самого дня крушения. Мы подключили её к аппарату ИВЛ, поскольку самостоятельно она дышит с трудом. Кроме того, при таком отеке мозга... очень высока вероятность ретроградной амнезии. Если она очнется, она может не вспомнить ни вас, ни себя. Каждое слово было ударом хлыста. Потеря памяти? Эмма может её забыть? — Я хочу её видеть. Пожалуйста. Умоляю вас, — прошептала Реджина, и в её голосе больше не было королевской стали, только мольба женщины, теряющей всё. Врач колебался, но что-то в этой посетительнице заставило его нарушить правила. — Только на несколько минут. И приготовьтесь. Выглядит она... плохо. Палата реанимации встретила Реджину писком приборов и ритмичным шипением аппарата вентиляции легких. Шторы были задернуты. На узкой койке лежала Эмма. Реджина замерла у порога, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это была её Свон, но одновременно и нет. Лицо, всегда сияющее жизнью и упрямством, теперь было бледным до серости. Под глазами залегли глубокие черные синяки, похожие на кровоподтеки. Светлые волосы, её прекрасные локоны, спутались в колтуны. Голова была перебинтована, на лбу виднелись следы запекшейся крови. Трубка, входящая в горло, казалась чудовищным оскорблением. Врач тихо прикрыл за собой дверь. Реджина осталась одна. Ноги подкосились. Она рухнула на стул, стоящий у кровати, и схватила холодную, безвольную руку Эммы в свои ладони. И тогда броня, которую она строила все эти дни, рухнула. Слезы, которые она сдерживала, прорвали плотину. Она рыдала, прижимая руку Эммы к своей щеке. — Прости меня, — шептала она, захлебываясь слезами. — Прости, прости, прости... Она повторяла это слово, как молитву. Сто раз. Тысячу. — Я должна была остановить тебя. Я должна была сказать тебе... Я такая дура, Эмма. Такая трусиха. Я боялась. Боялась, что если признаюсь тебе в любви, ты испугаешься и убежишь. Но ты всё равно убежала. Я люблю тебя, Эмма Свон. Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Я люблю твой смех, твои дурацкие шутки, твою привычку оставлять крошки на столе и твою невероятную способность верить во всех, кроме себя. Я люблю тебя... Она говорила и говорила, понимая, что Эмма её не слышит. Но это было неважно. Эти слова рвались наружу, как кровь из раны. — Очнись, Свон. Пожалуйста. Вернись ко мне. У нас ещё ничего не было. У нас же всё было впереди. Я не позволю тебе уйти. Ты не можешь просто так сдаться. Реджина провела в этой палате трое суток. Она не ела, почти не спала. Медсестры пытались её выгнать, но она возвращалась. Она сидела у кровати, гладила руку Эммы и рассказывала ей истории. Она разговаривала с ней, наполняя палату своим голосом, своей магией, своей любовью. На четвертую ночь усталость взяла свое. Где-то глубокой ночью, когда за окном шумели редкие машины, Реджина положила голову на кровать, рядом с рукой Эммы, и провалилась в тяжелый сон без сновидений. Сквозь сон она почувствовала движение. Слабое пожатие. Реджина подскочила, мгновенно проснувшись. Она подняла голову и увидела, что пальцы Эммы сомкнулись вокруг её запястья. Слабо, но ощутимо. Она перевела взгляд на лицо. Зеленые глаза были открыты. — Врача! — закричала Реджина, вскакивая со стула. — Врача, срочно! Началась суета. Прибежали медики. Загорелся яркий свет. Реджину оттеснили в угол, но она не сводила глаз с Эммы. Врачи убрали трубку ИВЛ. Несколько томительных секунд тишины, а затем раздался хриплый, надрывный вдох. Эмма задышала сама. Она была в сознании. Её глаза, полные боли и смятения, скользили по лицам врачей, по потолку, пока не остановились на Реджине. В этих глазах был страх. И пустота. Врачи начали задавать вопросы. Как вас зовут? Какой сейчас год? Вы помните, что произошло? Эмма морщилась, как от боли. Она попыталась что-то сказать, но получился лишь шепот. Реджина осторожно подошла ближе. — Эмма? — тихо позвала она. И тут мир Реджины рухнул во второй раз. — Я... я знаю вас, — прохрипела Эмма, глядя на Реджину. В её глазах не было ни тепла, ни любви. Только узнавание. Холодное, как учебник истории. — Вы... Реджина. Приемная мать Генри. Сердце Реджины покрылось льдом. — А вы здесь... почему? — спросила Эмма, нахмурившись. — Где Генри? С ним всё в порядке? Я помню... я помню, как он привез меня в Сторибрук. Почему я в больнице? Где мой сын? Врачи переглянулись. Они начали что-то объяснять Реджине. Ретроградная амнезия. Черепно-мозговая травма стерла последние годы. Пациентка помнит себя на момент прибытия в Сторибрук. Её память остановилась в тот день, когда она впервые переступила городскую черту. Всё, что было после, исчезло. Реджина стояла, словно громом пораженная. Эмма не помнила ничего. Их ночные разговоры на скамейке у особняка, когда они спорили о методах воспитания Генри. Их совместные приключения. Их примирения после ссор. Тот вечер под яблоней в саду, когда они сидели молча, глядя на звезды, а потом их пальцы сплелись. Их первый, единственный поцелуй, такой нежный и горький, потому что обе понимали, что он всё меняет. Эмма всё забыла. Реджина вышла из палаты, когда медсестры начали ставить капельницы. В коридоре она прислонилась к стене и сползла вниз. Её трясло. Судьба сыграла с ней самую злую шутку. Она нашла свою любовь, вернула её с того света, но потеряла навсегда. Эмма снова видела в ней только врага. Но когда она подняла заплаканные глаза, в них снова загорелся тот самый огонь. Спасательница спасла весь город. Теперь была очередь Королевы. — Я заставлю тебя вспомнить, — прошептала Реджина. — Я верну тебя. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Нежность в тени прошлого

Прошла еще неделя. Эмма окрепла настолько, что врачи согласились на её выписку. Они предупредили Реджину, что давить на пациентку нельзя. Воспоминания могут возвращаться спонтанно, а могут не вернуться вовсе. Нужно создать спокойную, знакомую обстановку. Реджина решила, что единственный выход — это Сторибрук. Только там, среди знакомых улиц, магия могла помочь мягко и незаметно. Они улетели последним рейсом из Лос-Анджелеса. Эмма сидела у иллюминатора, закутанная в плед, молчаливая и настороженная. Она всё ещё не понимала, почему именно Реджина, её бывший враг, сидит рядом и заботится о ней. Где её родители? Где Генри? В аэропорту их встретил Дэвид. Увидев отца живым и невредимым, Эмма нахмурилась. Она помнила, что он был в коме. В её реальности он всё ещё был Принцем в больнице. Увидев его здоровым и улыбающимся, она испытала шок. По дороге в Сторибрук никто не говорил о трагедии. Дэвид просто вел машину, а Реджина сидела сзади рядом с Эммой, стараясь не касаться её, но быть как можно ближе. Когда они въехали в город, Эмма прилипла к окну. Всё было как будто знакомым, но каким-то... неправильным. Слишком спокойным. В лофте Прекрасных её встретили мать и... повзрослевший Генри. — Мама! — Генри бросился к ней, но остановился, увидев растерянность в её глазах. Реджина предупредила его. — Привет, мам, — сказал он мягче, почти шепотом. — Ты как? Эмма смотрела на него во все глаза. Он был не тот десятилетний мальчик, которого она помнила. Это был юноша. Высокий, с пробивающимися темными волосами надо лбом, с голосом, который ломался. — Генри? — выдохнула она. — Ты... ты такой... большой? — Ну, знаешь, дети имеют привычку расти, — неловко пошутил он, но глаза его были влажными. Жизнь начала входить в странное, искаженное русло. Эмма поселилась в квартире родителей. Ей было неловко и страшно. Она чувствовала себя чужой в собственной жизни. Все относились к ней с трепетной осторожностью, словно она была хрустальной. Слишком много сочувствующих взглядов. Слишком много недоговоренностей. Только Реджина вела себя иначе. Она держала дистанцию, но её присутствие было постоянным, как стук сердца. Именно Реджина следила, чтобы никто не давил на Эмму. Когда Снежка слишком эмоционально начинала рассказывать о «старых добрых временах», Реджина стальным взглядом заставляла её замолчать. Когда Дэвид пытался завести разговор о магии, Реджина тактично переводила тему. Она стала её тенью-хранителем. Эмма этого не понимала, но чувствовала странное тепло, исходящее от этой строгой женщины. Месяцы тянулись медленно. Лето сменилось на осень. Воспоминания возвращались крошечными обрывками. Запах корицы вдруг напомнил ей пирог, но она не знала, чей. Вид желтого жука заставил сердце сжаться без причины. Однажды она гуляла по городу и наткнулась на сад за особняком Миллс. Там росла старая яблоня. Эмма замерла. Образ ударил в голову, как молния: ночь, две фигуры на скамейке, запах цветущих яблонь, тепло рядом. Чье-то дыхание совсем близко... Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив Эмму с колотящимся сердцем. Она не могла понять, почему, думая о Реджине, её тянет к этому дереву. А потом наступила та самая среда. Вечер, наполненный запахом приближающейся грозы. Реджина сидела в беседке, скрытой в глубине сада. Генри ушел к своему другу Нику с ночевкой. Особняк был пуст. В тишине сада она позволила себе минутную слабость. Она закурила. Дым поднялся в прохладный воздух, смешиваясь с ароматом влажной земли. Вредная привычка, которая вернулась к ней ещё во времена первой войны с Питером Пеном и теперь напоминала о себе в минуты сильного стресса. Она курила всего пару сигарет в неделю, но в последние месяцы, наблюдая за тем, как Эмма смотрит на неё без прежнего тепла, пачка стала пустеть быстрее. Хруст гравия заставил её обернуться. По садовой тропинке шла Эмма. На ней была простая джинсовая куртка, а волосы были собраны в небрежный хвост. Она выглядела здоровее, синяки под глазами почти исчезли, но взгляд оставался потерянным. Увидев Реджину, она нерешительно помахала рукой. — Привет, — тихо сказала Эмма. — Мисс Свон, — Реджина выдохнула дым в сторону. — Не ожидала тебя увидеть в такое время. Что-то случилось? Эмма подошла и без приглашения села на скамейку рядом с ней. — Я не знала, что ты куришь. — Это редкость. Скорее исключение, — Реджина стряхнула сигарету о пепельницу с большей силой, чем требовалось. — Когда-то я начала, чтобы справиться с нервами после первого заклятья. Потом почти бросила. Но сейчас... сама понимаешь. — Понимаю, — Эмма посмотрела на тлеющий окурок. — Из-за меня. Реджина не ответила. — Я вспомнила кое-что, — вдруг сказала Эмма. Реджина напряглась, но не повернула головы. — Я вспомнила этот сад. И эту беседку. И яблоню. Реджина резко выдохнула. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. — Мы были здесь вместе, — продолжила Эмма. — Ночью. Было лето. Очень тепло. Мы о чем-то спорили, а потом замолчали. А потом... мы поцеловались. Слова упали в тишину, как капли дождя по крыше беседки. Реджина медленно повернула голову. Их взгляды встретились. В глазах Эммы больше не было той холодной отстраненности, которая пугала Реджину последние месяцы. — Я знаю, что моя память — это решето, — сказала Эмма. — Я не помню, как рос Генри. Я не помню, как помирились мои родители. Я не помню множество вещей. Но я знаю, что с того самого момента, как я очнулась в больнице и увидела тебя, я чувствую вот здесь, — она прижала руку к сердцу, — что ты — мой дом. Я не помню, говорила ли я тебе когда-нибудь об этом. Но я люблю тебя, Реджина. Кажется, я любила тебя всегда. Рука Реджины, державшая сигарету, дрогнула. Сигарета выпала из её пальцев. Маленький огонек коснулся ткани платья, прожег крошечную дырочку, оставляя дорожку пепла, и упал на деревянный пол, рассыпавшись искрами. Она смотрела на Эмму в полном ступоре. «Я люблю тебя». Те самые слова, которые она так боялась сказать сама, теперь звучали из уст Эммы. Эмма качнулась вперед. Медленно, словно давая время передумать или отстраниться. Она накрыла губы Реджины своими. В тот самый момент, когда их губы встретились, по саду пронеслась волна света. Ярчайшая вспышка, белая и золотая, вырвалась из их сплетенных тел и разлилась по всему Сторибруку. Это была магия Истинной Любви, самая светлая, самая сильная магия во всех мирах. Она зажгла фонари на главной улице. Она заставила цветы в саду Реджины раскрыться, несмотря на осень. Она ударила в окна домов, и все, кто видел её, поняли — произошло чудо. Поцелуй длился целую вечность, а когда Эмма медленно отстранилась, её глаза сияли. Реджина тяжело дышала, всё ещё не в силах поверить. — Я всё вспомнила, — прошептала Эмма, и её голос задрожал. Она прижалась лбом ко лбу Реджины. — Я помню всё. Каждую секунду. Помню, как ты стояла на пороге Лофта в то утро. Твои глаза. Помню наше последнее объятие. Помню, как хотела сказать тебе «люблю», но испугалась. И какая же я была дура, Реджина. Какая же я идиотка, что решила уехать. Уехать от всех... от тебя. Ты самое лучшее, что случалось в моей жизни. Реджина всхлипнула. Она, Злая Королева, железная леди, расплакалась, как девчонка. Она обхватила лицо Эммы ладонями, гладила её скулы большими пальцами, стирая дорожки слез. — Я тоже люблю тебя, Эмма, — сказала она, наконец, произнося слова, которые жгли ей душу годами. — Я так сильно тебя люблю. Я чуть не умерла, когда увидела новости. Я не могла дышать. А потом ты забыла меня, и я думала, что сойду с ума. Но я никогда, никогда больше тебя не отпущу. — И не надо, — Эмма улыбнулась, своей прежней, дерзкой, своновской улыбкой. — Я сама теперь никуда не уеду. Даже не мечтай избавиться от меня, мадам мэр. — Я и не мечтаю, — сквозь слезы улыбнулась Реджина. Сторибрук просыпался. Из домов начали выходить люди. Снежка и Дэвид, увидев вспышку, прибежали к особняку и застали свою дочь в объятиях Реджины, живую, здоровую, смеющуюся. Снежка разрыдалась от счастья. Дэвид обнимал их обеих. Новость о возвращении Эммы и их с Реджиной любви разнеслась по городу быстрее лесного пожара. Генри вернулся домой на следующее утро. Он влетел в гостиную особняка Миллс и застал своих матерей спящими на диване. Реджина полулежала, а Эмма устроилась головой у неё на плече. Их руки были переплетены. — Ну наконец-то, — выдохнул Генри, и его губы расплылись в самой широкой улыбке. Он с грохотом поставил рюкзак на пол. — Вы хотя бы знаете, сколько времени вы зря потратили? Эмма приоткрыла один глаз. — О, привет, парень. Не ворчи. У твоей мамы железобетонное упрямство. Мне нужно было время, чтобы его пробить. — Вообще-то это мои слова, — проворчала Реджина, не открывая глаз, но уголки её губ подрагивали от улыбки. — Это ты заставила меня гоняться за тобой через всю страну. — И я бы сделала это снова, — добавила она тише, уже только для Эммы.

Три месяца спустя

Сторибрук готовился к Рождеству. Снег укутал крыши домов, а главная улица сияла гирляндами. В Лофте Прекрасных было шумно и тепло. Эмма и Реджина сидели за большим столом, окруженные семьей. Снежка в сотый раз рассказывала историю их спасения. Дэвид учил Нила собирать лего. Генри, приехавший на каникулы из колледжа, показывал Грейс (которая, кстати, снова жила в городе) фотографии из Нью-Йорка. Реджина взяла бокал с сидром и встала. — Я хочу сказать тост, — объявила она. Все замолчали. — Когда я была Злой Королевой, я и мечтать не могла о том, что однажды у меня будет всё это. Сын, который мной гордится. Семья, которая меня принимает. И женщина, которая смотрит на меня так, будто я — чудо. Эмма закатила глаза, но покраснела. — Три месяца назад я чуть не потеряла тебя, — Реджина посмотрела прямо на неё. — Но я благодарна судьбе за каждую секунду, что мы провели вместе, и за каждую секунду, что нам предстоит. Я люблю тебя, Эмма Свон-Миллс. Да, я сказала это при всех. Привыкай. Эмма встала и подняла свой бокал в ответ. — Знаете, я проехала через всю страну, чтобы сбежать от боли. Но оказалось, что мое лекарство всё это время было здесь, в Сторибруке. Вернее, в этом конкретном человеке. Я тоже тебя люблю, Реджина. И кстати, Свон-Миллс звучит прекрасно. Но давай мы будем просто Миллс. Реджина чуть не выронила бокал. — Ты серьезно? — Я Спасительница, детка. Я всегда серьезна, когда дело касается тебя. В комнате поднялся невообразимый шум. Все кричали, обнимались, поздравляли их. Генри запустил в воздух горсть конфетти, которую, видимо, припас заранее. Когда все немного утихли и сели смотреть рождественское кино, Эмма и Реджина уединились у камина. Они сидели на ковре, тесно прижавшись друг к другу. — Забавно, — сказала Эмма, перебирая пальцы Реджины. — Я должна была разбиться в том самолете. Но я здесь. С тобой. — Магия Истинной Любви сильнее смерти. Это аксиома, Свон. Пора бы уже выучить. — Так значит, всё это было предрешено? Любая из моих глупостей вела меня к тебе? — Определенно, — Реджина чмокнула её в висок. — Так что больше никаких глупостей про «уехать от тебя». Договорились? — Договорились, — Эмма прижалась к ней крепче. — С Рождеством, Джина. — С Рождеством, моя Спасительница. В камине уютно потрескивали дрова. За окном падал тихий снег. А в небе над Сторибруком, там, где совсем недавно сверкнула вспышка Истинной Любви, зажглась особенно яркая рождественская звезда.